Приемлемо

На часах — ровно шесть ноль-ноль. Калифорнийское утро ещё не вступило в свои права, но дом уже жил. А точнее — готовился к жизни под диктатурой одного гения, проснувшегося на полчаса раньше, чтобы — по его словам — "не прибить кого-нибудь в студии на голодный желудок раньше срока". Марк стоял у кухонного острова, босой, в тёмно-серых спортивных штанах от Tom Ford, в чёрной хлопковой футболке, которая чуть прилипала к телу после душа. Волосы были ещё мокрые, тёмные пряди спадали на лоб, и он, чертыхаясь, то и дело откидывал их назад запястьем. Он уже выставил всё, что нужно: яйца, камамбер, мягкий козий сыр, сливки, шпинат, три вида помидоров — черри, зелёные, жёлтые — и, конечно, его личную гордость — чёрную морскую соль с севера Исландии. — Чёрт возьми..., — томно протянула Эмма и медленно облизала губы, — глядя на тебя... Вот так... Это просто кухонная порнография высшего уровня, Коэн... Я думаю, что личная терапия для меня с утра... намного предпочтительнее клиники. — Удобно ли тебе сидеть, любовь моя? — холодно спросил он, не оборачиваясь. — Абсолютно, — лениво протянула Эмма, сидя на высоком стуле у стойки, скрестив ноги и играя волосами. — Это поправимо, — отчеканил он. Звук ножа, вонзившегося в деревянную доску, был пугающе выразителен. — Мы опаздываем, — ответила она с вызовом. — Так что я в полной безопасности от твоего утреннего произвола. — Ты ещё не поняла, как я могу заставить тебя пересмотреть своё поведение и за пять минут? — без эмоций заметил он, — Теперь ешь. И не серди меня. Он взбивал яйца с каплей сливок так яростно, как будто в миске был его исполнительный продюсер вместе со всеми дэдлайнами, добавлял в омлет тончайшие ломтики камамбера, свежий зелёный лук и рубленый эстрагон, а сверху — крошки грецкого ореха. — Пищевой перформанс, достойный Мишленовского театра, — заметила Эмма. Марк уже нарезал овощи с точностью хирурга. Каждый жёлтый помидор был, по ощущениям, личностью из пиар-отдела. Каждый огурец — тем, кто произнес термин "мерч" на совещании. Тыквенные семечки — как метафора секретариата. Салат был не салатом — это был композиционный этюд: микс из овощей, молодого шпината, рукколы,проростков гороха, обжаренных грецких орехов в мёде, тёплой груши на гриле, и нежнейшей заправки из бальзамического уксуса. — Чёрт возьми, — пробормотала Эмма, когда он поставил перед ней тарелку. — Это… Это незаконно. Это слишком вкусно. И слишком сексуально. Особенно когда ты злишься. Он бросил на неё взгляд, от которого обычно замолкали целые съёмочные группы. — Ешь. Молча. — Постараюсь. Как только пойму как жевать и стонать одновременно. Он кивнул с деланным равнодушием. — Признай, Риверс. Я — само совершенство. Она рассмеялась и поцеловала его в щёку, не смотря на сердитое выражение лица. Через пятьдесят минут они будут сидеть в клинике. Через час она сдаст кровь. Через месяц, возможно, начнётся новая глава. Но сейчас… Сейчас — была кухня. Нежное солнце вставало. Воздух пах кофе, жасмином, овощами и щемящей заботой. И была любовь — не мягкая и милая, а такая, от которой щемит сердце. Вкусная. Горькая. Острая. И — настоящая до боли.

***

На часах — 6:37. Машина двигалась по полупустым улицам Лос-Анджелеса. За рулём — кандидат математических и финансовых наук Эмма Риверс Коэн. На пассажирском сидении — дважды лауреат премии Киноакадемии и выдающийся специалист по пассивной агрессии — маэстро Марк Коэн. Эмма вела как обычно уверенно и немного резко. Повороты — с лишним напряжением. Газ — чуть сильнее, чем необходимо. Марк сидел рядом с видом человека, которому вручили ядерный чемоданчик, но забыли сообщить код. — Ты чуть не проскочила поворот, — сухо заметил он. — Я объезжаю пробку, — отозвалась она, сжимая руль. — Слишком поздно. На две секунды. Траектория неустойчива. — А ты слишком раздражаешь меня, чтобы это комментировать. Он хмыкнул, не отрывая взгляда от дороги. — Ты не держишь дистанцию. Переход между полосами резковат. Газ — на эмоциях. Хочу посмотреть в глаза тому, кто выдал тебе водительские права. — Хочешь идти пешком? — Я хочу не умереть. — И не убить, да? — Желательно. Ты у меня в приоритете. Эмма закатила глаза и процедила: — Я сейчас не просто твоя жена, Коэн. Я женщина, у которой ты на пассажирском сиденье. Помни об этом. Из радио заиграла Мадонна — “The Look of Love”, с бархатным эхом восьмидесятых. — Боже, — выдохнула Эмма. — Это песня твоего возраста. — Не оскорбляй Мадонну, Риверс. Это классика. Он усмехнулся: — Никогда бы не поверил, что буду влюблён в наглую, саркастичную женщину с огнём в крови и манерой парковаться через двойную сплошную. — Мы ещё не доехали, но я уже чувствую необходимость в психологической реабилитации после поездки с тобой. — Ты знала, на что шла. — Я думала, ты просто будешь смотреть в окно и психовать молча. — Я так и делаю. Почти.

***

Они ехали дальше. Мадонна пела о взгляде любви. Марк комментировал насколько провально Эмма перестраивается между полосами. Эмма думала о том, как не убить мужа до восьми утра. И всё это почему-то казалось ужасно настоящим. Живым. И даже — слегка успокаивающим — Всё будет нормально, — сказал он наконец. — Конечно, — отозвалась Эмма, не отрывая взгляда от дороги. — У тебя цвет лица лучше, чем вчера. — Это потому, что ты не орал с утра. Они оба улыбнулись. Натянуто. Но по-настоящему. — У тебя есть список вопросов? — спросил он, не поворачивая головы. — Нет. У меня есть список симптомов, аргументов и статистических контраргументов. Я кандидат наук, а не испуганная школьница. — Именно поэтому ты трижды пыталась отменить визит. Она фыркнула. — Знаешь, Коэн, иногда ты бываешь таким… объективно раздражающим. — Спасибо за комплимент. Я сам себя так позиционирую.

***

Клиника встретила их лёгким запахом антисептика, чересчур вежливым секретарём и мягкими креслами цвета персикового йогурта. На стойке их уже ждали. Карточки. Расписания. Анализы. Всё — по протоколу. Доктор Карэн позвала их меньше чем через пять минут. — Всё довольно стандартно, — начала врач спокойно. — В рамках вашего обследования мы просмотрели общий анализ, ферритин, В12, железо, витамины группы D и, как полагается, гормональный профиль. Эмма молчала. Она кивала, как будто принимала экзамен. — Однако. Один показатель требует внимания. AMH — антимюллеров гормон. Его уровень у вас понижен. Марк чуть повернул голову. — Что это значит? — Это один из маркеров овариального резерва. Грубо говоря, колличество яйцеклеток в яичниках, — пояснила Карэн. — Не диагноз, не приговор. Но это сигнал. Это значит, что вероятность спонтанной овуляции понижается. Это не делает беременность невозможной. Но делает её менее вероятной — без дополнительной поддержки. Мы говорим о стимуляции, о более жёстком контроле цикла. И — как часть базового обследования — мы также назначаем спермограмму для вас, мистер Коэн. Это рутинно. Мы уже направили вас в центр женского здоровья и репродуктивную клинику. Они проведут все необходимые анализы и назначат протокол. Марк медленно кивнул. Он даже не сдвинул брови. — Конечно. Эмма сидела. Прямая.Она кивнула, как академик. Профессионально. Чётко. Без истерики. — На данный момент, я бесплодна?, — уточнила она ровным тоном. — Официально, да. Но этот диагноз давным давно не приговор. ЭКО - ваш выход. — Мне известна норма AMH, — сказала она. — Значит, я в пограничной зоне? — Ниже минимального предела, — мягко поправила врач. Доктор Карэн посмотрела на них обоих. — Это не повод для паники. — А возраст? — спросил Марк. — Миссис Коэн всего тридцать лет. Возраст в комплексе с AMH — говорит о том, что окно возможностей ещё открыто, но... времени желательно не терять. Марк кивнул. Бесплодие. Слово, которое он слышал, но о котором никогда не задумывался. Оно было из другого мира. Теперь оно об Эмме. Его Эмме. Она сухо кивнула снова. И только потом — уже в коридоре — Эмма позволила себе резко вздохнуть и закрыть глаза. Ровно на одну секунду.

***

Перед клиникой уже дожидалась чёрная машина с водителем, посланным студией. Марк поправил воротник рубашки — небрежный жест привычки — и оглянулся на жену. Она стояла у их машины, рыжие волосы в тугом пучке, взгляд из под очков холодный и сдержанный. Но пальцы у неё дрожали. Марк подошёл медленно. Без лишних слов. — Мы справимся, — сказал он просто. Именно так, как она любила. Не «всё будет хорошо». А «мы справимся». Он коснулся её лица. Большим пальцем провёл по скуле, задержался у мочки уха так нежно, что она невольно прижалась щекой к его ладони. — Сейчас ты поедешь в колледж. Ты войдёшь в аудиторию. Ты прочтёшь лекцию. Ты ответишь на вопросы. И никто — никто — не заметит ничего. Эмма моргнула, но не отстранилась. — А потом, — продолжал он, уже тише, ниже, — ты приедешь домой. Поужинаешь. Я вернусь поздно, но всё равно буду рядом. И ты будешь на связи со мной. Целый день. Она слабо улыбнулась: — Звучит как инструкция. — Это приказ, миссис Коэн. Он поймал её за подбородок и посмотрел в глаза. Строго и ласково. — Ты не позволяешь себе сломаться и ни на секунду не забываешь, что я с тобой. Поняла меня? На секунду она будто замерла — а потом выдохнула: — Да. — Умница, — сказал он и поцеловал её в висок. — И да. Ты сегодня за рулём — так что веди как математик, а не как ведьма в гонке на метле. Она рассмеялась — неожиданно звонко и Марк шагнул к открытой водителем двери машины.

***

В павильоне жара. Нестерпимая. Не от солнца — от софитов. Горящие прожекторы, расставленные по периметру. Точечный холодный свет, как на допросе. Гул вентиляторов. Жужжание камер. И бесконечный шум CGI-отдела, который следит за зелёными экранами и трекингами. На подвесной конструкции — Эмилия Кларк зафиксирована на стальном каркасе тросами, топлесс, лишь в тончайшем телесном трико с максимальной имитацией обнаженного тела. Она дрожит не от холода, а от усталости, от невозможности уже сориентироваться — где низ, где верх, где заканчивается сцена, и где начинается она. Это — полёт Маргариты. На экране — его пока нет. Но в голове Коэна он уже отснят. До кадра. До последней искры в глазах. Она кружится, выгибается, с метлой в руках, хореография сцены сложная, а вкупе с текстом — на пределе возможностей. Актриса уже не играет. Она молится, чтобы не сорваться. Рядом стоит ассистент с пледом. Спереди — координатор трюков, потный и серый, как цемент. Коэн сидит в глубине тени, в режиссёрском кресле.Глаза —ледяные. Он смотрит на экран. Не моргая. — Дубль шестнадцать, — объявляет оператор. Сцена снова начинается. Эмилия взлетает. Тросы натягиваются. Ветер. Свет. Звук. Она выгибается, как женщина, предающаяся луне. На её лице — экстаз и смерть. — Держи линию бедра! — кто-то из CGI. — Пусть губы работают. Не зажиматься! — это уже рявкает Коэн. Она вздрагивает, но повинуется. Она — Маргарита. Она обнажённая в ночи. Она летит — не к дьяволу, а к настоящей себе. Звук выключается. Вся площадка замерла. Марка все видят только в профиль. Он откидывается в кресле. Складывает пальцы под подбородком. Пауза такая долгая, что воздух в студии кажется выжженным. — Приемлемо. Одно слово. И будто кто-то нажал на стоп-кнопку во вселенной. Ассистенты бросаются вперёд. Эмилию отпускают. Накидывают на плечи плед. Она почти плачет. Почти падает. — Спасибо… — шепчет она. — Спасибо… "Приемлемо" от Коэна — это не просто "можно оставить". Это как получить Оскар на площадке. Это значит — кадр войдёт в фильм. Значит — он не потребует ещё двадцати дублей. Кто-то в углу аплодирует в тишине, но быстро замолкает, поймав взгляд Марка. Он встал. Медленно. Прошёл мимо Эмилии, не касаясь. Только произнёс, как вердикт — и похвалу: — Ты была жертвой. Теперь ты — ведьма. Она кивнула, не способная выговорить ни слова. А он уже повернулся к ассистенту: — Дайте ей минеральную воду без льда и колу. Не диетическую. Потом 30 минут отдыха. Мы продолжим с верхним планом. Ассистент помчался выполнять. Эмилия на дрожащих ногах ушла в гримёрку. Коэн снова посмотрел на экран. На пустой, зеленый фон, где скоро будет ночь, луна и облака. Но в его голове уже был полёт. Уже был кадр. Уже была премия.

***

Эмилия Кларк сидит на краю дивана, всё ещё в халате, волосы парика убраны под сетку, спина опущена. Плечи сведены вперёд, как у человека, который пытается стать меньше, чем он есть. Ее получасовой перерыв подходит к концу. Марк входит без стука. — Встань, — командует спокойно, не спрашивая. Эмилия вздрагивает, но поднимается. Он приближается и становится за спиной. Говорит уже медленно, выверенно, как хирург перед разрезом. — Плечи назад. Её руки непроизвольно идут вверх — он мягко, но уверенно прижимает её предплечья вниз. — Не так. Назад и вниз. Треугольник из ключиц — к небу. Вытяни шею и расслабь челюсть. Он снова кладёт руки ей на плечи. Крупные, тёплые ладони. Давит не сильно — но точно. — Ты ведьма, Кларк. Меньше чем через час станешь королевой бала сатаны. Позвоночник — струна. Копчик — корень. Вся линия тела — как стрела, нацеленная в другую эпоху. Ты не должна выглядеть могущественной. Ты должна перестать делать вид, что ты не можешь уничтожить мир. Эмилия почти не дышит. — Ты держишь себя так, как будто тебе позволили оказаться здесь. Запомни: ты не просишь позволения. Ты берёшь камеру за горло. Ты входишь в кадр не как девочка, которую пригласили. Ты входишь — как женщина, без которой сцена не существует. Это — не Маргарита. Это — ты. Он отходит на шаг. Оценивает. Потом подходит снова. Исправляет наклон подбородка двумя пальцами — уверенно, молча. — Вот так. В этом положении ты стоишь в небе. Ты даже не знаешь, насколько ты прекрасна, когда не пытаешься понравиться. Эмилия почти дрожит. От напряжения, от открытия. От того, что это…работает. Марк кивает. И только теперь — голос мягче. — У тебя осталось пять минут до начала. Лети, Кларк. Не играй полёт. Лети.

***

Марк выключает двигатель ещё в проезде. Не спешит выходить — сидит в темноте машины, уставившись в чёрное стекло. Он чувствует её. Она не спит. Он знает. Её бессонница — теперь и его тоже. Дверь не скрипит. Он как всегда входит беззвучно. Поднимается наверх. Света почти нет. Только мерцание телевизора в спальне. Без звука. На экране — канал о природе. Эмма сидит на кровати в ночной рубашке. Колени к груди. Глаза красные. — Ты плакала? — его голос ниже шёпота. — Нет. — слишком быстро. — Лжёшь. Он снимает свою одежду быстро и методично. Он не торопится, но и не медлит. — Сними это. — короткий взгляд на её рубашку. — Марк… — шепчет она. — Я сказал: сними. Она подчиняется. Медленно. Как в замедленной съёмке. Секунда — и она уже перед ним только в трусиках. Слишком тонких, слишком наивных. Он приближается. — Встань на четвереньки. Она не спрашивает зачем. Просто подчиняется. Потому что знает — с ним иначе нельзя. Не сегодня. — Ниже. Локти на кровать. Спина прямая. Прогнись в талии. Я хочу видеть тебя. Он отходит на шаг. Смотрит. Как хищник. — Вот теперь — прекрасно. Это не поза покорности, Эмма. Это поза, в которой ты принимаешь силу. И просишь ещё. Она тихо вскрикивает от звука и тона его голоса. Он медленно стягивает с неё трусики. Не торопясь. Снимает свое собственное бельё. — Раздвинь ноги шире. Я тебя не спрашиваю. Я тебе приказываю. Он встаёт на колени за ней. Его ладонь скользит по позвоночнику вниз пока не ложится на поясницу. Надавливает. — Вот так. Почувствуй, как ты принадлежишь мне. Не только разумом. Твоим телом. Твоим страхом. Твоим желанием. Она стонет. Он в неё ещё не вошёл — но она уже в нём. В его ритме. В его диктовке. — Я выберу, в какой позе ты будешь кончать сегодня. И ты поблагодаришь меня за каждую секунду. Он входит резко. Но точно. Не разрушая — завоёвывая. — Ты чувствуешь? Это — контроль. Это — дом. Это — я. Он меняет угол. Берёт её за волосы — тянет назад, заставляя выгнуться ещё сильнее. Одна рука ласкает соски обеих ее грудей, пальцы второй играют с клитором. Её стоны взрываются в подушке и глушатся тканью. Он не даёт передышки — поворачивает её. Быстро, но без суеты. — На спину. Колени к груди. Смотри на меня. Не закрывай глаза. Она повинуется, и он входит снова. Мощно. Властно. — Хорошая девочка. Сильная. Моя. Он держит темп, пока она не вскрикивает — не от боли, а от освобождения. Он чувствует, как она сжимается вокруг него — и не отпускает. Она выгибается под ним — напряжённая, уже на грани, уже почти… — Нет, — глухо рычит он у самого её уха. — Ты не кончаешь, пока я не разрешу. Её тело трясёт от желания, но он сжимает её бёдра сильнее, вбивается глубже — и всё ещё держит контроль. Его руки на её запястьях, её ноги — высоко, как он приказал. Ни капли нежности в моменте, но столько силы, что её собственное имя кажется слишком мягким для этой реальности. — Марк… — всхлип. Почти мольба. Почти протест. — Я знаю. Я чувствую. Но ты подождёшь. Ты принадлежишь мне не только тогда, когда лежишь красиво. А когда слушаешь. Повинуешься. Сдерживаешься. Он сбавляет темп, чтобы довести её до безумия. Умышленно. Жестоко. И невероятно точно. — Дыши. Только дыши. Я хочу, чтобы ты могла быть в этом состоянии столько, сколько я решу. Ты в моей власти. Ты доверяешь мне? — Да… — Тогда терпи. Он наклоняется, губы касаются её щеки, а рука скользит по нежной груди. — Почувствуй себя. На грани. На пределе. Но не переступай. Не без меня. Она извивается, но он удерживает её, как дирижёр удерживает оркестр от финальной ноты. В этом танце — он ведёт. И она знает: именно в этом его любовь. — Теперь… смотри на меня. Она смотрит. В глаза. Пронзительные, чёрные, строгие, полные желания и власти. Он входит снова. Глубоко, мощно, жестко. — Сейчас. Сейчас ты можешь. Она кричит. Без слов. Без воздуха. Сливаясь с ним в одном взрыве. — Хорошая девочка… — шепчет он, не замедляясь, пока сам не достигает вершины, срываясь с ней в одну бездну. Он остаётся в ней. Обнимает крепко. Целует в висок. Сердца бьются в такт.

***

Она лежит на нём — разгорячённая, обессиленная, разбитая и целая одновременно. Щекой на его груди, как будто только там она и может дышать. Его ладони на её спине. Большая рука скользит вверх-вниз, успокаивая, будто считывает каждый мускул, каждый отголосок того, что только что произошло. — Я здесь. Всё хорошо, — шепчет он, почти беззвучно. И целует в висок — долго, не отрываясь, как будто хочет запомнить её вкус не губами, а душой. Её пальцы всё ещё дрожат. Он берет одну руку в свою — и прижимает к губам. — Ты самая любимая на свете женщина, — говорит почти с укором. Почти с изумлением. Она не отвечает. Только дышит глубоко, ровно. Уже не говорит — просто чувствует. Позволяет. Он отодвигает сбившуюся прядь с её лица, заправляет за ухо. Ещё поцелуи — в висок, в щеку, в лоб. Очень медленно. С невыразимой бережностью. Как будто не просто женщина в его руках, а ответ на молитву, которую он сам никогда не осмеливался произнести. — Засыпай, — шепчет он. — Я рядом. Я держу тебя. Всю. Всегда. Он аккуратно укладывает её поудобнее на своей груди, обнимает обеими руками, прижимая так, как будто весь мир теперь вне этого кокона — их постели, их дыхания, их тел. Гладит по голове и плечам. Она шепчет уже сквозь сон: — Я люблю тебя... Он улыбается, не отвечая. Просто дышит её волосами. Густыми, спутанными после их безумия. Вдыхает их, как самый дорогой аромат. И засыпает сам, не выпуская ее из объятий.