Бог без комплексов

Съёмочный день (или уже вечер, ночь?...) у Марка в разгаре. Жаркий павильон, черные камеры, свет в лицо, костюмеры нервно проверяют реквизит в последний раз перед командой "мотор". Сегодня начались съёмки эпизода великого бала. Градус напряжения — зашкаливающий. Перерыв пятнадцать минут. Актёры шепчутся в углу, ассистенты в телефонах, кто-то из горячих блогеров делает селфи — «на съёмках у Коэна. Без подробностей». И Марк видит это краем глаза — и застывает. Сжимает папку в руке так, что хрустит переплёт. Он поворачивается к ним. Не орёт сразу — сначала этот ледяной взгляд. Тот самый, который может прожечь без единого слова. Обводит этим самым взглядом массовку. Второстепенный состав. И основой. Произносит ровно, глухо, но слышно каждому, потому что замолкают все: — Смотрите-ка… Мои гении...Мои ...звёзды… Вы пришли сюда позировать для инсты?! Кто-то бормочет что-то под нос — «Да мы просто…». Марка не устраиваает «просто». И вот тогда — взрыв. Он швыряет папку в стену, идёт к ним медленно, и заполняет пространство павильона. Марк рычит, но каждое слово отточено: — Я не для того ращу вас, придурки, чтобы вы позировали для лайков! Не для того я своё горло рву сутками, чтобы вы продавали себя в сторис, как дешёвый глянец! Он останавливается в шаге от Ренона, от Билла, от Дэниэла — каждый знает, что сейчас может прилететь любому. Коэн почти орёт отрывисто, с ненавистью, но в этой ненависти — парадоксальная вера в них: — Вы здесь служите искусству кино!Оставляете свою душу! И если вам нечего дать, кроме своих грёбаных фильтров — катитесь к чёрту! Сейчас!! Он замолкает. Павильон звенит от тишины — даже камеры не щёлкают. Никто не двигается. Все смотрят на него так, будто увидели не человека, а бога войны. А он вдруг хрипло усмехается, отходит на пару шагов, поднимает руку и щёлкает пальцами: — Телефоны — убрать. Касается всех на площадке. Вы меня слышали. Не в карманы, а в локеры! Народ засуетился. Приказ исполнен мгновенно. — Свет. Грим поправить Сцена — с начала. И никто не смеет больше даже думать о телефоне.

***

Следующий перерыв в два часа. Но — не для Коэна. У него в кабинете на длинном столе — раскадровки, схемы, ноутбуки, чашки с холодным кофе и остатки нервной системы отдела спецэффектов. В углу — Стив, двадцать шесть лет, заучка в очках, ассистент спецэффектов который три ночи не спал и сейчас решает, жить или погибнуть героем. Он выбирает второй вариант и, набирая храбрость, обращается к Марку: — Сэр, мы подумали, что... можно добавить вспышки адского пламени — рандомно, асимметрично... сквозь пол, стены... Пауза. Марк поднимает глаза. Медленно. Очень медленно. Стив продолжает уже тише, чувствуя, как волна ужаса подступает: —...и... немного пиротехники. (ещё тише) — ...и порывы урагана... чтобы создать атмосферу хаоса. Тишина. Очень. Долгая. Тишина. Марк не повышает голоса вообще. Почти шепчет: — Адское пламя…На балу у сатаны...гениально. Революционно! — и бьёт кулаком по столу —вы хотите, чтобы публика смотрела только на... спецэффекты? Стив, который уже жалел, что вызвался ответил шёпотом: — Н-нет, сэр… Марк резко обернулся: — Вы все сейчас идёте вон. Через три часа принесёте мне новую концепцию. Без вспышек. Без ураганов. Сдержанно. Элегантно. Академически точно. Если я хотя бы увижу ещё один кадр CGI-трэша, вы полетите не в вымышленный ад, а в судебный. С моими адвокатами. За профессиональное несоответствие. Это ещё хуже. Поняли? — Да, сэр. — это прозвучало хором как в армии. — Свободны. И закройте дверь. С той стороны.

***

Он сам монтирует трейлер. Кадр за кадром. Сценарий у него в голове. Музыка — в крови. Никаких помощников. Только маэстро и его искусство. Он бормочет, сам не замечая, что вслух: — Мы покажем им. Не спецэффекты. Истину.

***

Марк всё ещё в студии. Не звонил с утра. Не писал. Не успел. Не потому что не хотел — потому что не успевал дышать. Эмма стоит у окна. Смотрит в темноту. Пишет сообщение. Долго. Стирает. Пишет другое. Отправляет: “Всё хорошо. Просто устала.” Пауза. Она видит, что сообщение прочитано. Но ответа нет. А потом, спустя десять минут: “Прости. Утром буду дома. Я тебя слышу. Я тебя люблю.” И этого… почти достаточно.

***

Он открыл дверь своим ключом. Тихо. Почти на цыпочках. У него за спиной — тридцать шесть часов без сна, шесть утверждённых монтажных блоков, три встречи с инвесторами, один сорванный голос, и ни одной секунды на неё. А сейчас — она. Гостиная залита полумраком. Книжные полки вздымаются по стенам до самого потолка. Золотые буквы на корешках романов ловят свет уличного фонаря. Здесь пахнет бумагой, её парфюмом, и чуть-чуть усталостью. На диване — Эмма. Скручена в плед, уткнувшись лицом в подушку. Одна нога свесилась вниз, чулки не сняты. На кофейном столике — недопитый чай и её очки. Подбородок опирается на раскрытую книгу — «Уравнения хаоса и другие любовные истории». Он опускается на колени. Осторожно. Почти как в храме. Взгляд скользит по её щеке, по запястью. Грудь поднимается и опускается ровно. Глаза закрыты. Она даже во сне напряжена. Он хочет её разбудить. Поднять. Перенести в спальню. Дать нормальную подушку, воды. Но рука, уже протянутая к её плечу — останавливается. "А что, если... просто минуту?..." Он садится на край дивана. Потом — ложится рядом с женой. Неудобно. Угол впивается в рёбра. Её волосы падают ему на лицо. Она тянется к нему во сне. Не просыпаясь. Не зная. Но доверяя. И он сдается. Расслабляется всем телом. Плечи опускаются. Лоб касается её виска. Впервые за три дня он чувствует, как снова дышит.

***

Эмма просыпается первой ровно в семь часов. Её спина прижата к его груди. Его рука крепко держит её за талию. Марк спит. Глубоко. Без звука. Он даже не снял часы. Пиджак скомкан на полу. Его лицо рядом. Усталое, но спокойное. Она прижимается крепче. И впервые за несколько дней— не плачет, проснувшись потому что анализ отрицательный. "А чего ты хотела, Риверс? Чтобы у тебя хоть что-то нормально получилось?" Рыдания всё—таки подступают к горлу.

***

Позже Эмма находит мужа в домашнем спортзале: белая майка промокла на груди, волосы чуть влажные от пота. Он работает в тишине, ритмично, методично, будто выжимает из себя остатки усталости. Плечи, бицепсы, грудь — движутся в такт его дыханию, как хорошо отлаженный механизм. Марк Коэн, бог деталей, перфекционист, её кошмар и любовь всей её жизни... Она молча прислоняется к дверному косяку. В пижаме, с кофейной кружкой в руках. Лицо всё ещё нежное, утреннее, но взгляд уже острый. — Ты в курсе, что даже штанга тебя боится? — лениво произносит она. — Потому что я умею правильно договариваться и с металлом. В отличие от некоторых. Он ставит гантели на место. Подходит к ней, приподнимает подбородок пальцем. — Доброе утро, Риверс. — Не такое уж и доброе. — она отпивает кофе. — Мне пришло письмо от организаторов твоего награждения на церемонии "Почетный доктор наук в Калифорнийском Университете." Honoris causa. — она говорит как будто это проклятье. — У них там банкет, танцы, сцена, камера, свет, фанфары... и я падаю в обморок. Всё, как ты любишь. Он только смотрит на неё, почти не дыша. Потом хмыкает: — Ты драматизируешь. — Я — математик. Мы не драматизируем, мы анализируем катастрофу заранее. — Ты будешь блистать. — Я споткнусь на лестнице, напугаю ректора, скажу что-то ужасное и стану мемом. Он молчит. Подходит ближе. — Боишься? — Угу. — Не хочешь? — Совсем. — А если я рядом? — ...Чуть меньше. Но всё равно не хочу. Возьми лучше эскортницу. Он выдыхает. Потом резко — без предупреждения — берёт её за руку. — Иди сюда. — Куда? — Учиться танцевать. — Сейчас?! В твоём спортзале?! В пижаме?! — Лучше, чем в бальном зале перед сотней камер. Honoris Causa — это только начало. У нас впереди ещё премьера, Оскар, Канны... Он тянет её к себе. Она сопротивляется, но не по-настоящему. — Марк, я не умею танцевать. — Тебе это кажется. — Я реально не умею. — Ты умеешь двигаться. А дальше — вопрос доверия. Он берёт её за талию, другую руку — в свою. Его ладони уверенные, сильные. — Дай мне вести. — Как всегда? — Именно. Он держит её правильно. Вытягивает ей локоть. Ставит ступни. Подправляет осанку. Настоящий инструктор. Настоящий деспот. — Спина. Прямая. Голову не опускай. — Я не балерина, Марк. — Я режиссёр. Делай, как говорю. — Ты сукин сын, у которого всё получается! — выпаливает она, сбившись на повороте и наступив ему на носок. Он усмехается. Почти нежно. — Это часть моей профессии. База классической хореографии. Двухгодичный курс, который вела сама Мелани ЛаПатэн. Мне за это дали диплом. Когда-то. Не отвлекайся. — Ты умеешь всё. Это бесит. — Я гений. Привыкай. Ещё раз. — Ты маньяк. — Ага. И счёт: раз-два-три, раз-два-три… Она спотыкается. Матерится. Громко. Цветисто. Он не моргает. — Лексикон преподавателя колледжа. Браво. Повтори шаг. Он резко притягивает её ближе, крепче берёт за талию. Она чуть теряет равновесие. Он ловит. Не даёт упасть. — Чувствуешь? Это — вальс. Это — я. — Звучит как угроза. — Это — обещание. — Ты действительно больной на всю голову. — Только по диагонали. Повторим с начала. Раз-два-три… И они снова идут. Эмма не успевает . Он подхватывает и делает классический перенос через талию. Она нарочно злит его — он хохочет. — Ты держишь меня слишком крепко. — Ты слишком упрямая. — Ты можешь не командовать в каждой детали?! — Не могу. И ещё раз: левую ногу — туда. — Я сейчас уйду. — Уйдёшь — будешь танцевать с продюсером на банкете без права отказаться. По протоколу. — О БОЖЕ. Танцуй, Марк. Танцуй. Только не это. — Вот видишь. Я умею мотивировать. Она замирает. — Марк… — Ммм? — Спасибо. — За танец? — За то, что меня терпишь. Он нежно усмехается. — Ты — моя Риверс. Я тебя не терплю. Я тебя люблю. Она снова сбивается с ритма. — Ну-ка, считай в уме! Риверс, ты математик или мимо проходила? Она злобно щурится, всё ещё пытаясь удержать равновесие на повороте: — Я считаю, как подставлю тебе подножку в прямом эфире и ты растянешься на паркете, а потом я запишу тебя на кастинг «Танцев со звёздами». Шлёп! — Ай! — Она вскидывает голову, ошарашенная. — Ты что, идиот?! Он смотрит на неё с самым холодным, самодовольным выражением на лице: — Нет, я режиссёр. А ты — моя вредная жена. Она бьёт его в грудь кулаком. Не больно, но весьма театрально. Он улыбается. Поворачивает её на счёт: — Раз-два-три, раз-два-три… — Ты невозможный. — А ты — моя невозможность. И всё равно двигаешься.

***

Он делает шаг к колонке, с дьявольской ухмылкой нажимает play. Первые ноты — узнаваемые до дрожи. "The Time of My Life." Эмма, едва услышав вступление, вскидывает руки как щит: — О, нет. — О, да... — ухмыляется Марк, уже идя к ней, как палач с приговором, написанным на виниле. — Я это... ни за что! — Ты это — абсолютно. А теперь положи мне руки на плечи. — Ты маньяк. — Я — профессионал. А тебе сейчас предстоит сцена века. Вставай. — Марк, я сломаю тебе спину! — Не получится. Моя спина сделана в Швейцарии, как хронометр. А ты — всего лишь сотня костей, сотня эмоций и ни одного шанса уйти от поддержки. Он делает шаг назад, расставляя руки. Она — стоит. Потом, со злым лицом, как школьница перед контрольной, бормочет: — Я тебя ненавижу. — Отлично. Это поможет с импульсом. И она подчиняется. Ноги — как будто не её. Сердце — в пятки. В ушах — этот припев, который теперь уже их. И Марк — ловит. Мягко. Уверенно. Чисто. Как будто она — всегда была его сценическим партнёром. — Вот так, — говорит он, поворачивается с Эммой на своей талии — Вот ты и летишь, Риверс. Всё-таки ты — моя «грязная танцовщица». — Ты придурок, Коэн! — А ты только что взлетела. Пауза. Он опускает её медленно, даже нежно. — Ты не завалил ни одного экзамена в жизни? — спрашивает она, тяжело дыша, отступая на шаг, пока музыка ещё играет где-то позади, как сердцебиение сцены, что не кончается. Он усмехается, бросая короткий взгляд через плечо, будто вспоминая собственную биографию, как сюжет фильма, где не было места провалам. — Ни разу. Не забывай, что в нормальную школу я попал в десять лет. — Ты в курсе, что у тебя комплекс бога? — выдыхает Эмма, запутываясь в шаге, снова наступая ему на носок, снова сбиваясь с ритма. — с перфекционизмом и с этой твоей «режиссёрской рукой господней кары» — всё в комплекте. Марк не моргнув отвечает, как будто давно ждал этого: — Нет. Я просто бог без комплексов. Пауза. Дыхание. Близость. Пальцы на её спине. Лёгкий пот. Её щека касается его груди. — Я всё равно не хочу на все эти приёмы. Не хочу наряды. Не хочу красные дорожки. — Тебе и не нужно хотеть. Нужно только, чтобы я был рядом. — Ты будешь рядом? — Всегда. Даже если ты будешь танцевать как… бухгалтер. — Твою ж... — Риверс. Не нарывайся, — в голосе Марка появляется ленивое предупреждение — А то будешь делать plié и relevé час подряд. С голой задницей. Перед зеркалом. Он щёлкает пальцами — строго, музыкально. — Ты извращенец. Он смотрит на неё с выражением полного одобрения. — О, ты заметила. Поздравляю. Пауза. — Я уж думал, ты потеряла свою математическую интуицию. —Заткнись. Она вспотела. Она злится. Она возбуждена. Всё в ней дрожит. И это только от его взгляда. — Нет. Сегодня — я говорю. Ты слушаешь. Он подходит вплотную, кладёт руки ей на талию, мягко, но с явным правом. — Relevé. И держи баланс. Иначе упадёшь. Прямо в мои руки. Хотя... это неплохая идея. Она спотыкается — он тут же ловит. Поворачивает её к себе. — Вот. Так. Идеально. Марк толкает её назад, на тренажёрный коврик. Медленно. Глядя в глаза. — Сейчас ты больше не партнёрша. Сейчас — моя. Он опускается рядом. Расстёгивает её пижамную рубашку. Стягивает с плеч. — Ты потная. Горячая. Я довёл тебя до этого? — Да. Ты — ублюдок. — Значит, я делаю что-то правильно. Он стягивает с неё лосины, целует внутреннюю поверхность бедра — хищно. Она уже не двигается, только сжимает пальцы в коврик. — Хочешь продолжать сопротивляться? — Хочу, чтобы ты трахнул меня так, чтобы стены спортзала рухнули. — Это была команда, Риверс? Он не даёт ей времени ответить. Переворачивает. Прижимает её бедро к полу. Вторая рука на её запястьях. Дыхание становится хриплым. Она изгибается навстречу.

***

Когда все заканчивается, Эмма сидит на скамье у стены спортзала, волосы растрепались, футболка его, на два размера больше, сползла с плеча. Она наблюдает, как он проверяет настройки света на потолке — да-да, в домашнем спортзале есть правильный свет. Потому что он — Марк Коэн. Всё должно быть правильно. Даже хрена с два кому понятный свет на перекладине. — Я теперь не смогу смотреть, как ты работаешь с актрисами, — говорит она лениво. Он замирает. — Что? — голос плоский. — Ну, мало ли. Молодые, стройные... пластичные... ты же на репетициях к ним прикасаешься... — Риверс, — тихо. — Я сейчас тебя убью. — А если одна из них скажет "Маэстро, мне нужна помощь с мотивацией..." Он медленно поворачивается. — Ты. Сказала. Что? — Я пошутииилаааа... — она уже смеётся, но он приближается. — Ты хочешь поговорить о моём профессионализме? — голос — сталь с хрипотцой. — Нет, я хочу услышать, как ты рычишь от ярости, потому что это горячо, — дерзит она. И вот он хватает её за запястье. Разворачивает. — Хотеть актрису?! Это же... грязно. Это омерзительно. Это... это как трахнуть собственный фильм! — А если у фильма большая грудь? ШЛЁП! Она взвизгивает. Не от боли — от шока. — Ай!! — Не перебивай, я возмущён! Ты меня уничтожила морально! — ещё один шлепок. — Я — режиссёр! Это святое! Я ставлю, я создаю сценарий, я репетирую, я строю кадр! ШЛЁП! — Я не испытываю желания к своим же проектам, ясно тебе?! Она уже хохочет в голос, хотя пытается увернуться. Он поднимает её как кошку, сажает на брусья. — Марк, ты ненормальный! — Я — профессионал. Ты —извращенка. А теперь сиди. Обдумывай своё поведение. Напишешь мне объяснительную "почему режиссеру нельзя хотеть актрис." — Потому что актрисы не умеют так тебя дразнить? Он закидывает голову. Вздыхает. — Господи, за что мне это счастье... — Это расплата. Он целует её резко, с силой, удерживая лицо в ладонях. Ей жарко. Невыносимо. Воспоминание об этом тепле будут ее греть и завтра в холодной лаборатории гинекологического центра, когда Марк снова уйдет в работу с головой, а она будет ждать телефонного звонка с результатами анализов.