Всё , что у нас было

Утро началось с того, что Эмма, даже не открывая глаз, пошевелила руками — и тут же поняла, что запястья у неё снова связаны, а она полностью обнажена. Галстук Армани, тот самый, что вчера был на красной дорожке, снова служил совершенно иной цели. — Серьёзно, Коэн? — она перевернулась на живот, болтая ногами в воздухе. — Ты реально с утра притащил в постель дизайнерский гламур, чтобы превратить его в наручники? Марк, сидевший на краю кровати, хмуро завязывая пояс на спортивных брюках, даже не обернулся. — Гламур — это для фотографов. Для тебя это инструмент дисциплины. И вчера ты не жаловалась. Она тихо фыркнула. — Знаешь, по-моему, это оскорбление памяти Диора и Армани одновременно. — Риверс, — его голос был низким и опасно спокойным, — молчи и жди завтрак. Она вытянулась на кровати и подмигнула, когда он поймал её взгляд. — Если там нет десерта, я официально подам жалобу в комитет по правам женщин. — Десерт? — он вскинул брови. — Кто сказал, что ты его вообще получишь, учитывая твоё поведение? — Я в отпуске, в Каннах, и вчера мой муж получил «Золотую Пальмовую Ветвь». Это значит, что я заслужила как минимум целый шоколадный торт на завтрак. — Единственное, что ты заслужила, Риверс — это получить по заднице ещё до завтрака, — рявкнул он и ушёл в прихожую, где вежливо ждал поднос. Марк вернулся, неся завтрак: омлет, ломтики свежего багета, варенье, масло, мёд, ягоды, круасаны и шоколадное фондю. Он поставил всё на столик у кровати и посмотрел на неё сверху вниз, хищно ухмыляясь. — Я готовлю намного лучше, но сейчас ты все равно ешь у меня с рук. Как хорошая девочка. Эмма надула губы, выставив связанные запястья вперёд. — Коэн, ты издеваешься. — Вот именно. — Он отломил кусочек багета и поднёс к её губам. — Открой рот. Она нарочно тянула время, облизывая крошки с его пальцев. Её язык едва касался кожи, но Марк почувствовал, как по спине пробежала дрожь. — Ты же понимаешь, что я всё равно буду действовать тебе на нервы так, что ты захочешь утопить свою статуэтку в море? — прошептала она. — Или я захочу утопить тебя. — Я требую десерт немедленно. Он замер, потом медленно наклонился к её уху. — Десерт будет вечером. Если будешь себя хорошо вести. — Проблема в том, что я сегодня не собираюсь вести себя хорошо, — она хмыкнула и больно прикусила его палец. Его рука молниеносно опустилась на её бедро, оставив яркий отпечаток. Эмма взвизгнула — и сама же ощутила, как от этого шлепка кровь хлынула к щекам и между бёдер. — Не усугубляй, Риверс, — сказал Марк ровным голосом. Он протянул ей клубнику, обмакнутую в шоколад. Она взяла её губами — но вместо того, чтобы проглотить, уронила каплю густого соуса прямо себе на левую грудь. — Ой… какая жалость, — протянула она нарочито невинно. — Я нечаянно. Почти. Его взгляд стал тяжёлым. Он медленно стёр каплю пальцем и поднёс ей к губам. — Оближи. Она подчинилась. Марк взял чернику и обмакнул в шоколад: — Открой рот, — приказал он, глядя ей прямо в глаза. Эмма приоткрыла губы, но вместо того, чтобы принять ягоду, снова провела кончиком языка по его пальцам. Шоколад растянулся тонкой нитью, и она с довольным мурчанием слизнула её, чувствуя как у него перехватило дыхание. — Вкусно, — прошептала она. — Но, знаешь, можно и лучше. Он прищурился. Взял клубнику, положил себе в рот и резко наклонился к ней. Их губы встретились, кисловатый сок смешался с поцелуем. Она застонала и тут же прикусила его губу, дерзко, снова до боли. — Риверс… — прорычал он, хватая её за подбородок. — Ты нарываешься. — Я завтракаю, — невинно улыбнулась она. Но её дыхание было рваным, а колени дрожали. Он вложил ей в рот кусочек круассана с каплей мёда, удерживая поцелуй, пока мёд стекал на её подбородок. Потом слизнул его сам — медленно, жадно. Эмма выгнулась, почти мурлыча: — Это уже похоже на десерт… — Нет, Риверс, — он снова коснулся её рта своим. — Это только начало. И в его голосе было такое обещание, что у неё перехватило дыхание.

***

Марк поднял её на руки. Галстук на запястьях туго держал, и Эмма, смеясь и протестуя, всё же уткнулась лбом в его плечо. — Куда ты меня тащишь, монстр? — её голос дрожал от предвкушения. — Воспитывать, — холодно сказал он, распахнув дверь в ванную комнату. Он включил душ на полную мощность — струи ударили в кафель, поднимая облака пара. — Марк… — в её голосе смешались вызов и трепет. Он развернул её лицом к стене и поднял руки, фиксируя их на держателе душа. Галстук туго впился в запястья, и теперь она могла только слегка дёрнуть плечами, но не больше. — Ну вот, — его ладонь скользнула по её позвоночнику вниз, к пояснице. — Так мне больше нравится. Эмма попыталась повернуться, но горячая вода уже стекала по её телу, делая кожу скользкой и чувствительной. Она зажмурилась, но улыбка не сходила с губ. — Ты думаешь, это укротит меня? — Я знаю, что укротит, — его голос был низким, вкрадчивым. — Желание. Его руки скользнули по её бёдрам, сжимая, проверяя, как она дрожит. Она выгнулась, уткнулась лбом в холодный кафель, пытаясь отстраниться из упрямства. Пар смешался с её прерывистым дыханием. — Ты всё ещё думаешь, что у тебя есть право диктовать условия? — сказал он прямо ей в ухо, яростно лаская его языком. — Какая прелесть. Я позволю тебе верить в это еще... секунды три. Марк обхватил её груди, играя с сосками, чувствуя как они отзываются на его прикосновения и твердеют. Он прикусил её шею и Эмма дернулась в путах и это только раззадорило его сильнее и он ужесточил ласки. Она застонала громче. Вода заглушила её крик. — Кричи громче, Риверс — его голос был глухим, полным желания. — Может, тебя кто-то и услышит. Её смех и стоны сливались с шумом воды. И когда она выгнулась до предела, он прильнул к её губам, не отрывая рук от её грудей и лона, и заставил её утонуть в яростном поцелуе. — Марк… — её голос сорвался на стон. — Тихо, Риверс, — его пальцы крепко вцепились в её бёдра. — С этого момента — ещё одно слово — и я буду решать, когда ты можешь вдохнуть. Сегодня я щедрый, но не испытывай удачу. Марк коленом развёл её бёдра, прижал всем телом к стене и вошёл так резко, что она вскрикнула. — Попроси, — его голос был глухим, властным. Пальцы играли с клитором, удерживая Эмму на переделе, но не позволяя достичь оргазма. Она мотнула головой, упрямо прикусывая губу. — Проси! — его ладонь резко хлестнула по её ягодице. Она ахнула, вжимаясь в стену, и прошептала: — Пожалуйста… Марк… Он рванул её к себе, и в этот миг воздух вырвался из её лёгких — стон, крик, всё смешалось. Вода лилась по их телам, горячая и ледяная одновременно. Он двигался в ней размашисто и глубоко, задавая темп, от которого у неё перехватывало дыхание. — Ты моя. Даже, когда решаешь сопротивляться. — шептал он ей в волосы. — Особенно — тогда. — Всегда… — выдохнула она, и её тело выгнулось в конвульсиях. Она кричала, тонувшая в шуме душа, в его голосе, в собственном безумии. Мир сузился до точки: вода, кафель, его тело в её теле. Марк держал её крепко, не давая ни секунды передышки, пока её крики не сорвались в прерывистый стон. Он сам достиг пика следом, обжигая её дыханием, вжимаясь в спину, сдерживая дрожь наслаждения в собственном теле. Они стояли так, в паре и воде, а весь мир замер. Он развязал галстук, и её руки бессильно упали ему на грудь. Он поймал их, прижал к сердцу. — Вот теперь… десерт, — прошептал он хрипло, коснувшись её мокрых запястий губами. Она рассмеялась сквозь слёзы и стоны, обессиленная, но счастливая.

***

Они вернулись в спальню номера, мокрые, будто вышли из шторма, и рухнули на кровать прямо поверх покрывала. Эмма уткнулась лбом в его грудь, переводя дыхание. Марк откинулся на подушки, ласково проводя пальцами по её волосам. — Убил, — простонала она. — Даже не физически. Ты меня морально уничтожил. — Отлично, — хмыкнул он. — Именно в этом и был план. Она приподняла голову и посмотрела на него сквозь влажные пряди. — И что теперь, Маэстро? Когда ты достиг всего, что можно и перестанешь мучить бедную жену, чем займёшься? Он задумался, глядя в потолок. Голос стал спокойнее, деловой: — У нас есть год. До полной передачи студии холдингу. До мая следующего года всё формально на мне. Контракты, показы, фестивали… вся эта бюрократическая симфония, которой я обязан дирижировать ещё год. После чего они получат бренд, а я — тишину. Надеюсь. — А пока? — она провела пальцем по его ключице. — Пока — мы делаем вид, что всё идёт как обычно. Студия продолжает работать. Моя задача — держать её в идеальном состоянии, чтобы к моменту передачи никто не мог сказать, что я сдал позиции. Эмма прищурилась: — То есть ты ещё целый год будешь мучить свою команду перфекционизмом. — Разумеется, — сухо усмехнулся он. — А в сентябре я вступаю в должность на кафедре Калифорнийского Университета. Она подняла брови: — Ты всё-таки окончательно решился? — Да, — он провёл ладонью по её щеке. — . Лекции, пары, семинары, зачёты и сессии. Твоя стихия, Риверс. Только в гуманитарной области. Я собираюсь построить программу, которая переживёт меня. Студенты будут учиться на моих ошибках и моих победах. — И, конечно, ты собираешься держать их в страхе, как актёров на съёмочной площадке, — поддразнила она. Марк прищурился, его губы тронула знакомая хищная улыбка: — В страхе и в восторге. Я умею их комбинировать. Она рассмеялась и снова уткнулась в его грудь. — Бедные дети. Они ещё не знают, что в сентябре у них начнётся ад,замаскированный под курс «основы сценических искусств и драматургии». — Пусть учатся сразу правильно, — сказал он серьёзно, но глаза его оставались мягкими. Эмма вздохнула и закрыла глаза. — Знаешь, если бы кто-то сказал мне несколько лет назад, что я буду лежать голая рядом с тобой и слушать твой бизнес-план, я бы решила, что это худший сценарий из всех. Я ведь обещала себе, что ни за что в жизни не буду встречаться с селебрити, когда пришла работать в банк... — А сейчас? — спросил он, наклонившись ближе. Она улыбнулась, не открывая глаз: — А сейчас это мой любимый сериал. — Меня бесят сериалы. — А бесить тебя — моё любимое занятие. Так что всё идёт по плану. Он тихо рассмеялся, обнял её и прижал к себе, а на столике у окна в мягком утреннем свете всё так же стояла «Золотая пальмовая ветвь» — символ конца одной жизни и начала другой.

***

Эмма перевернулась на бок, положив подбородок ему на грудь. — Знаешь, я очень скучаю по преподаванию, — сказала она задумчиво. — По таблицам, доске, студентам... Марк помолчал и сказал: — Я уже внёс в свои учебные планы. обязательную посещаемость. Эссе — раз в две недели. Список литературы — минимум тридцать названий. И, если телефон зазвонит во время моей лекции… — он выдержал паузу и прищурился. — Неуд автоматом. Эмма округлила глаза: — Уж больно ты суровый препод, доктор Коэн. Тебе дай волю — ты будешь держать розги в углу класса. Он чуть склонил голову, и уголки губ дрогнули в ухмылке: — А это вариант? — Нет! — воскликнула она, захохотав. — Жаль… — тихо сказал он с той самой фирменной иронией, от которой у неё пробежал холодок по коже. Она прыснула в подушку, не в силах сдержать смех. — Господи, Марк. Ты же будешь их пугать до дрожи. — Отлично, — он потянулся к её губам. — Пусть учатся с самого начала: искусство — это боль и дисциплина. — Жить с тобой — тоже искусство, — поддразнила она и поцеловала его первой.

***

Эмма нежилась на шезлонге на балконе, подставив лицо утреннему солнцу, и лениво листала журнал. Внутри номера Марк уже был почти готов: чёрная рубашка сидела идеально, дизайнерские тёмные джинсы и лёгкий пиджак завершали образ. На полу у кровати стояли вычищенные до блеска элегантные лоферы. Оставалось только выбрать носки. Он открыл отделение своего чемодана, где всё всегда лежало как по линейке — попарно, по цветам, идеальное качество, идеальная ткань, идеальные сочетания. Но вдруг… Носки были ровно на том месте, куда он их собственноручно положил. Бордовый и тёмно-зелёный. Чёрный и белый. Коричневый и синий. Марк застыл. Ни одной нормальной пары. — Риверс… — протянул он таким голосом, что воздух стал тяжелее. С балкона раздался её ленивый смешок: — Я тут ни при чём. Это наверняка призрак Армани мстит тебе за несанкционированное использование галстука. Он закрыл глаза, медленно вдохннул и выдохнул. Европейские прокатчики уже ждали его в конференц-зале отеля «по горячим следам» вчерашней премии. Встреча была слишком важна, чтобы опоздать. Он молча взял в руки зелёный и синий, натянул их, обул лоферы и поднялся. Подошёл к Эмме, наклонился, его рука скользнула под её тонкий халат, а пальцы нашли ткань трусиков. — Вечером нас ждут девять с половиной часов в воздухе, — прошептал он ей на ухо. — Как жаль, что лететь ты будешь стоя до самого Лос Анджелеса. Он стянул с неё бельё и сунул в карман пиджака. Эмма запрокинула голову и рассмеялась звонко, солнечно: — Удачных переговоров, Маэстро. Постарайся не слишком отвлекаться на мысли обо мне. Марк хлопнул дверью и вышел в коридор, сохраняя ледяное лицо. Но внутри он бесился до судорог: он, Марк Коэн, выходит на деловую встречу в разных носках.

***

Каждый шаг к лифту отдавался в висках мыслью: разные носки. Абсурд. Идиотизм. Обычно Марк успокаивался ритуалами: идеально зашнурованные туфли, безупречно выглаженные рубашки, галстук ровно по центру. Если хаос, то только тщательно продуманный. «Никто не заметит. Ничего не видно.» Он повторял это как мантру. Но мозг тут же подкидывал другое: «А если заметят? А если сфотографируют? А если завтра кто-то увеличит кадр и напишет: «Маэстро на почве триумфа выжил из ума раньше времени, надев разные носки»?» Двери лифта раскрылись. Луиза и Стивен уже ждали. Оба — собранные, с планшетами и блокнотами, готовые к встрече. — У нас двадцать минут до начала, — тихо сказал Стивен. — Достаточно, — коротко бросил Марк, стараясь, чтобы голос звучал как всегда — ровно и безупречно. Марк сжал кулак в кармане и нащупал там тонкую ткань — её. Трусики Эммы всё ещё хранящие тепло её тела и аромат её кожи. Он закрыл глаза на миг и вдохнул глубже. Мысль о том, что в номере его ждёт Риверс без белья, предвкушая то, что он собирался с ней сделать, дала ему возможность выровнять дыхание. Бешенство уступило место другому чувству — медленному, жгучему возбуждению. Двери лифта закрылись. Теперь он снова был маэстро. Собранный. Хищный. Никто, кроме него самого, не знал, что сегодня на этой встрече под идеально сидящеми брюками — нонсенс.

***

Дверь захлопнулась за его спиной — и в тишине номера звук прозвучал как выстрел. Эмма всё ещё валялась на шезлонге на животе, болтая босыми ногами в воздухе, в тонком халатике поверх голого тела, с лукавой улыбкой на лице. Она сразу поняла — он бесится. Как и следовало ожидать. — Ну что, как прошла встреча? — спросила она, будто ничего не произошло. — Не заметили твою маленькую тайну? — Никто не заметил, — ровно ответил он, снимая пиджак. — Кроме меня. Он подошёл ближе. Вынул из кармана её трусики, бросил их на стол и холодно добавил: — И кроме тебя. Эмма прикусила губу, но глаза засветились. — Ну, ты же выжил, Маэстро. Никто не лишил тебя регалий за разноцветные носки. — Но ты решила проверить, насколько далеко можно зайти, нарочно наводя бардак в моих вещах, верно? Он шагнул к ней, рывком поднял с шезлонга, завёл в спальню и усадил на край кровати. Его рука легла ей на подбородок — властно, не давая отвести взгляд. — Ты знала, что это сводит меня с ума. Ты знала. И всё равно сделала. — Может, я просто проводила научный эксперимент? — она улыбнулась, почти мурлыча, — сбой в системе у перфекциониста… звучит мило. Он прищурился. — "Мило" сегодня тебе дорого обойдётся. Марк резко уложил её к себе на колени, подол пеньюара задрался вверх. Он не спешил — сначала медленно погладил ладонью её бёдра, потом резко отвёл руку и ударил. Глухо, весомо, так, что она ахнула. Второй удар. Третий — еще сильнее. — За то, что я целый час думал только о тебе и твоих чёртовых шуточках, вместо того чтобы сосредоточиться на делах. Она захохотала, но вскрикнула от следующего шлепка. — Марк! Это всего лишь носки! — Для тебя — всего лишь носки. Для меня — беспорядок в личных вещах. Ты уничтожила порядок, Риверс. А это уже преступление. Он продолжал. Размеренно, мощно, пока её смех не превратился в прерывистое дыхание и приглушённые стоны. Его ладонь оставляла жаркие следы, и с каждым ударом она всё меньше сопротивлялась и всё сильнее поддавалась сладкой пытке. Ладонь падала чётко, ритмично, с хищной точностью. Эмма пыталась увернуться, но с каждым ударом её тело всё сильнее отзывалось дрожью и жаром. — Признайся, — прошептал он, прижимая её к себе. — Ты именно этого хотела. Она застонала, прикусила кожу своей ладони, и волна оргазма накрыла её прямо в его руках — неожиданно и резко. Марк сжал её бёдра, прижал сильнее. — Вот так… — хрипло выдохнул он. — Моя скверная девчонка. И, не давая ей опомниться, развернул её, рывком посадив сверху на себя, удерживая за горящие огнём бёдра. Он вонзился в неё так глубоко, что она закричала, всё ещё дрожа в послевкусии, а он задал новый, безжалостный ритм — ритм голода. — Вот теперь, Эмма, — прорычал он. — Ты дополучишь всё, чего добивалась.

***

"Завтра, 10:00 утра. Отделение репродуктивной медицины. Подсадка эмбрионов. Пожалуйста, введите двойную дозу прогестерона вагинально за два часа до процедуры." Её пальцы дрогнули. Зрачки медленно расширились. В груди что-то ударило так сильно, что она не смогла вдохнуть. У них есть эмбрионы. Живые. Всё вокруг исчезло, потетряло всякое значение, превратилось в фон. В мозгу звенело всего одно слово, бьющееся в такт с её сердцем. "Пожалуйста…"

***

В салоне стояла густая, почти вязкая тишина. Самолёт уже летел над Атлантикой, но для Марка всё это было как в замедленной съёмке: ровный шум двигателей, шелест страниц журнала, который Эмма держала в руках, перелистывала, но так и не читала. Она сидела рядом — спокойная, и собранная. Только пальцы предательски теребили уголок страницы, и по этой мелкой, механической дрожи он видел всё: её напряжение, её внутренний обратный отсчёт на секунды. Он хотел спросить, что было в том сообщении? Почему она побледнела, как будто мир изменился? Но язык словно прилип к нёбу. Он боялся услышать ответ, боялся вторгнуться в то, что она явно решила держать при себе. Эмма наконец отложила журнал, посмотрела в иллюминатор и, не поворачивая головы, произнесла тихо: — Завтра. Сразу с аэропорта я поеду в клинику. Ему хватило одного этого «завтра». Сердце стукнуло, дыхание сбилось. — Эмз… — начал он и осёкся. Он хотел сказать «я поеду с тобой», но по её тону понял — нет. Не в этот раз. Она добавила, всё так же глядя в стекло: — Это моя битва. Моё тело. Моё решение. Он сжал кулаки на подлокотниках кресла так, что побелели костяшки. В груди боролось желание закричать, настоять, вырвать её из этой стены молчания. Но он лишь закрыл глаза, глубоко вдохнул и позволил ей остаться в своей крепости. Только одна мысль билась в голове, как безумный метроном: «Пожалуйста. Пусть получится. Чтобы это ни было — пусть получится.»

***

Эмма лежала на кушетке, застыв в неудобной и такой привычной за последние годы позе. Ноги широко разведены и зафиксированы в металлических подставках. Расширитель держал её тело раскрытым, зеркало отражало свет лампы прямо внутрь. В процедурной было прохладно, и каждый инструмент казался ледяным, как будто врачи доставали его из морозильной камеры. Доктор Грант говорил спокойно, ровным голосом, — У вас выжили три эмбриона. Мы впервые смогли получить такое количество. Обычно мы переносим не больше двух, чтобы избежать риска многоплодной беременности. Но… — он сделал паузу, глядя поверх маски прямо ей в глаза, — сегодня мы сделаем исключение. Ваши с супругом шансы —крайне низкие Мы подсадим всех троих. В надежде, что хотя бы один из них приживётся и станет жизнеспособной беременностью. Эмма лишь кивнула. Ей нечего было сказать. — И ещё, — продолжил врач, — я рекомендую провести PPL — внутренний надрез матки. Это может повысить шансы на имплантацию. Процедура болезненная, но очень быстрая. — Хорошо, — тихо сказала она, даже не моргнув глазом. Лезвие коснулось её изнутри. Острое, резкое. Она не вскрикнула, не дёрнулась. Только крепче сжала кулаки на одноразовой простыне, ощущая, как несколько капель горячей крови скользнули наружу.

***

Эмме назначили строгий режим: прогестерон — трижды в день, другие гормоны и фолиевая кислота ровно по часам. Она вела запись в телефоне, ставила будильники, словно боялась опоздать хотя бы на долю секунды. — Две недели, — сказал доктор Грант. — Через две недели анализ крови на ХГЧ. Только тогда мы узнаем, есть ли имплантация. Две недели тянулись как бесконечность, дни проходили будто во сне: между уколами, таблетками, ожиданием, отчаянными попытками жить «нормально». В день анализа. Эмма пришла в клинику ещё до того как медсетсра открыла приём. К семи утра кровь взяли и Эмма ушла, понимая: результат будет только после полудня. Часы казались пыткой. Каждый звонок телефона заставлял сердце замирать. Наконец, во второй половине дня, позвонила медсестра: — Прекрасные новости, Эмма. Ваш ХГЧ — четыреста сорок восемь. Мы должны пересдать анализ через два дня, чтобы убедиться в динамике. Имплантация характеризуется удвоением показателя. Продолжайте приём прогестерона. Удачи вам. Эмма поблагодарила и повесила трубку, но никому ничего не сказала. Какое счастье, что Марк именно в этот день срочно улетел в Вашингтон. Эмма не могла. Не могла разделить с ним хрупкую радость, если завтра всё рухнет. Она не выдержала бы его боли. Через два дня она снова пришла в клинику — всё так же первой. Но теперь рядом был Марк. Он настоял. И именно в тот день звонок был не от медсестры, а лично от доктора Гранта. Эмма включила громкую связь. — Ваш ХГЧ — одна тысяча сто девяносто два, — сказал врач спокойным, но тёплым голосом. — До первой ультразвуковой проверки мы не будем делать окончательных выводов, но такой показатель характерен для беременности двойней. Продолжайте приём препаратов в прежнем режиме. Мы встретимся через месяц, чтобы подтвердить сердцебиение плода, как только оно станет видимым. Это ещё очень рискованный период, всегда есть угроза выкидыша или замершей беременности… но я позволю себе проявить осторожный оптимизм. Поздравляю вас, мистер Коэн. Эмма. Вы беременны. Сердцебиение. Плод. Ребёнок. Их ребёнок. Марк сидел неподвижно, словно поражённый молнией. Словно само время треснуло. Эмма ощутила, как почва уходит из-под ног. — Эмма, — его голос сорвался на шёпот, почти молитву. — Сколько эмбрионов тебе подсадили в последний раз? Она закрыла глаза. Ответ прозвучал просто и спокойно: — Всё, что у нас было, Марк. Он с тихим стоном — или молитвой — сполз на пол, судорожно обняв её колени.