Факторы риска

Они вошли в кабинет, который практически стал вторым домом для Эммы за последние два года, и она поймала себя на том, что почти не дышит, будто перед сложнейшим экзаменом. Комната была затемнена, лишь экран УЗИ у врача, и ещё один — под потолком специально для пациентки и ее сопровождающего. Для неё этот экран не был погашен впервые. Живот у неё никогда не был плоским, даже до начала процедур. Она рассматривала его два месяца. Каждый день. Возможно, он стал ещё чуть более округлым. Возможно, кожа натянулась... Возможно, ей только казалось. Тошнота, боли внизу живота, общая слабость тоже были ей привычны. Она пока что не замечала изменений. Эмма устроилась на кушетке, задрала кофту и глубоко вздохнула. Доктор Грант спокойно готовил аппарат, словно речь шла о чём-то будничном. Для Эммы — это была вечность. Марк сидел рядом, стиснув руки так, что костяшки побелели. Он пытался держать лицо каменным, но в глазах — необъятный, нечеловеческий страх. Экран ожил. Серые линии, пятна. Поиск. Каждая секунда казалась пыткой. — Вот, — тихо сказал доктор. — это плод. На экране вспыхнула крошечная пульсирующая точка. Эмма задержала дыхание. — Сердцебиение зафиксировано. Эмбрион соответствует восьми неделям. Давайте посмотрим как он поживает. Эмма закрыла глаза. Слёзы сами покатились по вискам. Она боялась шевельнуться, будто любое движение разрушит чудо. — Восзраст зародыша, как я и сказал, соответствует восьми акушерским неделям... Плацента формируется. Через неё ваш ребёнок получает питание и кислород. Посмотрите, уже можно различть первые движения. Эмма всматривается в экран и, действительно, крохотное пятнышко с сахаринкой упрямо бьющегося сердца, подаётся чуть вверх, чуть вниз и в стороны. Глаза Марка прикованы к монитору, рука не отпускает пальцы Эммы ни на секунду. Доктор продолжал вести датчиком. И вдруг — рядом, чуть в стороне, проявилось ещё одно светлое пятно. — Одну минуту… — произнёс он, вглядываясь. — Вот и второй зародыш. Тоже восемь недель, точнее семь недель и шесть дней, но это абсолютно некритичная разница. Сердцебиение стабильное, движения тоже зафиксированы. Врач включает динамик. Тишина в комнате ломается. Два пульса. Быстрых и упрямых. — Поздравляю, — улыбнулся доктор Грант. — Вы ожидаете близнецов. Эмма зажала рот рукой, чтобы не закричать. Марк опустил голову, прижимаясь лбом к её руке, словно молился. Два сердца. Две жизни. Всё самое ценное, что когда-либо у них было, теперь бьётся в такт.

***

Доктор протянул Эмме бумажное полотенце и она стёрла гель с живота. Врач пригласил их обоих занять кресла у его стола. — Эмма. Марк. Я вас поздравляю от всего сердца. Мы впервые сделали это. Ваше мужество, Эмма, достойно восхищения. Я не могу сказать, что именно помогло успешной имплантации сразу двух эмрибрионов. Возможно, надрез матки, который мы произвели, помог, но настоящая героиня, это вы — Эмма. Не медики. И не судьба. — Какой надрез матки? — переспросил Марк глухим голосом. — Неважно, — тихо одёрнула его Эмма. Доктор Грант уже делал пометки в компьютере, изредка глядя на Эмму и Марка. — Беременность двойней — всегда сопровождается рисками. В вашем случае, факторов риска намного больше. Высокое давление, анемия, плацентная недостаточность — всё это опасно для вашего здоровья и представляет угрозу детям. Обычно мы рекомендуем полное сохранение на дому уже с третьего до пятого месяца, но вам я прописываю сохранение уже сейчас. Это — не постельный режим, но... Как можно больше избегайте стрессов и нагрузок. Эмма вздохнула. Снова клетка. Но ставки намного выше. — Вам не подходят проверки приходящей на дом медсестры. Сейчас мы хотим видеть вас здесь ровно через две недели. Потом — каждую неделю. Сегодня вы сдадите полный анализ крови. Я выписываю вам ежедневные уколы "Клексана". Их можно колоть самостоятельно, как вы привыкли, но это ещё не всё. С этого дня вам необходимо получать инъекции прогестерона каждый день чтобы поддержать беременность гормонально. Их вам не получится делать себе самой. Не смотря на напряжение, Эмма тихо усмехнулась. — Доктор, я за это время научилась делать любые инъекции самостоятельно. Если я лишусь работы в колледже, я смогу предложить вам свои услуги ассистента. Доктор Грант мягко покочал головой. — Эти уколы невозможно делать самостоятельно, Эмма. Ампула немаленькая, препарат вводится медленно и болезненно, к сожалению, а вводить его нужно внутримышечно. Это может делать медсестра на дому или в клинике, либо кто-то из близких пройдёт инструктаж и будет помогать вам. — Я пройду инструктаж, — сказал Марк. — я сам буду колоть всё, что понадобится.

***

Медсестра говорила ровно и профессионально. Ни малейшего намёка, что она узнаёт в них «того самого Коэна» и его жену. Хвала богам. — Для начала ампулу нужно разогреть в ладонях, — сказала она. — Препарат тяжёлый, холодный, если вводить сразу — будет больнее, а усваиваться хуже. Марк кивнул, сжал маленький пузырёк между ладоней. Ему показалось, что держит в руках не стекло, а что-то живое, хрупкое. — Вводить нужно под углом, — медсестра взяла шпиц сама, демонстрируя. — Либо в верхнюю внешнюю четверть ягодицы, либо в нижнюю боковую часть бедра. Чередовать ежедневно. Иначе будут затвердения. Эмма приподняла бровь, её глаза блеснули: — Слышал, Коэн? У тебя теперь ещё и карта моего зада в ежедневном ведении. Марк бросил на неё взгляд, но промолчал. — Вводить медленно. Не торопясь. Когда игла введена на три четверти, начинаем медленно давить на поршень. Она показала плавное движение. — Вам всё понятно, сэр? — уточнила медсестра. — Более чем, — ответил он коротко. Он знал, что вечером его ждёт первая настоящая попытка. И знал, что Эмма превратит её в издевательский спектакль. Но также знал: у него нет права ошибиться как никогда.

***

Машина скользила по утреннему городу, солнце било в стекла, как вспышки камер, которых им так хотелось избежать. Оба молчали. Оба были ещё под оглушительным впечатлением. Две точки на экране. Два сердца. Их сердца. Страх и безудержная радость сплелись в один болезненно-нежный узел. — Я сразу говорю, — первой нарушила тишину Эмма, скрестив руки на груди. — Я не потерплю вокруг себя армию сиделок, нянек, помощников, телохранителей и прочей хрени. Мне достаточно тебя, Гранта раз в неделю и будильника с таблетками и уколами. Марк даже не повернул головы, но челюсть у него напряглась: — Хорошо. — Я отправлю справку о сохранении в деканат, — продолжила она. — Они обязаны держать язык за зубами. Но ты тоже. Никому. — Не собираюсь. Никому. Даже ассистентам, — резко ответил он. — Они узнают, только когда скрыть будет уже невозможно. Эмма кивнула, но в её взгляде мелькнуло беспокойство. — Если всё будет идти хорошо… живот проявится скоро. Я никогда не была тростинкой. Ты же знаешь эту вездесущую проклятую прессу. Что будем делать? Марк сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. — Я найду решение. Возить тебя буду сам. В больницу, на проверки, везде. — Я сама могу сесть за руль, Коэн, — тут же вспыхнула Эмма. — Я в состоянии себя обслужить, я не инвалид. — Ты на сохранении. — Это не постельный режим! Говорю тебе, я разберусь сама! Эмма почувствовала как ее захлестывает раздражение. Он резко бросил, даже не глядя на неё: — Ты сама уже сделала достаточно. И делаешь. И сделаешь ещё. Есть вопросы, которые я беру под контроль. Слова ударили по ней больнее, чем она ожидала. Секунду она молчала, потом взорвалась окончательно: — Ах вот как? Я — это теперь вопросы. Ну, охренеть, Коэн! Значит, я — всего лишь список процедур, да? Уколов, анализов, надрезов и запретов? Говорящий, блядь, инкубатор! Он сжал губы в линию, борясь с желанием сказать что-то ещё. В салоне воцарилась тяжёлая тишина. И именно в эту тишину, как издёвка, врубилось радио. Голос Шэр хрипловато, торжественно вывел: "Do you believe in life after love?..." Эмма не выдержала и прыснула сквозь злые слёзы. — Символично, чёрт возьми. Марк дернул уголком губ, но всё ещё был мрачен. — Риверс, если ты сейчас начнёшь подпевать, я высажу тебя на обочине. — Ну конечно, Маэстро, — она фыркнула. — Высади беременную двойней женщину. Это будет прекрасно смотреться в заголовках. А я... использую шанс сбежать от тебя на другой континент. Без телефона. Без интернета. Без связи вообще. Несколько секунд в салоне стояла тишина, нарушаемая только старой песней. Эмма отвернулась к окну, будто не собиралась больше произносить ни слова. И вдруг почувствовала — его рука медленно, упрямо находит её руку. Она напряглась, но не отстранилась, хотя он и ждал, что она вырвется. А потом её пальцы сами переплелись с его. Ни один из них ничего не сказал. Но этого касания хватило, чтобы тяжесть в груди на миг отступила. Две жизни бились под её сердцем. И две руки, переплетённые сейчас, держали всё, что у них было.

***

"Мы беременны"... Хрена с два. Это она беременна. Она выстояла всё. Пока он снимал "кино своей жизни", собирал лавры славы и мирового признания, она кровоточила. Не фигурально. На самом деле. Переживала церемонии в его честь с пачкой обезболивающих и не жаловалась ни одной секунды. Она получала сообщения об очередном провале, который был не только её, но и его провалом. Она сражалась на войне, которую ей объявило не только её собственное тело, но и его тоже. Каждый день. Месяцами. Годами. Она жгла себя гормонами, чтобы дать шанс его семени, на котором сама медицина поставила крест. Он думал, что переживает решающий момент жизни, а она в это время деликатно увела его от того, что переживала она сама ради них. И он позволил. Никогда больше. Никогда больше он не позволит ей быть одной в этом. Марк прекрасно понимал, что Эмма выпускает колючки с этим её треклятым "Я сама" чтобы уберечь его от её истинной боли и справляться с ударами судьбы без его участия. Никогда больше. «Маленький надрез внутри матки». Маленький? Для врача — маленький. Впереди еще напряжённые тяжёлые месяцы... Роды... Он не может взять на себя всю её ношу. Но он заберёт, все что сможет. Даже если она сопротивляется. Особенно — если сопротивляется. Он будет рядом с ней в каждом испытании, в каждой игле, в каждой боли. Он станет её стеной, даже если она будет царапать эту стену ногтями. А она обязательно будет... Она будет — его сердцем. Тем самым, ради которого он готов был прожечь себя до тла и построить вокруг неё крепость из собственной воли. Она будет его яростью и его покоем. Его хаосом и его домом. Она будет той, ради кого он согласится на слабость — и ради кого не сломается никогда.

***

Марк разогревал курицу, запеченный картофель и овощи, пока Эмма стояла рядом, облокотившись на дверцу холодильника и сверлила его взглядом. — Я буду только торт, — заявила она, указывая на нижнюю полку, где сиротливо стояла коробка с шоколадным десертом. — Ты поешь нормально, — спокойно сказал он. — Нет. Я хочу торт. — Ты получишь его. После обеда. — Я беременна близнецами, Коэн, — Эмма скрестила руки на груди. — Если я что-то хочу, то получаю это. Немедленно. — Если ты хочешь торт, — отрезал он, выкладывая курицу и брокколи на тарелку, — ты должна съесть нормальную еду. Она зло фыркнула, села за стол и уставилась на тарелку как на личного врага. — Я тебя ненавижу. — Отлично, — он поставил тарелку перед ней. — Ненависть повышает аппетит. Она взяла вилку, ткнула курицу, будто проверяя её на прочность, и с показной злостью отправила кусочек в рот. — Удовлетворён? — буркнула она с набитым ртом. — В восторге, — кивнул он, садясь напротив. Она доела половину, отодвинула тарелку. — Всё. Больше не могу. — Достаточно, — сказал он спокойно. — не ешь через силу. Она посмотрела на него снизу вверх, губы поджаты, глаза сверкают — смесь злости и облегчения. — Теперь торт? Марк выдержал паузу. Потом молча встал, достал коробку, положил ей кусочек. Она закатила глаза и взяла вилку. — Ты ужасный муж. — Я лучший муж, — сухо усмехнулся он. Эмма доела свой крохотный кусочек торта, отодвинула тарелку и прищурилась: — Только не смей снова включать режим «дива». — Что?! — Марк вскинул бровь, будто не веря своим ушам. — Ты знаешь. Когда у тебя это лицо: «все вокруг идиоты, а я — оскорблённый гений в бешенстве ». Ты начинаешь тяжело вздыхать, закатывать глаза и драматично молчать. А потом каааак взорвёшься. Марк усмехнулся уголком губ. Никаких драматичных вздохов — только ледяное спокойствие. — Всё с тобой понятно, пташка. Если ты вредничаешь и злишься, значит тебе нужно успокоиться. А я отлично знаю, как этого добиться. — КОЭН!!! — возмущённый вскрик прозвучал слишком поздно: он уже поднял её на руки. — Куда это?! — Эмма била кулаками ему в грудь, но только из принципа. — Принимать ванну, — сухо отрезал он. — И отдыхать. — Сейчас два часа дня!!! — в отчаянии выдохнула она. — Я в курсе, пташка, — голос его не дрогнул ни капли. — Тебе тем более полезно. Он уверенно направился в сторону ванной, игнорируя её бурю протестов и насмешек, в которых сквозило всё — и злость, и благодарность, и покорность, которую она никогда не признает вслух.

***

Из ванной она вышла тёплая, расслабленная и пахнущая мятным шампунем. Марк молча закрыл жалюзи — комната погрузилась в мягкий полумрак, солнечные полосы исчезли, будто вечер наступил раньше времени. — Коэн, это нелепо! — Так спокойнее, — сказал он тихо. Она уже тянулась к тумбочке, но он поймал её руку и мягко, без усилий, опустил обратно на одеяло. Телефон перекочевал в его карман. — Марк! Верни! — Нет, — спокойно ответил он. — Ты должна отдохнуть. — Это тирания, — проворчала она, закусив губу. Он наклонился ближе, скользнул ладонью по её щеке и посмотрел прямо в глаза. В его голосе не было жёсткости. — Спи, пташка. Я рядом. — Почему??? — вскинулась она. Он улыбнулся краешком губ, провёл пальцами по её виску, зарывшись в мокрые волосы: — Потому что тебе это нужно… и потому что я так сказал. У неё перехватило дыхание, она пробурчала что-то невнятное, но уже поддавалась его голосу и прикосновениям. Он склонился ниже, коснулся губами её лба. — Закрой глаза, Эмма, — прошептал он ласково. — Я здесь. Отдыхай. Она вздохнула, уткнулась носом в подушку и, словно под гипнозом его тона и тяжёлой руки на её плече, провалилась в сон. Марк ещё некоторое время сидел рядом, глядя на неё. Потом лёг, взял её ладонь в свою и прижал к груди. Так и лежал, пока её дыхание становилось всё ровнее. — Я больше никогда не дам тебе быть одной, — сказал он едва слышно, будто обет, и закрыл глаза вместе с ней.

***

В студии стоял обычный хаос — то есть хаос, доведённый до совершенства руками Марка Коэна. Маркетинговый отдел спорил с дизайнерами, звукорежиссёр тряс головой, утверждая, что весь саундтрек «убьёт динамику», а юристы носились с договорами по фестивалям. Все знали: до продажи студии оставалось восемь месяцев, и последние отчёты должны были выглядеть как вылитые из гранита и платины. После возвращения из Канн Коэн стал еще более требовательным и категоричным чем обычно, хотя и проводил на работе намного меньше времени, чем от него можно было ожидать. Он изредка повышал голос , но каждый его приказ был как щёлчок хлыста: — К завтрашнему утру хочу утверждённое расписание на два квартала вперёд. Это должно было быть готово вчера. — Луиза, в контракте с французами ошибка, исправь. — Стивен, эти дебаты с Берлином закроешь до конца недели. Либо понедельник, либо четверг в первую половину дня. Без вариантов. Вокруг него кипела работа, и всё же в три часа дня, как по звонку, Марк поднялся из-за стола. Отдал последние приказы резкими короткими фразами — и закрыл ноутбук. — У нас через двадцать минут звонок с Торонто… — начал Стивен. — Без меня, — отрезал Марк, уже надевая пиджак. — вы знаете, что нужно делать, так ведь? Когда закончите, скиньте мне письменно всю важную информацию. Я перезвоню как только смогу.

***

Эмма уже ждала. Бледная. Синяки под глазами. — Ты поела? — спросил он, открывая ей дверь. — Да, но... — Понятно, — он протянул ей воду в бутылке. Пей. Маленькими глотками. Она нервно усмехнулась: — Не могу... — Лучше так, чем снова под капельницу. ... Токсикоз накрыл её внезапно, с месяц назад и был не просто очень сильным — невыносимым. Удержать у себя в желудке пищу было испытанием. Она похудела и осунулась. Эмма положила руку на заметно округлившийся живот. Даже футболка на выпуск на несколько размеров больше уже с трудом его скрывала. — Мне страшно, — прошептала она..., — можно я засну на время проверки, а ты мне потом всё расскажешь? А лучше, разбудишь меня через пол-года? — Пташка, я бы вместо тебя носил этот живот. Ты же знаешь. Но не могу.

***

Доктор Грант привычно поднял глаза от экрана монитора, вежливо, но пристально рассматривая пару. — Ну что ж, Эмма, расскажите, как прошла последняя неделя? — голос его звучал спокойно, но в вопросе чувствовался подтекст: врач видел их в клинике куда чаще, чем хотелось бы. Эмма пожала плечами, стараясь улыбнуться: — Как в санатории, только без санатория. Тошнит по расписанию, сплю абы как. Марк сидел рядом, руки сложены в замок, как будто удерживая себя от вмешательства. — Уколы делаете строго по схеме? — уточнил доктор. — Все по плану, — коротко ответил Марк, не дожидаясь её. — ни одного пропуска. — Очень хорошо, — кивнул врач. — Давайте посмотрим, что у нас сегодня. Эмма устроилась на кушетке, задрав футболку. Холод геля заставил её вздрогнуть. Марк потянулся к её руке, сжал пальцы. Она посмотрела на него и едва заметно усмехнулась: — Коэн, не сжимай так крепко, ты мне кости сломаешь. Он не ответил, только поднёс к губам её ладонь — и глаза его остались прикованы к экрану, где уже начиналась проверка.

***

На экране вспыхнули уже знакомые серые тени. Несколько секунд — и доктор Грант чуть прищурился. — Вот и они, — сказал он спокойно, почти буднично. Эмма приподняла голову, глядя в потолочный монитор, и выдохнула. Две крохотные фигурки копошились внутри неё, словно крошечные тени людей, неоспоримо живые и уже такие родные. Марк невольно наклонился вперёд, будто пытаясь рассмотреть каждую деталь. — Здесь… ручка, — показал врач, — вот ножки. Пальчики. Видите, они двигаются. Активные. Это просто чудесно. Нервная система включилась, малыши уже тренируются. Начинаются дыхательные движения, хотя лёгкие ещё не работают. Мама дышит за них. Эмма прижала ладонь к губам. В этот момент мир сжался до этих двух фигурок, до маленьких рывков и толчков на экране. — Пуповины сформированы, кровоток хороший, плаценты в пределах нормы, — продолжал доктор, отмечая данные на мониторе. — Размеры соответствуют сроку. Всё развивается так, как должно. Марк медленно выдохнул. Только теперь он понял, что всё это время не дышал. Его пальцы крепко держали руку Эммы, и, заметив её усмешку сквозь слёзы, он чуть ослабил хватку. Доктор выключил аппарат и спокойно повернулся к ним: — Мы продолжаем по той же схеме: инъекции, витамины, отдых. Если снова появятся признаки обезвоживания — сразу приезжаете. К сожалению, это время можно только пережить. Нужны терпение и покой. Он отодвинул датчик, протянул Эмме бумажное полотенце, а сам занялся печатью снимков. Принтер тихо зашуршал, и через минуту на стол легли несколько черно-белых фотографий. — Особенно удачные кадры, — сказал он, слегка улыбнувшись. — Здесь оба попали в фокус, видно головки, профиль, даже пальчики. Эти снимки обычно родители хранят потом всю жизнь. Эмма осторожно взяла фотографии, будто боялась порвать бумагу. Марк склонился над её плечом и замер. Две крошечные фигурки, почти одинаковые, но каждая — уже со своим очертанием. Доктор поднял взгляд от монитора: — И ещё один вопрос. Вы хотите узнать пол ваших детей? В кабинете повисла тишина. Эмма на секунду прикусила губу, глядя то на экран, то на фотографии. Марк перевёл взгляд на неё, словно передавая решение в её руки. Его пальцы сильнее сжали её ладонь. — Пташка? Эмма вдохнула, потом улыбнулась сквозь слёзы: — А вы… уже видите? Доктор кивнул. — Да. На этом сроке пол уже определяется достаточно чётко. Марк слегка усмехнулся, стараясь скрыть волнение: — Риверс, я всё равно приму любой приговор. Она повернулась к нему: — А если я хочу сюрприз? — Тогда это будет сюрприз, — сказал он просто, но глаза у него горели так, словно он сам еле удерживался, чтобы не потребовать ответа немедленно. Доктор мягко улыбнулся и откинулся на спинку стула: — Решение за вами. Эмма почти сорвалась на крик, сама удивившись собственному голосу: — Да! Хочу! Доктор Грант едва заметно улыбнулся и снова вернул датчик к её животу. Экран ожил. — Вот, смотрите внимательно. Этот малыш расположился ниже… Крошечная фигурка вдруг крутанулась на экране, словно специально демонстрируя себя. Эмма невольно ахнула, а Марк сжал её пальцы так, что хрустнули костяшки. — Поздравляю. Это мальчик. Сын, — сказал доктор, и даже его привычно спокойный голос прозвучал теплее. Марк закрыл глаза и уткнулся лбом в её висок, не в силах произнести ни слова. Доктор повёл датчик выше, левее. Второе крошечное тело вытянуло ручки и, как будто в насмешку над братом, замерло идеально в профиль. — А вот это… девочка, — произнёс он с мягкой улыбкой. Эмма закрыла рот ладонью. По её щекам катились слёзы — то ли от счастья, то ли от ужаса перед всем, что ждало впереди. Марк едва дышал. Он прижался к её руке, и голос его дрогнул: — Пташка… мальчик и девочка. Они наши... оба. На экране тихо пульсировали два сердца в унисон, как два огня в ночи.

***

Подземная вип-парковка была почти пуста — тишина, редкий гул вентиляции и ровные линии белой разметки. Марк держал ключи в руке, но не спешил открыть машину. Он стоял напротив Эммы, всё ещё не веря до конца. — Сын и дочь, — произнёс он тихо, словно пробуя вкус слов. — У нас будут сын и дочь… И прежде чем она успела что-то сказать, он резко шагнул к ней и прижал к бетонной колонне. Его ладони обхватили её лицо, он целовал её жадно, горячо, так, будто хотел выжечь в себе все сомнения и страхи одним касанием. Эмма ахнула, пальцы её скользнули в его волосы, но она не сопротивлялась. — Марк… — прошептала она, когда он отстранился на миг, всё ещё прижимаясь лбом к её щеке. — Мы справимся? Он только кивнул, вновь прижимая её к себе: — Мы уже справились, пташка.

***

Марк сидел напротив ноутбука. Разговор о Торонто тянулся намного дольше запланированного. Он нетерпеливо поднимал руку, прерывал: — Конкретику, не воду. Кто отвечает за календарь? Стивен, не тяни. Луиза, твой блок. Луиза молчала почти всю конференцию. Только в конце, бледная, подняла глаза: — Марк… можно я скажу наедине? Он нахмурился. —Нет. Что у тебя. Говори. Она сглотнула. — Я… только что увидела в новостной ленте. Вам лучше самому взглянуть. — Что именно? — Я скинула в личку. Марку хватило секунды, чтобы открыть сообщение. Фотография. Они с Эммой на выходе из клиники. Она — в профиль. Футболка натянута на уже явный живот. Он держит её за руку, чуть впереди. Безошибочно. Луиза тихо: — Это уже в твиттере. Минут через тридцать всё разлетится. Комната, шум голосов ассистентов в зуме — всё слилось в белый фон. Марк закрыл глаза. Сделал вдох, другой. Когда открыл — в его взгляде было только холодное решение. — Конференция окончена. Всем оставаться на связи. Вы мне понадобитесь в ближайший час. Луиза, не отключайся. Квадратики на экране погасли один за другим. Осталась только Луиза. — Я правда не знала, — почти оправдывалась она. — Я просто увидела, когда проверяла новости. Прости. — Луиза, — его голос был глухим. — Ты не в чем не виновата. Ищем PR-стратегию. Собери всех, кого нужно через час. Не он-лайн. Не в студии. У меня. Никакой утечки. Он щёлкнул крышкой ноутбука. Ему нужно было к Эмме. Срочно.

***

Марк медленно поднялся, будто его тело стало чужим и тяжёлым. Он знал: у него есть тридцать минут на антикризисный план, но у него есть только одна обязанность — сказать Эмме правду. Она сидела в гостиной, укрытая пледом, с чашкой травяного чая, и улыбнулась ему — уставшая, но спокойная. Он не выдержал, сел рядом, обнял, но слова всё равно пришлось произнести. — Эмма… — его голос предательски сорвался. — Нас засняли. У выхода из клиники. Это уже в новостях. Она сначала не поверила, только моргнула. Потом её рука сама собой легла на живот. И в следующее мгновение — не крик, не протест, а тишина. Она спрятала лицо в ладонях и тихо заплакала. Почти беззвучо. И именно это напугало его. Потому что Эмма всегда спорила, всегда злилась, всегда находила, чем его поддеть даже на грани. А сейчас — нет. Только она и её живот, который они должны были защищать любой ценой. — Эмма… пташка… — он прижимал её к себе, говорил глухо, сбивчиво. — Я не позволю. Я обещаю. Я закрою им рты, я уничтожу кого угодно за лишнее слово. Я сделаю всё. Она не спорила. Только обнимала живот и плакала.