Антикризисный план

В гостиной Коэнов царила напряжённость военного штаба. На низком столике уже лежали ноутбуки, папки, планшеты. Луиза сидела на краю кресла, бледная, сжимая руки. Юрист раскладывал бумаги по цветным закладкам, пиарщик что-то лихорадочно набирал на телефоне, пальцы дрожали. Эмма спустилась позже — бледная, но собранная, в джинсах для беременных и простой белой футболке. Она принесла графин с водой, льдом, лимоном и мятой, поставила на стол молча, и только звон стекла нарушил тишину. Луиза тут же вскочила и помогла ей расставить стаканы, словно жестом показывая: «Я рядом». Марк обвёл всех взглядом. — Начнём. Первое: никакого цирка у ворот моего дома. Ни толп охраны, ни дежурных машин, ни одного человека с рацией под окнами. Мы требуем автономии. Я сам вожу Эмму. Я сам отвечаю за её безопасность. — Он резко хлопнул ладонью по столу. — Всё остальное — лишнее. Пиарщик поднял глаза, голос сорвался: — Но это риск… журналисты будут ждать у подъезда, у вас не останется пространства для манёвра… — Риск — подвергать её стрессу, — отрезал Марк. — А это я не допущу. Он перевёл взгляд на юриста: — Я вас слушаю. Тот перелистнул папку, собрался: — Мы можем заявить готовность подать иск за нарушение частной жизни. Формулировка «вмешательство в личное пространство» выглядит солидно в повестке. — Нет, — перебил Марк. Его голос стал низким, глухим. — Не иск. Угроза иска. Чудовищного иска. Такой формулировки, чтобы при прочтении заявления у любого редактора случалась паническая атака. По статьям о нарушении медицинской автономии Эммы Риверс Коэн. Чтобы при одном упоминании в повестке любой медиа-переросток понял: от него даже скрепки не останется. Пиарщик рискнул возразить: — Марк, это будет звучать слишком агрессивно… СМИ могут воспринять это как открытый шантаж. — Значит, правильно воспримут, — ледяным тоном ответил он. — Я не шучу. Он сделал шаг вперёд, опершись руками о стол: — Раньше я мог позволить себе разругаться с кем угодно. С Warner Brothers. С Forbes. С Vanity. Когда вопрос был принципиальным — я всегда выигрывал. Но сейчас речь о моей жене и о наших детях. Эмма находится на сохранении. Она в группе повышенного риска. Он замолчал на несколько секунд. И сказал тихо, но так, что от его слов похолодел воздух: — Вы можете себе представить, на что я способен теперь? Тишина упала мгновенно. Никто не смел даже пошевелиться. Эмма сидела молча, обняв живот. Она покачала головой: ей казалось, что всё это слишком — слишком громко, слишком страшно. Она мечтала о тишине и радости, а получила штаб, ноутбуки и угрозы исков. Именно этого она боялась всю жизнь. Марк перевёл на неё взгляд. И в его глазах не было ярости. Только холодная, безжалостная решимость. — Все звонки — только через меня, — добавил он уже тише. — Любой запрос об эксклюзиве — напрямую ко мне. Я с удовольствием со всеми побеседую. Лично. Пиарщик и юрист переглянулись. И никто не возразил. Марк раскрыл ноутбук. Его голос звучал вслух вместе со стуком клавиш: Официальное заявление Марка Коэна и Эммы Риверс Коэн Да — мы ожидаем пополнения в нашей семье. Это время — исключительно личное и медицински значимое. У нас нет намерения разглашать детали. Мы настоятельно просим уважать нашу медицинскую автономию и право на покой. Любые публикации без ссылки на это заявление будут рассматриваться как нарушение личного пространства. Мы оставляем за собой право защищать интересы семьи в судебном порядке. Благодарим за понимание. Он нажал Enter. Щелчок клавиши прозвучал как выстрел. Луиза тихо выдохнула, будто с плеч свалился камень. Эмма смотрела на мужа. Его лицо было жёстким, словно вырубленным из гранита. Но она знала: за этой бронёй скрывалась паническая решимость любой ценой уберечь её и детей, которых она носила под сердцем.

***

Когда последний автомобиль юриста выехал за ворота, дом снова погрузился в тишину. Марк закрыл дверь, облокотился на неё и на секунду позволил себе роскошь — выдохнуть. Но лишь секунду. Он знал: дальше будут испытания не меньше. В гостиной тихо звякнул стакан о стол. Эмма стояла, бледная, прижав ладонь к губам. — Пташка? — мгновенно насторожился он. Она качнула головой и рванула к ванной. Марк успел перехватить её за плечи, удержал, пока её выворачивало. Одной рукой убрал с лица волосы, другой крепко держал за талию, не позволяя соскользнуть. Когда приступ стих, он осторожно усадил её на край ванны и протянул влажное полотенце. — Я выгляжу как выжатый лимон? — хрипло усмехнулась Эмма, вытирая губы. — Ты выглядишь как героиня, которая вынашивает наших детей, — спокойно ответил он, даже не моргнув. Она закатила глаза. — О, как эпично. Прямо постер к блокбастеру. Он присел на корточки, поднёс стакан: — Маленькими глотками. Она сделала пару глотков, прикрыла глаза и процедила: — В следующий раз, Коэн, сам будешь блевать. Из солидарности. Этот волшебный период длится уже четыре с половиной месяца. По пять раз в день. Каждый. Чёртов. День. Марк усмехнулся уголком губ: — Я бы рад, пташка. Но ты же знаешь — я не справился бы так, как справляешься ты. Она фыркнула, но в её взгляде мелькнула благодарность, которую она не произнесла вслух. Марк провёл ладонью по её щеке, холодной от пота: — Иди. Ложись. Я принесу тебе сухари и лимонад с мятой. Эмма вскинула бровь: — Сухари? Лимонад? Скажи ещё — компот из сухофруктов. Как для старушки в богадельне. Он выдержал паузу: — Ты обязана понемногу есть. Всё равно. И как можно больше пить. Даже компот. Она скривилась, но губы дрогнули, выдавая улыбку. — Тиран, — прошептала она, позволив ему помочь ей подняться с края ванны. — Правильно, — спокойно согласился он, ведя её в спальню.

***

Эмма сидела на краю кровати, всё ещё бледная, но глаза уже блестели — значит, силы на язвительность вернулись. Она прищурилась: — Я. Ненавижу. Сухари. Я хочу суши. — Завтра я тебе сделаю, — спокойно сказал он, подавая воду. Она отпила глоток и, не мигая, выпалила: — Я неясно выразилась? Я не хочу завтра. Я хочу сейчас. Максимум — через час. Закажи мне роллы для беременных. С авокадо. С овощами. С запечённой рыбой. С чем угодно, лишь бы в рисе, водорослях и с палочками. Марк сел рядом, обнял её за плечи и произнёс тоном приговора: — Нет. Я никому не доверяю готовить роллы «для беременных» тебе. Откуда я знаю, чем они режут рыбу и как моют доски? — Всё нормально! — вспыхнула она. — Все это едят, значит и я могу. — Нет. — Да!!! — у неё даже голос сорвался. — Нет, — Марк медленно провёл пальцами по её волосам, слишком спокойно, чтобы это не сводило её с ума. — Ты получишь суши завтра. С нашей личной кухни. Эмма ударила кулаком по подушке, на которой сидела: — Ты чёртов диктатор! Он позволил себе короткую усмешку: — Ты так говоришь, будто я этого не знал. Она закатила глаза.

***

Вечером Эмма сидела, завернувшись в плед, с кружкой мятного чая. Марк делал пометки в коспектах для факультета. Впервые за день её не тошнило — наоборот — она выглядела спокойной. Но в глазах было что-то серьёзное. — Марк… я хочу, чтобы наши дети росли нормальной жизнью. — Она говорила негромко, почти шёпотом. — Без армии прислуги, без десяти нянек и двух водителей, как в этих золотых клетках у твоих коллег. Он поднял на неё взгляд от бумаг. — Согласен. — Я серьёзно, — нахмурилась она. — Я не хочу, чтобы они видели мир только из лимузина или общались только с «детьми кого-то». Я хочу, чтобы у них были друзья. Настоящие. Садик, школа, нормальные компании, где никто не спрашивает фамилию перед тем, как поделиться мороженым. Марк усмехнулся уголком губ: — Пташка, ты думаешь, я мечтаю о двух маленьких «селебрити» в глянце? — Точно? — прищурилась она. Он отложил папку и сел ближе, глядя прямо ей в глаза. — Я хочу, чтобы у них было детство. Чтобы они знали, что мама и папа их растят сами, а не чужие тётки за гонорар. Что папа приходит домой не с красной дорожки, а с работы и садится с ними есть пасту. И читает им на ночь. И учит плавать. Эмма улыбнулась, но глаза заблестели. — Ты правда так думаешь? — Эмма, — его голос стал жёстче. — Никто не превратит моих детей в витринных кукол. Ни продюсеры, ни пресса, ни фанаты. Я этого не допущу. Она рассмеялась сквозь слёзы: — То есть ты готов быть обычным папой? Он притянул её к себе и поцеловал в макушку. — «Обычным» у меня, наверное, не получится. Но лучшим — я буду. Обещаю. Она уткнулась носом в его рубашку. — Тогда мы справимся. — Уже справляемся, пташка, — ответил он, прижимая её к себе.

***

Пол-шестого утра. За окном ещё темно, фонари подсвечивают пустые улицы. Марк садится в машину и едет, наслаждаясь тишиной города, который ещё спит. В гипермаркете — редкие работники, пара покупателей с тележками и ровные неоновые ряды. Холодный воздух и запах пластика от новых упаковок. Марк идёт медленно, сосредоточенно, будто по музейному залу. Рис для суши и нори— берёт самые дорогие и кладёт в тележку. Авокадо — наощупь выбирает лучшие. Огурцы и морковь — спелые, хрустящие, идеальной формы. Батат и тыква. Свёклу он поворачивает в руках, будто решает, достойна ли она роли. Моцареллу находит среди сыров и кивает сам себе — «для контраста». Потом — рыба. Холодный прилавок. Свежий лосось, тунец. Он смотрит внимательно, задаёт продавцу каверзные вопросы и выбирает только те куски, что достойны его доверия. Дома кухня вновь превращается в симфонию. Марк закатывает рукава, ставит воду для риса, острым ножом разрезает овощи длинными тонкими полосками. Лосось и тунец он запекает со специями, но без перебора. Запах рыбы смешивается с ароматом тыквы и батата, которые он карамелизует в духовке. Руки его двигаются точно, уверенно: рис выложен и остужен, овощи разложены ровными рядами, авокадо нарезан тонкими полумесяцами, нори шуршат под пальцами. Он работает молча, только нож ритмично стучит о доску. Всё это похоже на представление. Когда он слышит, что Эмма просыпается наверху, на большой деревянной доске уже выстроились аккуратные ряды роллов. Тарелки собираются в композицию. Он даже кладёт палочки и соусники, словно готовя для ресторана.

***

Эмма сидела на барном стуле в пижаме и босиком. Щёки бледные, губы влажные, но глаза — довльные и дерзкие. — Через час ты уедешь. В университет, а потом в студию. — Она облизнула губы, глядя прямо на него. — А я останусь тут. Поэтому сейчас ты только мой. И ты будешь кормить меня. Марк поднял бровь, подхватив палочками ролл. — У тебя две рабочие руки, Риверс. Ты в состоянии держать палочки сама. — Я в состоянии, — согласилась она лениво. — Но не хочу. Я приказываю. Он задержал её взгляд. Долгую секунду в комнате было только их дыхание. Потом он спокойно, с жёсткой медлительностью поставил тарелку на стол, подошёл ближе и обхватил её подбородок ладонью, заставив поднять голову. — Повтори это, Риверс. Она дрогнула, но улыбнулась — капризно, дерзко: — Кормить. Меня. Марк склонился ниже, его голос резанул воздух: — Ты знаешь, что твой приказ звучит как просьба. И ты знаешь, что я решаю, когда и как исполняются твои желания. Эмма фыркнула, но дыхание её сбилось: — Докажи это. Он отпустил её подбородок и сел рядом. — Положи руки на колени ладонями вниз. Не шевелись. И открой рот, — сказал он тоном, который не допускал возражений. Она подчинилась, но сделала это нарочито медленно, будто играя с огнём. Когда рис коснулся её губ, она не спешила откусить. Вместо этого провела языком по пальцам мужа, будто случайно. Марк замер. На долю секунды. Потом перехватил её запястья и прижал к столу, наклонившись к самому уху. Его дыхание стало быстрым и горячим. — Злишь меня нарочно? — Всегда, — прошептала она, и в этом «всегда» было столько вызова, что у обоих перехватило дыхание.

***

Кабинет декана гуманитарного факультета был тесноват, с высоким потолком и старым кондиционером, который гудел в углу. За длинным столом уже собрались преподаватели — кто-то листал бумаги, кто-то помешивал ложечкой сахар в кофе. Марк вошёл тихо, в тёмно-синем костюме без галстука, с папкой под мышкой. На секунду кивнул будущим коллегам со спокойной вежливостью. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе, доктор Коэн, — отозвался декан. — Мы как раз обсуждаем расписание. Ваш курс «История визуального повествования» предлагаем ставить на понедельник и четверг. Семинар «Киноязык двадцатого века» — по средам. Марк кивнул, раскрыл папку и пробежал глазами по распечатке. — Меня это устраивает, — сказал он спокойно. — Но есть важное уточнение. С января я вынужден перевести свои лекции в онлайн-формат на три месяца. По столу пробежал лёгкий шёпот. Декан поднял брови: — Онлайн? Это серьёзное изменение, доктор Коэн. Марк сложил ладони, словно акцентируя серьёзность сказанного: — Да. У меня личные обстоятельства: моя жена ждёт близнецов, и этот период требует моего присутствия дома. Но я гарантирую: все лекции будут подготовлены, обсуждения проведены, задания проверены. Экзамены я принимаю лично — так же, как и каждую работу студентов. Ни один отчёт, эссе или проект не пройдёт мимо меня. — Это похвально, — осторожно заметила коллега слева. — Но, доктор Коэн, ваши требования к первокурсникам… Они могут показаться слишком жёсткими. Марк поднял взгляд от бумаги и ответил мягко, но со сталью в голосе: — Они обязаны быть жёсткими. Искусство кино и театра не прощает халтуры. Если студенты не научатся держать планку с самого начала, они не выдержат индустрию. Я требую многого — но я же и обучаю их, как этого достичь. В кабинете повисла пауза. Кто-то нахмурился, кто-то кивнул с уважением. Декан прочистил горло: — Хорошо. Мы фиксируем ваше расписание и временный переход в онлайн. После возвращения, как я понял, вы планируете расширить нагрузку? Марк кивнул. — Да. Я начну два новых курса. «Основы современной драматургии» и отдельный семинар «Анализ персонажа: теория и практика». Декан слегка улыбнулся, складывая бумаги. — Мы рады, что вы так серьёзно относитесь к факультету, доктор Коэн. — Это взаимно, — спокойно сказал Марк. — Для меня честь быть частью университета.

***

В студии всё кипело в привычном темпе: телефоны звонили, факсы трещали, по коридору носились ассистенты с кипами бумаг, как будто срок сдачи горел прямо сегодня. Марк вошёл в свой кабинет — и словно включил другой режим. Здесь не было академической мягкости. Он листал отчёт о прокате с холодной скоростью хирурга, режущего по живому. — Где блок по европейскому рынку? — резко бросил он сотруднику юридического отдела. — На странице восемь, сэр. — Это не отчёт, это цирк. Переделать к утру. Он отложил папку, уже протягивая руку за следующей. — Что по Торонто? — Контракты в стадии сверки. — Стадии сверки — к чёрту. К вечеру они должны быть готовы к подписи. В этот момент дверь приоткрылась, и вошла Луиза с айпадом в руках. — Марк… — она на секунду запнулась, будто решая, стоит ли говорить. — Vanity Fair пытались выйти на вас напрямую. — С чем? — не поднимая головы, спросил он. — Эксклюзивная парная фотосессия. С Эммой. За очень большой гонорар. Значительно выше, чем предлагают остальным. И… — она прикусила губу, — параллельно предлагали выгодный контракт с Baby Dior. Марк медленно поднял глаза. — И что ты им ответила? Луиза кашлянула, смущённо поправила папку: — Послала их. Марк улыбнулся, но голос остался стальным: — Молодец. Он снова опустил взгляд в бумаги, щёлкнув пальцами: — Теперь займись прессой. Мне нужно, чтобы даже их тени боялись подойти ближе, чем на милю. Луиза кивнула и вышла, а в кабинете снова остался только хруст страниц и тяжёлый ритм его дыхания.

***

Дом был тих, только лёгкий скрип половиц под шагами миссис Харрисон нарушал тишину. Эмма сидела в кресле у окна, укрытая пледом, бледная, дрожащая от озноба, но с прямой спиной. В руках — чашка травяного чая, который уже остыл. — Миссис Коэн, — тихо сказала Харрисон, с тревогой наблюдая за её побледневшим лицом, — может быть, я позвоню мистеру Коэну? Эмма мягко улыбнулась, хотя улыбка была слабой. — Спасибо вам, но нет. У Марка сейчас дела, и я не хочу его отвлекать. — Но вам нехорошо… — неуверенно возразила Харрисон. — Мне нехорошо уже пять месяцев. Со мной всё в порядке, — спокойно ответила Эмма, поправив плед на коленях. — Это пройдёт, я уже привыкла. Вы рядом, и этого достаточно. Миссис Харрисон колебалась, сжимая руки. Эмма чуть наклонилась к ней, её голос оставался мягким, почти доверительным: — Я знаю, что вам хочется помочь. И вы помогаете. Уже своим присутствием. Но, пожалуйста, не звоните ему. Он всё равно узнает, если нужно. А пока пусть работает спокойно. Домработница кивнула, всё ещё тревожась, но подчинилась. Эмма снова улыбнулась — уставшей, но светлой улыбкой: — Я очень ценю, что вы рядом, — тихо добавила она. Она сделала маленький глоток остывшего чая, и только когда миссис Харрисон вышла в кухню, её пальцы невольно крепче сжали плед. Она была слишком вежлива, чтобы жаловаться. И слишком упряма, чтобы позволить тревоге дойти до Марка.

***

Эмма застонала, стиснув зубы. Её знобило. Плед, который она заботливо держала на коленях час назад, теперь сползал на пол. Пальцы судорожно вцепились в край подушки. — Миссис Коэн… — голос Харрисон дрожал. — Это ведь… схватки? — Это… просто ложные, — выдохнула Эмма, выпрямившись, как будто упрямство могло победить тело. — Я справлюсь. Её передёрнуло, волна боли накатила снова, и только губы побелели, ни звука не сорвалось. Харрисон метнулась к телефону. — Нет! — резко, почти яростно сказала Эмма, вцепившись в её руку. — Но… — — Никаких «но»! — глаза Эммы блеснули гневом и отчаянным упрямством. — Я не могу снова срывать ему день. Он сейчас работает. Он должен закончить. Я выдержу. Она произнесла это так уверенно, что на миг даже сама в это поверила. Но когда следующая схватка согнула её пополам, миссис Харрисон не выдержала и набрала номер Марка. — Мистер Коэн… простите… — она едва сдерживала слёзы. — Я… я не знаю, что делать. У неё…это похоже на ранние схватки. Может быть, вызвать скорую?.. Голос Марка прорезал динамик холодным стальным тоном: — Держитесь рядом. Я еду. Никому больше не звоните. Ни в скорую, ни соседям. Я буду через десять минут.

***

Он вошёл в дом как буря — тяжёлый шаг, захлопнувшаяся дверь. Взгляд упал на жену, бледную, сжавшуюся в кресле, и на испуганную Харрисон. — Эмма, — его голос был низким, сдержанным, но в нём дрожала ярость. — Ты хотела дождаться меня? Дождалась. Она подняла на него глаза, слабо улыбнулась, будто извиняясь: — Я не хотела… паники. — Паника? — он опустился на колено перед ней, глядя прямо в глаза. — Ты довела себя до того, что едва дышишь. Это не паника. Это моя жена и мои дети. Ещё одна схватка скрутила её, и он подхватил её на руки. — Я везу тебя сам, — отрезал он. — И если ты ещё раз решишь играть в героиню — клянусь, Эмма, мы будем об этом разговаривать очень долго. Она хотела огрызнуться, но смогла только зажмуриться, уткнувшись в его плечо. — Марк… я боялась, что ты испугаешься. — Поздно, пташка, — прошептал он, неся её к машине. — Я уже испугался. Дверь хлопнула, мотор взревел, и чёрная машина сорвалась с места — прямо к больнице, где им предстояло встретить испытание, к которому они оба, как ни готовились, были не готовы до конца.

***

Белые стены, резкий запах антисептика. Медсестра ловко воткнула катетер в вену и прозрачная жидкость побежала по трубке. Врач-дежурный пробормотал что-то про спазмолитики и «доктора Гранта уже вызвали», и палата опустела, оставив лишь равномерный писк аппарата капельницы. Марк вошёл — тяжёлым шагом, с глазами, в которых всё ещё пылал огонь. Дверь закрылась, и его ярость обрушилась на Эмму тихим, опасным голосом: — Эмма. Ты свела меня с ума. Ты решила играть в героиню? Ты чуть не довела меня до инфаркта. Ты знала, что это может быть опасно. Ты знала — и всё равно молчала. Он подошёл ближе, склонился, навис над ней, удерживая взгляд: — Я тебе обещаю, Риверс. Как только всё это закончится — мы поговорим. И я сделаю с тобой всё, что должен, чтобы ты поняла раз и навсегда: твоя жизнь — это моя жизнь. Твоё тело — это не арена для экспериментов. И если ты снова… Он осёкся. Потому что она не испугалась. Не оправдывалась. Не спорила. Эмма медленно взяла его ладонь, горячую, дрожащую от напряжения, и положила себе на живот. — Тише, — шепнула она. — Слушай. Под его пальцами что-то едва уловимо дрогнуло, как лёгкая волна. Потом ещё раз. Не спазм, не её дыхание. Движение. И ещё одно. У Марка перехватило горло. Всё то, что он готовился выплеснуть, — угрозы, приговоры, ярость — растворилось в этих маленьких, невообразимых толчках. Он опустился на край кровати, почти беззвучно выдохнул: — Они… Эмма улыбнулась — устало, но светло: — Они. Марк наклонился, прижал её ладонь к её животу, а сверху свою, как печать. И впервые за этот адский день его взгляд стал мягким, почти мальчишеским. — Пташка… — он едва нашёл слова. — Ты сводишь меня с ума. Она прикрыла глаза, и впервые за вечер напряжение сошло с её лица. А Марк сидел рядом, всё ещё с её животом под ладонью, будто боясь отпустить — и впервые за много лет почувствовал, что его пугает не внешняя угроза, а хрупкость того, что он любит.

***

Дверь открылась, вошёл доктор Грант — высокий, сухощавый, с папкой под мышкой и лицом, которое умело не выражать эмоций. За ним медсестра тихо переставила капельницу, и снова повисла тишина. — Эмма. Мистер Коэн, — он слегка кивнул. — Я посмотрел результаты и обсудил их с коллегами. Ситуация не критическая, но становится более рискованной. Марк поднялся, будто с места его вытолкнуло током: — Что это значит? Доктор спокойно развернул листы: — У вашей жены усилились показатели угрозы преждевременных родов. Плюс — есть осложняющие факторы. Мы должны исключить спонтанное начало родовой деятельности. Любая неожиданная схватка сейчас — это опасность для матери и детей. Эмма бледнела, но молчала. Только сильнее держала руку Марка. — Что вы предлагаете? — его голос был низким, резким. — Плановое кесарево, — ответил Грант. — Срок — ровно тридцать шесть недель. Ни дня больше. Это даст шанс подготовиться, стабилизировать Эмму и детей. Всё под контролем. — Тридцать шесть недель, — повторил Марк. — Ровно, — подтвердил врач. — Мы назначим точный день. До этого — полный покой, наблюдение два раза в неделю и медикаментозная поддержка. Эмма тихо спросила, едва слышно: — Это значит… что они будут недоношенными? Доктор повернулся к ней впервые чуть мягче: — Нет. Это ровно девять месяцев. Наша цель — довести вас троих до этого срока. Но рисковать дальше нельзя. Это опасно и для детей, и для вас. Марк наклонился, обнял Эмму за плечи, и его голос звучал так, будто он ставил подпись кровью: — Мы согласны. Доктор кивнул и вышел, оставив их в тишине. Эмма уткнулась в его плечо: — Марк… я боюсь. — Я тоже, — прошептал он, прижимая её крепче. — Но всё будет в порядке. Я обещаю. Ты слышишь? — Он заглянул ей в глаза. Она кивнула и прижалась к нему еще крепче.