Глава девятая.

Бен.

У меня нет объяснения, почему я это сделал. Можно было бы списать все на алкоголь, но он тут не при чем. Я не был пьян, и уж точно не был пьян настолько, чтобы поцеловать свою сестру, забыться, приняв ее за кого-то другого и далее по списку. Я прекрасно осознавал, кто находится рядом со мной. Я отчетливо видел пламя ее волос, приглушенное и ласковое в полумраке, плавную линию шеи и сливочный оттенок кожи. Острый кончик носа, кое-как уцелевшие веснушки рядом с ним, обветренные, приоткрытые губы. На них все еще ощущалось послевкусие того дрянного пива. Они были мягкими, податливыми и такими же робкими, как она сама, когда она вдруг ответила. Она смутно понимала что делать, от того ее ответные касания напоминали покусывания еще слепого котенка, что тычется в мех матери-кошки в поисках молока. Я не должен был этого делать, но и она не должна. Ей полагалось испугаться, закричать, оттолкнуть меня или ударить. Лишь потом, прокручивая этот момент, я спохватился: какой же я идиот. Нет, она не могла закричать. Рей немая. Даже если бы она хотела позвать кого-то на помощь, то было не в ее силах. И ее беспомощность странным образом будоражила. В любом случае ей не стоило отвечать. — Мне лучше уйти, — говорю я, опомнившись. Но ее тонкие пальцы стискивают мой локоть, не позволяя сдвинуться с места. Она прикрывает глаза и вздыхает. Воздух шумно скользит сквозь приоткрытый рот. Она отворачивается к стене, и не поймешь — спит ли она или ждет, что я нарушу ее бессловесную просьбу. Я остаюсь и, откатившись на спину, на максимально возможное расстояние, что позволяет не самая огромная в мире кровать, лежу в темноте и пытаюсь найти этому объяснение, пока не проваливаюсь в забытье. Утром ее уже нет. Она неслышно уходит, оставляет на кухне завтрак и сбегает из дома, чтобы поскорее спрятаться в безопасных стенах своей школы, где мне до нее не добраться. Столкнувшись на кухне с Шайлой, я жду, что она поднимет крик, обзовет меня последним ублюдком и всеми ужасными словами, которых я заслуживаю за свою выходку, но молодая мачеха тиха и подавлена. Ее вздорный нрав сломился о паршивое самочувствие, и она с нетипичной для нее мягкостью и обходительностью просит отвезти ее к врачу. У меня нет повода отказать. Я вынужденно напоминаю себе о том, каким был под крышей этого дома — послушным и ответственным, а значит, лишенным права голоса в семейных делах. И всю дорогу Шайла неустанно болтает о какой-то чепухе, пересказывая мне последние новости, услышанные по телевизору. Она тактично обходит весенние события и не лезет мне в душу, кое-как усмирив свое любопытство. Но в конце, уже возле клиники, все же интересуется, что я планирую делать — вернусь ли я в колледж. Я не знаю. Еще не решил. Но, наверное, после того, что имело место минувшей ночью, это было бы лучшим решением. Дожидаясь мачеху в машине, я думаю об этом снова и снова. Я спрашиваю себя — что, черт возьми, это было? Что на меня нашло? И на этот вопрос у меня нет ответа. Прежде со мной все было нормально — обычные девчонки, обычные отношения, никаких дурных наклонностей в том самом плане, хитрых извращений и тому подобного. И тут вдруг — сестра. Пусть единокровная, но сестра. А Рыжая знает? Что ей сказала Кира? Что ей рассказал отец? Сомневаюсь, что этот бездушный кусок дерьма сподобился пролить свет на ее происхождение. И если нет, то это было лучшим его поступком. Едва ли приятно узнать, как все было по правде. Что девчонка и родилась только потому, что отец изменил своей жене с другой женщиной. Что он выбросил их, и любовницу, и ее дочь, и не интересовался ими, пока не умерла его законная супруга, и все это время они были «запасной» семьей. Уж мне-то известно, что такое — скамейка запасных. Когда я только начинал заниматься спортом и был слишком хилым, чтобы выйти на поле, мне частенько приходилось оказываться там. Но спорт не жизнь. Положение Рыжей куда обиднее. Так что она даже не догадывается, какое табу я нарушил прошлой ночью. Ибо целовать сводную сестру — еще куда ни шло, но когда вас связывают какие-никакие, но узы крови — это совсем нездорово. Я даю себе мысленный подзатыльник. Успокойся, придурок. Это был всего лишь поцелуй, и поцелуй весьма невинный. Ты не лапал ее, не лез под юбку, не делал чего-то уж слишком крамольного — еще того не хватало! И длился этот поцелуй ничтожно мало, словно мы какие-то двенадцатилетки, что решили попробовать это первый раз в жизни. Для Рыжей это, вероятно, и было в первый раз. Не представляю, с кем до того ей было целоваться. Она красивая девчонка, но ее немота, ее изъян автоматически ставят на ней клеймо негодности во всех подростковых брачных играх. И хорошо. Мне отчего-то неприятно думать, что какой-то мальчишка вздумает совать ей в рот свой мерзкий язык. Иметь младшую сестру намного сложнее, чем брата. Сразу хочется защитить ее честь от любых покушений. Как вчера, когда она вдруг надумала тащиться куда-то с тем парнем, судя по его глазам, уже изрядно накуренным. Мне до сих пор страшно представить, что с ней могли сделать. Рыжая — чистое, наивное, доверчивое и совершенно беззащитное создание. Она и на помощь толком не может позвать. Кто стал бы читать, что она там черкает в своем блокноте, если бы тот парень с его друзьями надумали воспользоваться ей? Я не верю, что они действительно собирались привести ее к брату. Брехня. Но остерегаться ей стоило не стремных ребят из грязного клуба, а меня. Потому я должен с ней поговорить, извиниться и по возможности объяснить свое поведение. Это было каким-то помутнением, я не замышлял против нее ничего дурного. Она должна это знать. Я не хочу потерять ее доверие и преданность из-за нелепой выходки. Я отвожу мачеху домой и мчусь к школе, рассчитывая перехватить сестру после занятий, но ее нет. Я не знаком с ее одноклассниками, а метаться по двору, спрашивая случайную детвору, куда подевалась немая девчонка, было бы донельзя странным. Потому я возвращаюсь в особняк. И застаю ее за уборкой — сестра припомнила вчерашний конфликт с мачехой и сдалась под ее напором. Шайла крутится тут же — делает вид, что помогает, но на деле лишь расхаживает с метелкой, изображая бурную деятельность, и отдает Рыжей указания, пока та, согнувшись в три погибели, намывает старый дощатый пол. Я предлагаю свою помощь, но сестра смотрит на меня так, будто я завел речь о том, чтобы вскрыть могилу Киры и надругаться над ее останками. Ей не нужна моя помощь. И в этом они солидарны с мачехой. — Ничего-ничего, — говорит Шайла, лучезарно улыбаясь, — я вот в ее возрасте состояла в клубе «Будущих домохозяек Америки», так что и ей не помешали бы кое-какие навыки, более полезные, чем бряцать на пианино. Рыжая не откликается на ее слова, продолжая елозить тряпкой, а я думаю, как отреагировали бы Марджори и многие другие девушки типа нее, выступавшие против той низменной роли, что определило им патриархальное общество. Они бы пришли в страшное возмущение. Марджори швырнула бы грязную, мыльную тряпку Шайле в лицо. Она говаривала, что зло — не мужчины, угнетающие женщин, а женщины, согласные быть угнетенными. Но меня куда больше сердит, что Шайла говорит о сестре, будто ее тут нет. А ведь я и сам когда-то частенько так делал. И это ужасно. Только сейчас я понимаю, каким гадким, мерзким ублюдком был раньше в отношении бедной девчонки. Да лучше бы я открыто высказывал ей все в лицо, чем эти «эй ты» и «она», пока «она» стояла рядом. Меня так и подмывает ответить что-то язвительное, допустим, рассказать Шайле о моей матери, если отец ничего о ней не говорил. Мама хотела стать профессиональной пианисткой, но отказалась от этой мечты во имя семьи. Ради мужчины, что завел интрижку на стороне, пока она лечилась от депрессии. Рыжая младше Кайла на год. Прикинув в уме их разницу, я давно заключил, что это случилось именно тогда. Мама покончила с собой, потому что участь домохозяйки, как и семья, и ее дети, не принесла ей никакой радости. Отец бы не потерпел ее поездок на гастроли, длительных репетиций, общения с коллегами-музыкантами. У нее не было выбора. Она была заперта в клетку и нашла из нее единственный выход. А какой выход найдет моя сестра? Я спрошу ее после. Сейчас мне тошно смотреть на эту безрадостную картину — и я уезжаю. Катаюсь по городу до вечера, разглядываю заведение, где мы были вчера, и долго сижу над бокалом пива, надеясь, что увижу того придурка. Нет. Сегодня играет другая группа. Я не смогу проверить, упустили ли мы вчера наш шанс найти Кайла или нет. Или я все же спас Рыжую от чего-то такого, о чем она, в силу своей неискушенности и наивности, не имеет и малейшего представления. Я курю у дома, а потом иду в свою пустую, неуютную комнату. Там царят мрак и запустение, и такой специфический запах, что бывает в местах, где давно никто не живет. Но куда хуже шкаф, заставленный кубками и школьными наградами — доказательства того, какой лживой была моя жизнь в этих стенах. Мне даже не нравился спорт! Но с тех пор, как меня поставили на эти рельсы, как какой-то грузовой состав, я катился по ним, не зная иного пути. Это было решение деда. Он любил пересказывать поучительную историю о том, как в свое время именно спорт помог отцу из эмигранта, сына эмигранта, стать настоящим американцем. Дед всегда хотел для нас именно этого, чтобы мы стали своими. Спорт уберег отца от антисемитизма, господствовавшего в морской пехоте, куда он пошел против воли деда, — все полюбили «инструктора по досугу», игравшего за свою базу и приносившего кучу наград, конечно, никто не ставил в вину его происхождение. Он так и не познал настоящей войны, не столкнулся с япошками и вернулся домой в невредимости… и с женой католичкой. Отец повзрослел, когда дедушка умер, ведь вместе с ним умерло и чувство протеста. Не перед кем стало выкидывать странные финты, чтобы отвоевать себе островок свободы. Он сам стал таким же холодным и правильным, будто старик просто продолжил жить, но уже внутри чужой головы. И я, наверное, побешусь и однажды стану таким же. Ведь кто-то же должен будет возглавить семейный бизнес, когда отец выйдет не пенсию. Уж точно не Кайл. Если мне не хватит храбрости сбежать. И я снова думаю о том, чтобы собрать свои немногочисленные пожитки и убраться отсюда подальше, пока отец не вернулся из Пуэрто-Рико. Подальше от прошлого. Подальше от Рыжей. А что будет с ней? Шайла ее ненавидит, да и в целом, надо думать, видит в нас, старших детях, угрозу своим отпрыскам, конкурентов за остатки состояния семьи и внимание отца. Она будет и дальше всячески ее изводить. Отцу на сестру наплевать. А Кайл, единственный, кто был с ней добр, скрылся в неизвестном направлении, не сильно-то беспокоясь за ее участь. Он назначил ее своим доверенным лицом, своим лучшим другом, и бросил… Я не имею права так поступить. Но идея забрать ее с собой пускает холодные искры по моему позвоночнику. После того, что случилось… Как это будет выглядеть? Имею ли я право тащить за собой в неизвестность сестру, беспомощную из-за ее недуга, как бы она ни была мне дорога? Какая жизнь ее ждет? Не лучше ли ей остаться в обветшалом родовом гнезде, подле равнодушного отца и ревнивой мачехи? Безопаснее. Ибо в этот момент в моей голове рождаются слишком уж крамольные мысли, и мне стыдно, что я их допускаю. Хорошо, мы уехали бы так далеко, как только могли, и никто бы не знал, что мы брат и сестра. Но я действительно такой мерзавец, что воспользовался ее неведением, сделал бы ее — страшно сказать — своей любовницей и заложницей уже других обстоятельств? Ее уязвимости и немоты. Ведь у нее по-прежнему не было бы выбора отказаться. Или гнить здесь, или пасть на дно со мной, потакая тому темному и гнилому, что вдруг выплыло из недр моей души прошлой ночью. И это я считался примером для Кайла? Я утыкаюсь лицом в подушку, что источает мерзкий запах затхлости давно нестиранного постельного белья, и истерически смеюсь. Когда-то я хотел ее уничтожить, но только теперь смог придумать истинно зловещий и безжалостный план. Сестра не заслуживает такой участи. И, кстати, я собирался извиниться перед ней за вчерашнее. Потому я кое-как беру себя в руки и сажусь, но Рыжая каким-то образом предвосхищает мои намерения пойти к ней и пасть ей в ноги. Тихонько приоткрывается дверь — и вот она стоит на пороге, претворив ее за собой. Ее волосы собраны в косы, а пальцы стискивают шаль на груди, наброшенную поверх старомодной, целомудренной ночной рубашки. Она похожа на юную послушницу, на воспитанницу какого-нибудь пансиона для благородных девиц. И подобно им смиренно опускает глаза. «Можно?» — спрашивают ее руки. Она коротко смотрит на меня, только чтобы увидеть ответ. Через комнату Кайла от нас — родительская спальня, где Шайла с ребенком притихли под бормотание телевизора. «Что ты здесь делаешь?» — спрашиваю я и так нервничаю, что едва вспоминаю нужные жесты, чтобы объясниться. Мне тоже не помешал бы блокнот. «Я не хотела оставаться одна», — говорит Рыжая, и меня обезоруживает это признание. Я не могу поверить, что она явилась сюда после того, что произошло ночью. «Мне уйти?» — робко интересуется она, и ее пальцы замирают в воздухе, чуть подрагивая. Вопреки вопросу, она все же приближается ко мне маленькими, аккуратными шагами, готовая, что в любой момент я укажу ей на дверь. «Оставайся, — разрешаю я, — если хочешь». Она кивает, и ее плечи опускаются, выдавая заметное облегчение. Она присаживается на краешек кровати, подальше от меня, подбирает ноги и обнимает колени руками. Ее взгляд устремлен в темноту. И как я, во имя всего святого, собирался говорить с ней о произошедшем? У меня нет подходящих слов. Наверное, куда проще было бы сделать вид, что ничего не было. И она, кажется, того же мнения. Она бросает на меня осторожный взгляд, проверяя, не передумал ли я. Я пользуюсь тем, что завладел ее вниманием, чтобы сообщить: «Я искал Кайла. Я был в том месте, но не видел того парня. Завтра я тоже поеду туда, и…» «Ты пока не уезжаешь?» — обрывает меня Рыжая. «Пока не найду Кайла, точно нет». Я подбираюсь к ней поближе, и она вздрагивает, но все равно не уходит. Свет фар автомобиля, проехавшего снаружи, танцует на ее бледном лице. Я слышу визг шин и чей-то пьяный смех и подмечаю, что в прежние времена подобное было немыслимым для этого района. По ночам он был погружен в чинную, благопристойную тишину места, где живут состоятельные, приличные люди. Они все сбежали. Наш дом, вероятно, последний на улице, где еще есть жизнь. И мне становится тревожно — как оставить беременную женщину с младенцем и немую девушку-подростка, если сюда в любой момент могут вломиться те хулиганы, что резвятся снаружи? Кто их защитит? Отсутствующий отец? Сбежавший Кайл? Да даже если бы он был здесь, то не смог бы справиться с реальной угрозой. Он был бравым только на словах, да в школьном коридоре. «А когда найдешь, уедешь?» Рыжая выглядит испуганной — до нее тоже донесся шум снаружи, и я догадываюсь, что она уже по-своему к этому привыкла. Сколько раз она просыпалась от него по ночам? Не по этой ли причине она перебралась в комнату Маз, чтобы иметь крошечный шанс сбежать, пока грабители расправляются с мачехой? Логично, что в первую очередь они пойдут в хозяйскую спальню. Что брать в комнате прислуги? «А ты хочешь?» — прямо спрашиваю я. Рыжая ведет подбородком из стороны в сторону: нет. Я останусь — решаю я. Останусь хоть на какое-то время, пока отец не примет безрадостную истину: с этим домом пора попрощаться, мы свое здесь отжили, семья больше не будет здесь в безопасности. Если не он и не Кайл, то я должен защитить сестру. Даже если придется защищать ее от себя. Сидя с ней в темноте, я снова испытываю тот же странный порыв, что нахлынул на меня прошлой ночью, вынудив поцеловать сначала ее мягкие рыжие волосы, а затем и податливые губы. Иррациональный, дикий порыв прикоснуться к чему-то запретному, нарушив все табу. Я слишком долго был правильным. Мне проще думать, что дело не в ней, не в ее робости, тонкой душе и внезапно расцветшей красоте. Девчонки, с кем я знался, тоже были красивыми, но их красота так во мне не отзывалась. «Не хочу, — после очень долгой паузы отвечает сестра, — чтобы ты уезжал». — Ладно, — тихо-тихо шепчу я, — ладно. Спокойной ночи, Рыжая. Я пытаюсь отгородиться от нее и ее взгляда, такого пристального и зовущего. Ее темно-карие глаза поблескивают в темноте, словно тлеющие угли в костре, как отблески пожара ее волос. Она — нежное, тихое пламя. От нее пахнет корицей и сухой травой, словно все краски осени, все прелые, одетые в багрянец леса, сошлись в одном человеке. Это слишком опасно, ведь во мне еще никогда не было таким сильным и острым саморазрушительное желание сунуть руку в огонь. «Если появится огонь и охватит терн и выжжет копны, или жатву, или поле, то должен заплатить, кто произвел сей пожар». Я отворачиваюсь от Рыжей, натягиваю одеяло почти до макушки и смотрю на очертания мебели в полумраке, пытаясь дословно воспроизвести в памяти нужную строчку из Библии. В этот момент я жалею, что не умею молиться и, стараниями деда и матери с их бесконечными конфессиональными конфликтами, не испытываю причастности ни к одной из религий. Вера помогает людям в темные часы смятения. Но на ум приходит вовсе не та цитата. «… и сказал ей: иди, ложись со мною, сестра моя». Рыжая не слышит мой мучительный внутренний монолог, но, словно повинуясь ему, она тоже забирается под одеяло. Выждав немного времени, пододвигается ближе, пока ее тонкие руки не обхватывают мой торс. Она утыкается лицом мне между лопаток, и я чувствую ее горячее, сбивчивое дыхание. Какого черта она творит?! «… нет, брат мой, не бесчести меня, не делается так в Израиле, не делай этого безумия». Я наконец-то вспоминаю, откуда это, и мне хочется нервно рассмеяться, ибо продолжение этой истории тоже следом всплывает в мозгу. Выходит, все это закончится с возвращением Кайла, и закончится трагически. Прав был отец, что держал нас подальше от всех этих священных текстов — добру они не научат. Атеизм не предлагает такого простора для фантазии, как разрушить свою жизнь. Мне стоило давно выбросить мамину Библию. Я заверяю себя: Рыжая просто привыкла, что последнее время мы коротали время вместе, вот и пришла. Она не имеет и малейшего представления, что за это ей придется посыпать свою пылающую голову пеплом. Возможно, она этого хочет. Иначе она бы просто заснула, и мы благополучно сделали бы вид, что все осталось по-прежнему. Но ее рука, накрывавшая мою, исчезает, и ее пальчики порхают над моей щекой, заправляя за ухо прядь отросших волос. Она возвращает мне первый из вчерашних поцелуев, касаясь губами ушной раковины. Самое время разобраться с этим раз и навсегда. Объяснить ей, что это было чудовищное недоразумение. Я поворачиваюсь, чтобы возмутиться, но Рыжая накрывает мой рот ладонью. Травянисто-специевый аромат, исходящий от ее кожи, ударяет мне в ноздри и дурманит сознание. Она так близко, маленькая и жаркая. И место ее руки занимают губы. Она целует меня и прижимается всем своим крошечным телом. Я уже не в состоянии попросить ее остановиться. «Ты поговори с царем, он не откажется отдать меня тебе». Как будто Рыжей тоже известны эти строки, но почему бы и ей их не знать? Хотя бы потому, что она не ведает о нашем родстве. Для нее все куда проще и, надо думать, невиннее. Она считает, что я — ее сводный брат, а не родной, и по сути — чужой человек. Но мне-то правда известна. Так что это пятно будет на моей совести, мне придется нести этот грех. Я обещаю себе, что как-нибудь разберусь с этим потом. По правде, мне уже все равно и слишком хорошо, чтобы думать о грядущей расплате за странный порыв. Рыжая лежит подо мной, а я целую ее, показывая, как именно это нужно делать, чтобы было приятно, и успокаивающе, ласково поглаживаю ее шею и ключицы, оголенные сползшим воротом рубашки. Я не решаюсь снять с нее эту рубашку, не решаюсь прикоснуться к ее груди, но это лишь тщетные попытки уменьшить урон. Мое колено между ее бедер, и ткань домашних штанов в месте соприкосновения горячая и влажная от ее жара. Может быть, Рыжая и невинна, но ее тело само знает, что ему нужно, вынуждая ее притираться промежностью правильным образом. Она дрожит от желания и целует меня все увереннее, все яростнее, пока не застывает. Даже сквозь два слоя одежды на нас я ощущаю пульсацию у нее между ног и отстраненно думаю, что она, скорее всего, не понимает, что с ней сейчас происходит. Откуда невинной, шестнадцатилетней девчонке, черт возьми, знать, что такое оргазм, если ее первый поцелуй состоялся буквально вчера? Она отрывается, чтобы вдохнуть воздуха, и из ее распухших от поцелуев губ вырывается бесшумный полувздох-полустон. Мне не хочется оставлять ее одну после того, что между нами случилось, но я тороплюсь добежать до ванной, чтобы не смущать ее эрекцией, натягивающей штаны. Прижавшись к двери спиной, я в пару хаотичных движений довожу себя до финала. И, осознав, что я — мы — только что натворили, сползаю по дереву спиной. Я позволяю себе несколько минут прятаться в темноте плотно сжатых век, прежде чем привожу себя в порядок и возвращаюсь обратно. Как бы меня ни душили чувство вины и ужас от содеянного, Рыжей сейчас куда хуже. Я не исключал, что она убежит к себе и будет плакать в подушку, но нахожу ее в своей комнате, по-прежнему в своей постели. Она тянет ко мне бледные, тонкие руки и обнимает за шею, притягивая к себе, а затем по-кошачьи трется щекой о мое плечо. — Это неправильно, — шепчу я и хочу сказать что-то еще, много чего еще, извиниться, объясниться, вытолкать из себя кучу бессвязной, бессмысленной чепухи. Рыжая мне не позволяет. Она ласково целует меня в уголок губ. Ее глаза блестят, но не от слез. Они полны… счастья? Прежде я никогда не видел ее такой счастливой. И, заражаясь этим, я тоже чувствую себя не так скверно. Я говорю себе: это было глупо, мерзко, противоестественно, но все не так фатально, как кажется. Мы были в одежде и не зашли слишком далеко. Ее невинность — в каком-то смысле — осталась при ней. Проникновения не было. В сравнении с теми вещами, что я делал с разными девушками в разное время, сейчас толком ничего и не произошло — так, детские шалости. Подростки частенько занимаются подобным, и их жизнь на этом не заканчивается. Нужно расставить все точки над «i». Разобраться с этим здесь и сейчас. Я высвобождаюсь из рук Рыжей и переворачиваюсь на спину. Она приподнимается на локте и вглядывается мне в лицо. Ее глаза гаснут, а губы нервно сжимаются в линию. У меня мигом отпадает желание устраивать разбор полетов. Завтра. Все завтра. Мы поговорим об этом, когда снова поедем искать Кайла. Или не будем говорить об этом больше никогда. Этот вариант мне нравится куда больше. — Спокойной ночи, Рей, — шепчу я, не замечая, как имя выскальзывает само собой. Кажется, я впервые называю ее так. Не прозвищем, не каким-нибудь «эй ты» или другими обидными выражениями. Это смешно. Когда-то, когда я выдумывал их, соревнуясь сам с собой в ядовитом красноречии, мне и в голову не пришло бы, что однажды я буду засыпать с ненавистной девчонкой в одной постели. «Спокойной ночи», — откликается Рыжая и, уложив голову мне на грудь, закрывает глаза. Тени от ресниц ложатся на фарфоровую белизну щек. Блаженное, умиротворенное выражение делает ее лицо по-особенному красивым. Лучше бы я и дальше ее ненавидел, — сокрушаюсь я. Но одна ошибка — еще не конец света, главное не допускать ее повторения. Только, черт возьми, прямо сейчас, прижимая ее, спящую и спокойную, я вынужденно признаю: Я хочу этого.