Глава десятая.

Рей.

Я сбегаю, стоит за окном забрезжить первым алым всполохам зари. Я не хочу уходить, но прекрасно понимаю, какими ужасными будут последствия, попадись я на месте преступления Шайле. Не стоит давать ей такой жирный повод избавиться от нас обоих одним махом — так и представляю, как она радостно мчится звонить отцу, наплевав на разницу в часовых поясах, на стоимость международной связи, чтобы доложить, что видела. Твои старшие дети, Хан. С ними точно что-то не в порядке. Не пристало сестре проводить ночи в комнате брата. И она будет абсолютно права: мне нельзя было быть в этой комнате, как бы ни хотелось. Будь моя воля, я осталась бы и дальше нежиться в его объятиях. Я любовалась бы им, пока он еще спит, и я избавлена от риска быть уличенной в подглядывании. Его мужественными чертами, которым придают мягкости и какой-то уязвимости пухлые губы и по-девичьи длинные ресницы, что прячут стальные глаза. Отросшими темными волосами, не такими кудрявыми, как у Кайла, вьющимися только на кончиках и у висков. Я бы осмелилась прикоснуться к ним, чтобы знать, какие они на ощупь. Меня не страшила бы необходимость, когда Бен проснется, поговорить о том, что между нами случилось. Как не страшили те особенности мужской физиологии, что, как правило, проявляют себя по утрам. Я ощущала это в прошлые разы, когда мы ночевали вместе, но делала вид, что не замечаю. И все же, каким бы ханжеским ни было общество вокруг нас, я не выросла в лесу и имела представление об этих вещах. Немая, но не глухая, я прислушивалась к разговорам своих сверстниц в столовой, раздевалке или душевой. А они, озабоченные шестнадцатилетние девчонки, по правде, и не могли думать о чем-либо другом. Они хвастались своими похождениями, даже если иным из них пока не довелось почувствовать мужское достоинство в себе, а лишь взглянуть или потрогать. Это меня не касалось. Нет, я не думала о себе в каком-то самоуничижительном ключе, мол, никто не прельститься рыжей девчонкой с дефектом, ведь на каждого кто-нибудь да найдется. Но я не хотела кого-нибудь. Я уже тогда — и, кажется, чуть ли не всю свою сознательную жизнь, ведь началась она с приходом в этот дом, в эту семью, была влюблена в Бена. И пусть он перестал меня ненавидеть и всячески гнобить, я и не рассчитывала стать для него чем-то большим, чем связующее звено между ним и его взбунтовавшимся братом. Эти ночи все изменили, хотя я абсолютно не представляю, что им двигало. И я боюсь об этом думать и строить какие-то предположения, как и грезить о продолжении. Не исключено, что он жестоко раскаивается за помутнение, толкнувшее его в мои объятия, и при удобном случае обязательно расставит все по местам. Я умею довольствоваться тем, что уже получила. Суровое детство с Кирой на грани нищеты научило меня быть скромной в своих запросах. Я счастлива тому, что мне досталось, даже если на этом все и закончится. Но мое тело считает иначе. В нем пробуждается что-то, до того запрятанное так глубоко, что я и не подозревала о его существовании. Рухнув в стылую постель, я лежу, уставившись в потолок, и прислушиваюсь к ощущениям. От одних только воспоминаний вскипает кровь и начинает зудеть между ног. Оседлав одеяло, я пытаюсь воспроизвести то, что было накануне, но холодная ткань и близко не похожа на тепло чужого тела. Я двигаюсь также, но трение не приносит такого же удовольствия. И все же я недостаточно осмелела, чтобы притронуться к себе рукой, как это делают другие девчонки. Они трепались и об этом, пылко пересказывая друг другу всякие пикантные подробности. Я оставляю это бестолковое занятие, принимаю душ и привожу себя в божеский вид. К появлению Шайлы и Джонни на кухне, завтрак накрыт, а я собрана к школе. Допивая свой утренний кофе, я украдкой поглядываю, как мачеха кормит сына, расстегнув верхние пуговицы на блузке, и, вероятно, впервые вид ее груди, синеватых вен на ней и истерзанного соска, зажатого губами младенца, не вызывает во мне смущения и тревоги. Я подмечаю, что лишь в такие моменты Шайла не выглядит такой недовольной всеми вокруг, как обычно. Она сосредоточена и спокойна, а на ее подведенных карандашом губах расцветает нежная улыбка. Она ловит мой взгляд, и какое-то время мы молча смотрим друг на друга. Мир каким-то непостижимым образом преобразился к лучшему. Даже мачеха будто потеряла прежнее рвение изводить меня всеми возможными способами. — Ты как-то иначе выглядишь, — замечает Шайла. Я тянусь за блокнотом. Она не знает языка жестов и вовсе не собирается его изучать, как это сделали Кайл и Бен. Мое сердце наполняется теплом, ведь я наивно считаю, что Бен выучил его специально, чтобы меня понимать. И пусть пока он не всегда поспевает за мной и не все понимает с первого раза, это лестно, что он думал обо мне, там, в Нью-Йорке. «Наверное, дело в этом», — пишу я и приглаживаю волосы, переброшенные на одно плечо. Обычно я ношу их собранными, но сегодня сделала исключение. Шайла кивает. Ответ ее устраивает. — Да, — соглашается она, — тебе так куда больше идет. Не замечала, а ты очень даже хорошенькая. «Спасибо». — Мужчинам нравятся рыжеволосые, — продолжает Шайла и она, черт возьми, просто обязана испортить такой хороший момент, — хотя и говорят, что у вас нет души. Я в курсе, благодаря Бену. Подростком он обожал твердить это Кайлу, думая, что я не слышу. Или специально, зная, что я как раз таки могу его слышать. У меня правда нет души, это многое бы объяснило, например, все те ужасные вещи, что я успела натворить за свою недолгую жизнь. Слова Шайлы — отличный повод, чтобы сбежать от дальнейшего разговора, тем более я слышу шаги на лестнице. Он проснулся. И последнее, чего я хочу, — это неловко прятать глаза в присутствии мачехи. Я иду в школу пешком, и мое хорошее настроение быстро портится. Обычно я проделывала этот путь на машине, в упор стараясь не замечать того, как изменился город вокруг нас. День стоит ясный, и у меня есть возможность во всех подробностях рассмотреть обветшалые, запущенные дома, нестриженные газоны и мусор повсюду, залитые ярким солнечным светом. Почти все наши соседи уехали, как и многие мои одноклассники с их семьями. Лишь мы почему-то остались. И я невольно задумываюсь: а что будет со всеми нами дальше? Мир крошится на осколки, как и наша семья. И отчего-то мне кажется, что то, что происходит между мной и Беном, вовсе не попытка починить то, что сломано, а напротив — спичка, от которой разгорится пожар, что изничтожит остатки еще уцелевшего. Но мне уже все равно.

***

Бен забирает меня из школы, но мы не едем искать Кайла вместе. Мы общаемся в машине, будто ничего не произошло. Никаких объяснений или неловких взглядов. Бен спрашивает, как прошел мой день, а потом отчитывается, что сегодня, пожалуй, возьмет «выходной» от беготни за братом. У него наметились другие дела. Он хочет поискать хоть временную, но работу, съездит в пару мест и, вероятно, это займет остаток дня, так что мне не стоит его ждать. Вот эта фраза уже кажется немного странной, но я не придираюсь к ней и не прошу разъяснений. Чувствую, что ступаю по минному полю. Один неосторожный шаг — и рванет. Я делаю уроки, выполняю свои домашние обязанности и к вечеру сажусь за рояль. Я не играю, чтобы не привлечь внимание Шайлы и не нарваться на нравоучительные речи о том, что музыка никак не пригодится мне в жизни, когда я выйду замуж, а просто сижу, перебирая ноты, что оставила здесь в последний раз. Если быть честной, я жду, когда вернется Бен. Вдруг он застукает меня здесь и устроит скандал, как это случалось в далеком детстве. Тогда таймер, запущенный нами накануне, обнулится и все вернется на свои места. Бомба не рванет. Мы вернемся во времени назад, когда мама еще была жива, Кайл не сбежал, а отец не был женат на сварливой девице консервативных взглядов. Иногда я вспоминаю рассказы Кайла о том, как дедушка ненавидел их с Беном мать, и думаю — одобрил бы он последний выбор Хана? Шайла тоже не еврейка, но у нее масса качеств, которые старый патриарх обязательно оценил бы по достоинству. Одобрил бы он Киру? Вероятно, нет. Иначе у меня нет объяснения, почему Хан когда-то расторг помолвку с ней и выбрал другую, еще более неподходящую женщину, плюнув в лицо семейным традициям. Должно быть, это было возмутительно. И в каком-то смысле нарушать правила у мужчин семьи Соло в крови. Отец женился на католичке. Кайл… Кайл всегда выбирал пути наибольшего сопротивления. А Бен, до поры до времени примерный, в конце-концов тоже ступил на скользкую дорожку. И я не о себе, а о его приятелях-бунтовщиках из колледжа, пусть теперь он отзывается о них не в лучшем свете. Темнеет и на город опускается ночь. Его все нет. Меня начинают терзать опасения, что после событий минувшей ночи он уехал обратно в Нью-Йорк, к тем самым друзьям. Ведь уж куда лучше разглагольствовать о свержении презренного капиталистического строя с компанией хиппи, чем столкнуться с последствиями своих решений. Наших решений. Он поцеловал меня, не знаю, по ошибке или какой иной причине, но это я пришла к нему в следующий раз. Он не прогнал меня. Не оттолкнул. А должен был! Я иду в свою комнату и, не будь я скованна своей немотой, обязательно закричала бы на весь дом, застигнутая врасплох, ведь нахожу его там. Я не слышала звука двигателя машины, оттого пропустила момент его возвращения. А он сидит в кресле Маз и читает какую-то книжку. Он поднимает на меня глаза. Из-за желтоватого света лампы они кажутся зелеными. Меня всегда восхищала способность светлых глаз менять свой цвет в зависимости от внешних обстоятельств. «Как все прошло?» — спрашиваю я, толком не разобравшись, о чем спрашиваю. Мне стоило задать совсем другой вопрос — почему он опять здесь? Почему не пошел к себе? Чтобы… продолжить? Пришло время расставить все по местам? — проскальзывает в моем мозгу паническая мысль. Вот и конец нашим шалостям. Сейчас Бен скажет что-нибудь в духе вчерашнего «это было неправильно», и мой мир снова перевернется. — Не очень, но, вероятно, получится устроиться в цех на «General motors», — тихо говорит Бен, скорее всего, не имея представлений, как передать это с помощью жестов. «К нашим конкурентам?» — улыбаюсь я, но по его взгляду понимаю, что там, где он осваивал язык, не было возможности пополнить свой лексический запас словом «конкуренты». Я иду к тумбочке, чтобы взять оставленный там блокнот, но упускаю из внимания, что мне нужно пройти мимо него. Он хватает меня за руку и тянет к себе на колени. Чтобы скрыть смущение, я все же пишу фразу, которую пыталась сказать, и, прочитав ее, Бен забирает у меня блокнот и строчит ответ. У него красивый, аккуратный почерк, не в пример мне. «Они нам не конкуренты. И никогда не были». Я прекрасно об этом осведомлена. Хан, как и его отец, были слишком умны и предприимчивы, чтобы пытаться запрыгнуть с разбегу в ушедший поезд. Их семья поколениями специализировалась на работе с кожей, и, когда мир вокруг начал меняться, они просто ловко придумали, как перекроить свое дело таким образом, чтобы оставаться у руля. Они больше не шили перчатки, но использовали все свои познания о дублении и выделке, как и налаженные поставки с другой целью. Фабрика изготавливала материалы для отделки салонов, оплеток рулей и другой автомобильной фурнитуры. Это позволяло держаться на плаву и не конкурировать с гигантами типа тех самых «General motors» или «Ford». Но в последние годы гиганты сами стали обеспечивать себя всем необходимым, и мелкие промышленники оказались не у дел. Я выхватываю у него ручку, вздрогнув от короткого соприкосновения с пальцами Бена. «Отец бы хотел, чтобы ты работал на него…» — А мне плевать, чего бы он хотел, — шепчет Бен, зарывшись носом в волосы у меня над ухом. Он слегка прикусывает хрящик, а потом, словно извиняясь, проводит по нему языком, вынуждая меня задержать дыхание. Я не удивилась бы таким словам от Кайла, но не от него, хотя в любом случае стремление старшего брата откреститься от семейного бизнеса не так крамольно, как то, что происходит сейчас. Его руки сомкнуты у меня на животе, а бедром я ощущаю выпуклость в его слаксах. Мне тревожно, ведь думать о том, что там, под тканью, — одно, но чувствовать совсем рядом в такой интимной обстановке, — совсем другое. Я все еще прижимаю к себе блокнот. Я могла бы попросить его меня отпустить. По-хорошему, я обязана это сделать. Но мы, кажется, играем в какую-то странную игру, главное правило в которой — делать вид, что так и должно быть. Меня это устраивает. Я неприхотлива и привыкла брать то, что дают. «А чего бы хотел ты?» — вывожу я в блокноте, держа его так, чтобы Бен видел текст. Запоздало я понимаю, что фраза выходит слишком многозначительной. Она больше относится к происходящему между нами, нежели к его планам на жизнь. Это действительно интересно. В отличие от Кайла, который, сколько я его помню, искал себя, бросаясь то в одно увлечение, то в другое, Бен следовал четко отлаженной траектории. Учеба, спорт, колледж по специальности, одобренной отцом. И как вышло, что в итоге все это полетело в тартарары? — Чтобы мне не говорили, что делать, — признается он, и я выдыхаю облегченно. Он не говорит — тебя, не говорит «поиметь свою сестру» — упаси бог! — или что-то еще в таком духе. Я аккуратно поворачиваю голову и вижу, что его взгляд стал задумчивым. Все же до того, как мы нарушили разные границы, между нами царствовало глубокое взаимопонимание и искренность, выстраданные годами неприязни. Мне льстит мысль, что, до появления свободомыслящих друзей в колледже, Бен не доверял никому, кроме меня. Его письма были правдивыми. Это я лгала, расписывая, как у нас все хорошо, даже когда похоронила Киру и впервые услышала оскорбления от Шайлы. «Например?» — спрашиваю я, жестикулируя слишком уж нервно. Бен чувствует, как я напряглась, и его хватка становится крепче. — Не знаю, — он пожимает плечами. — Быть может, написать книгу или посмотреть мир. Звучит здорово, но скорее в стиле Кайла. Я легко могу представить его в Европе или в Азии, с его-то хорошо подвешенным языком и талантом легко заводить новых друзей, новое все. Кайл, как змея, что время от времени сбрасывает кожу, чтобы отрастить новую. Я пронаблюдала достаточно его ипостасей. — А ты? Почему ты бросила занятия музыкой? Я пугаюсь, что Шайла может спуститься вниз за бутылочкой молока для Джекки и услышать, потому по привычке закрываю Бену рот ладонью. Теперь его глаза смеются надо мной. Он плевать хотел и на Шайлу. Я — нет. Я догадываюсь, что она сразу все поймет, если зайдет сюда и увидит нас. Увидит, как я сижу у него на коленях, а его руки, незаметно оказавшиеся выше, поглаживают меня в опасной близости от груди. — Или ты стремилась к этому только, чтобы позлить меня, негодная девчонка? — снова шепот, приглушенный моей рукой. От него по телу разбегаются стайки мурашек. Я отвожу свою ладонь в сторону и пишу: «Нет. Мне правда нравилась музыка. Но я повзрослела и…» — я не специально напоминаю о том, что уже давно не та забитая рыжая девчонка. Я стала достаточно взрослой, чтобы близость Бена волновала меня, а наивная влюбленность приобрела новую форму. Но не во всем виноваты пробудившиеся гормоны. Здесь не обошлось и без Киры. Без мамы и ее последних откровений. Но Бена там не было. Он не знает. И я не имею права рассказывать ему чужую тайну, даже если бы это все изменило. Не обманывайся, — приказываю я себе. Это и правда все изменило бы. Если узнает Бен, узнает и отец. Брат уедет, когда ему надоест предаваться ностальгии в опустевшем доме, а вот Хан… он не станет меня терпеть. Он не простит обмана. Он укажет мне на мое место, а мое место на улице. Я потеряю все. Это Кира играла ва-банк. Я довольствуюсь малым выигрышем. Бену неизвестно, кто я на самом деле. Он считает, что я — его сводная сестра, не более, чем дочь очередной женщины, на которой женился его отец. В принципе, эта версия правды самая безопасная, если закрыть глаза на ту роль, что я сыграла в судьбе Леи. Но это уже моя тайна. Я унесу ее в могилу. Из-за нее я храню молчание. С нее все началось. — Я заметил, — говорит Бен, — что ты повзрослела. И стала очень красивой. Эти слова обескураживают меня, как и взгляд, сопровождающий их. Этот взгляд забирается мне под кожу и выуживает наружу самые потаенные, самые запретные и постыдные порывы. Блокнот выскальзывает из моих пальцев и шлепается на пол. Я смотрю на него, и думаю — к черту, пусть там и остается. Я поднимаю глаза и снова оказываюсь во власти тягучего, гипнотического зрительного контакта. — Просто скажи «нет», — молит меня Бен. Я мотаю головой и, едва вспомнив, как пользоваться нужными мышцами лица и правильно двигать челюстью, выдыхаю беззвучное: «да». Ему не нужно читать по губам. Мое согласие и без того очевидно. Бену даже не нужно было нарушать установленные нами же правила. Мы не обсуждаем то, что происходит. Мы просто это делаем. Он тянет меня на себя и напористо целует. Его зубы сжимают мою нижнюю губу, а язык прорывается в рот. Учитывая, что это чуть ли не третий полноценный поцелуй в моей жизни, я теряюсь. У меня нет столько опыта, сколько у него, как бы я ни хотела им обзавестись. Я становлюсь безвольной марионеткой в руках Бена, полностью отдавая ему контроль. До того я и не осознавала, как приятно быть маленькой и беспомощной. Его ладони стискивают мою грудь сквозь водолазку и простое белье, и это не похоже на мои жалкие попытки притронуться к себе в одиночестве. Это головокружительно даже через хлопок, раздражающий соски, ставшие такими чувствительными. Внизу живота начинает тянуть, и я свожу бедра, пытаясь унять этот зуд, но положение для того не годится. Бен легко поднимает меня на руки, не прекращая меня целовать, и несет к постели. Он отрывается, чтобы стянуть с меня водолазку, и, сдвинув в сторону чашечку бюстгальтера, накрывает мою грудь губами. Он посасывает и покусывает сосок, вынуждая меня ерзать на постели. Я жалею, что не могу говорить, и не могу попросить его снова, как вчера, просунуть колено мне между ног, чтобы я могла потереться о него и получить свою порцию удовольствия. Вместо этого Бен задирает подол моей длинной, шерстяной юбки до талии и накрывает мою промежностью ладонью. Меня захлестывает стыд — трусики в этом месте напрочь промокли, и попросту невозможно не заметить этого, пока его пальцы там. Девчонки в школе использовали разные формулировки, но мне вспоминается, как, болтая о своем новом парне, одна из них сказала «я вся теку». В тот момент слова показались мне полной нелепостью, но сейчас они, как нельзя лучше, подходят для ситуации. Из меня льется так, будто у меня начались критические дни, и я успеваю испугаться, пока не успокаиваю себя: это просто такая реакция тела, и реакция, как ни странно, нормальная. Реакция на то, что Бен со мной делает, втягивая в рот мой затвердевший до боли сосок и растирая пальцами сосредоточие нервов между ног. На минуту мной овладевает ревность — он имеет отличное представление о том, как заставить девушку извиваться от удовольствия под ним, даже не используя «тяжелую артиллерию». Надо думать, что их, девушек, у него было много. Только здесь я помню, как часто менялись его подружки, но потом он уехал в колледж, прогрохотавший на всю страну своими либеральными, прогрессивными взглядами. Едва ли кто-то из тех девиц, что цитировали Ленина и Мао, были заинтересованы в том, чтобы хранить себя до свадьбы. Вряд ли они вообще хотели замуж, но явно были не против поразвлечься, тем более с таким, как мой брат, с его нетипичной красотой. Высокий рост, шикарные волосы и голубые глаза, должно быть, были убийственным сочетанием. Но все они остались там. А я здесь. Не знаю, как долго это продлится, но какое-то время он будет только моим. Пусть это будет одна ночь или две. Пусть завтра он уже заявит, что мы зашли слишком далеко в своих странных экспериментах и с этим пора завязывать. Бен снова целует меня и вкупе с его ласками это толкает меня к краю. Я не настолько наивна, чтобы верить тому, что говорили мне взрослые, что женщины не испытывают оргазма. Если бы это было так, человеческий род давно бы вымер, потому что все разом перестали бы заниматься сексом. Просто до недавних пор я была уверена, что мне не доведется этого испытать. Я бы предпочла вовсе никогда ни с кем не делить постель, чем, как мне пророчит Шайла, выйти замуж без чувств и раздвигать ноги лишь для того, чтобы завести ребенка. По правде, Шайла врет. Я уверена, что ей очень даже нравится сам процесс, просто ее воспитание и взгляды на жизнь вынуждают ее утверждать обратное. Мне хочется высказать это Бену, чтобы он оценил, что его скромная, тихая сестра не хуже тех свободолюбивых девчонок, с которыми он знался в Колумбийском университете. Но мне не хватает храбрости. Я снова становлюсь той самой скромной сестрой, когда он отстраняется и смотрит на меня. Я киваю, потому что уже мне не хватает познаний в жестовом языке, чтобы сообщить о своем успехе. Он облизывает губы и как-то неловко целует меня в кончик носа. Он собирается уйти, я чувствую движение и, предвосхищая бегство Бена, смыкаю пальцы на его запястье. Пусть все будет по-честному. И хоть мы занимаемся этим в такой странной форме, пытаясь сохранить неприкосновенными некие барьеры, каждый должен получить свое. Тут я уже должна быть благодарна Кайлу — это он просветил меня в том, что делают мужчины, когда хотят снять напряжение. Я об этом не просила, но Кайл не привык слышать «нет». Он просто как-то вывалил на меня кучу информации, от которой мое лицо слилось по цвету с волосами. — Ты не… — начинает Бен, но я агрессивно мотаю головой. Я — да. Я хочу. Чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений, я, не выпуская его запястья, веду его руку вниз, к внушительной эрекции, натягивающей штаны. У меня перехватывает дыхание от мысли, что сейчас я смогу ощутить под пальцами то, что таится там, но наши руки вместе заныривают под пояс, но не под белье. Бен сжимает себя через ткань и, убрав ладонь, позволяет мне продолжить двигать рукой, повторяя показанное им движение. Он горячий и большой, такой же внушительный, как и сам Бен. И, вероятно, мне повезло, что мне не довелось познать это в себе, ибо вопреки всем теоретическим познаниям, я по-настоящему напугана, представляя, как это могло бы поместиться внутри меня, где во мне вообще прячется столько места. Бен откидывает голову на подушку и рвано дышит через стиснутые зубы. Его глаза закатываются, а челюсть напрягается, и под кожей ходят желваки. Я понимаю, что он сдерживается, чтобы не издать какой-нибудь звук, который обличит нас перед мачехой. Это я умею быть бесшумной в любых обстоятельствах. Он нет. Когда его член начинает дергаться, Бен резко сбрасывает мою руку, словно я сделала ему больно. Но это не так. Я знаю, что сделала ему приятно, и от одного только этого осознания чувствую, как мое белье снова наполняется влагой. Какое-то время мы лежим в темноте, пока он восстанавливает дыхание. Наконец Бен проводит рукой по волосам, убирая растрепавшиеся пряди с лица, и косится в мою сторону. Я жду каких-нибудь ужасных слов, например, обвинений в моей порочности. Мелкая рыжая тварь не только посмела когда-то отнять у него младшего брата, не только раздражала его своим существованием, но еще и толкнула во тьму своей испорченной натурой. Как бы это сказали верующие люди — ввела в искушение. Я успеваю испугаться — ладно я, со мной-то все понятно, я влюблена в него со своих наивных одиннадцати лет, но вдруг Бен и не переставал меня ненавидеть? Вдруг он углядел новую возможность — и особенно жестокую — меня растоптать, каким-то образом прознав о моих глупых чувствах? Но кто бы ему сказал? Точно не Кайл. Он был свято уверен, что ненависть Бена взаимна. А я не оставляла улик, не писала в своих блокнотах крамольных вещей, не вела дневников. Единственный раз, когда я по глупости взялась рисовать брата, залюбовавшись его задумчивым видом на берегу, преподал мне хороший урок. Я до сих пор помню, какова бумага на вкус. И я больше никогда не пыталась изобразить не только Бена, но никого и ничего вообще. — Мне все-таки нужно в душ, — тихо говорит он, и я выдыхаю облегченно. Это значит, что казнь, если и состоится, откладывается на неопределенный срок. Мои кисти нервно вздымаются в воздух. «Ты вернешься?» «А ты этого хочешь?» — также жестами откликается он. Я киваю.

***

Моя постель, бывшая когда-то постелью Маз, не самая удобная и очень тесная, но это не страшно, если спать, обнявшись. Нам не нужно много пространства. Мы — как два магнита, что намертво притянулись друг к другу. Так я думаю, засыпая, и не сержусь на себя за эти наивные, романтичные мысли. Они имеют право на существование, когда просыпаешься не один. Когда первое, с чего начинается твой день, — это сладкая нега и прикосновения чужих пальцев, перебирающих твои волосы. Мы целуемся сначала сонно, но потом все активнее, по мере того, как спадает покрывало сна. Повторяется то, что было в первый раз — бедро Бена снова оказывается между моих ног. Я притираюсь к нему, ища лучшее положение, чтобы правильно надавить на все нужные точки, а сама запускаю руку в его штаны. Из-за слов Кайла меня давно терзало любопытство, как мужчины справляются с некоторыми превратностями своей физиологии по утрам, вынуждены ли они заниматься столь порицаемым в обществе рукоблудством каждый божий день или этого как-то можно избежать? Например, прибегнуть к помощи своей милой, отзывчивой сестры, готовой протянуть руку помощи в нужный момент. Мы кончаем почти одновременно, и я думаю, что в каком-то смысле это делает нас ближе. Я не знаю, о чем думает Бен, но, к счастью, он не выглядит мрачным или обеспокоенным. Наша игра продолжается. Он берет мою кисть и разглядывает в деликатном утреннем свете, словно видит впервые в жизни. — Ты делала это уже с кем-то? — спрашивает он шепотом, приблизившись ко мне так, чтобы слова тонули в моих волосах и их едва можно было различить. Я фыркаю и мотаю головой. Использую свою вторую, свободную руку. Увы, в жесты нельзя вложить своего негодования из-за его подозрений. «С чего ты взял?». — Ты слишком… — он долго подбирает подходящую формулировку, щекоча мое ухо дыханием, — храбро себя ведешь. «Может быть, я просто храбрая?» — откликаюсь я, вызывая у Бена теплую улыбку. Я успеваю подумать, что его вопрос продиктован чем-то, отдаленно напоминающим ревность, и это льстит. Он не хочет, чтобы я занималась такими вещами с кем-то другим. И пусть это только часть игры — нельзя же допускать в нее посторонних? — я все равно по-своему счастлива. — Наверное, я многого о тебе не знаю, — задумчиво заключает он. Ты и правда многого обо мне не знаешь, — соглашаюсь я про себя, — и тебе лучше не знать. Мне становится грустно, но меня утешает его поцелуй, такой жаркий и страстный, что я мигом забываю обо всех тревогах и жутких тайнах. Я забываю обо всем и в панике думаю, что если он не остановится, то мы точно попадемся Шайле. Просто будем валяться в постели и дальше, весь день, пока не насытимся друг другом вдоволь. Я пропущу школу, и мачеха явится проверить, что со мной, и увидит воистину впечатляющую картину. Бен обо всем этом помнит. Он отрывается от меня и уходит, ведь остался какой-то час до ее пробуждения. Сквозь старые перекрытия я уже различаю, как она в первый раз за день поднимается, чтобы проверить Джекки в его кроватке. Если хорошенько прислушаться, можно услышать и ее воркующий голос. Я не теряю времени даром, успеваю провести все утренние ритуалы и накрыть завтрак задолго до того, как Шайла спустится вниз с сынишкой. Сегодня она опять в хорошем настроении, даже не хамит мне с порога и делает комплимент моей стряпне. До того она постоянно повторяла, что если я не научусь готовить, то мой гипотетический муж сдаст меня в монастырь, лишь бы не давиться несъедобной пищей каждый день. Но я рано обрадовалась. Мне просто не были известны причины, по которым Шайла вдруг забыла о тяготах своей беременности и воспряла духом. Всучив Джекки мне на руки, она мчится в прихожую, лишь заслышав звук открываемой двери. Возвращается она уже в обществе Хана — на нем дорожный плащ, а его шляпа «Стетсон» покрылась толстым слоем пыли, а щеки белесой от седины щетиной. Он подходит — не ко мне, а к младшему сыну, чтобы потрепать его по пухлой, розовой щеке, и забрать его себе. — Рей, — бросает мне отец. Ему понадобилось много лет и смерть Киры, чтобы выучить, как меня зовут, и перестать говорить обо мне «девочка», будто я какой-то случайно приблудившийся в этот дом чужой ребенок. Впрочем, пренебрежение Хана и рядом не стояло с оскорбительными прозвищами, которыми меня когда-то награждал Бен и, конечно, его любимым «эй, ты». Сегодня утром он назвал меня «малышкой» и от разительности контраста между тогда и сейчас у меня встают дыбом мелкие волоски на руках. Это приятно. Шайла виснет на плече Хана. Я чувствую себя лишней на празднике воссоединения семьи, к которой, в действительности, никакого отношения не имею. Я должна быть благодарна, что мне вообще позволяется быть здесь. Но, как бы дело ни обстояло, мне лучше уйти и не мешать. Я собираюсь это сделать, когда в дверном проеме появляется Бен. Он выглядит заспанным, а его волосы очаровательно взлохмачены. У меня в груди разливается тепло от того, что наша с ним новая общая тайна, куда более серьезная, чем мои занятия пианино, не страшная, как все мои тайны, а в чем-то прекрасная. Пусть он благоразумно не смотрит в мою сторону. Все знают — Бен меня на дух не переносит. А еще он на дух не переносит отца. Их взгляды схлестываются. — Здравствуй, парень, — говорит Хан и звучит он недобро, — с возвращением.