Глава одиннадцатая.

Бен.

Первое, что бросается в глаза: отец постарел за три года, как за десяток лет. Его морщины стали глубже, волосы сплошь поседели, а желтоватая из-за курения кожа вокруг рта собралась бульдожьими складками. Глаза из-под кустистых белых бровей смотрят хмуро. Но он преображается, стоит ему перевести взгляд на Шайлу, словно, глядя на свою молодую жену, он и сам становится чуточку моложе. Вот почему, вероятно, многие мужчины в возрасте предпочитают иметь юных жен и любовниц, словно чертовы носферату, они питаются их свежестью и жизненной силой. Мама и Кира были ровесницами отца. Им нечего было ему дать. Он сожрал их без остатка. Немая сцена становится все более напряженной, и я чувствую необходимость что-то сделать. Как минимум, убрать Рыжую из зоны поражения. Еще не хватало ей быть втянутой в очередные семейные распри — бедняжка вдоволь хлебнула этого во время наших конфликтов с Кайлом. Отец опережает меня. — Как колледж? — интересуется он светским тоном, но вопрос с подвохом. Надо думать, Шайла успела по телефону поставить его в известность об истинных причинах моего возвращения. И, судя по ее довольному виду, это действительно так. Она, вероятно, рассчитывает, что сейчас он вышвырнет меня вон, и одной ее головной болью сделается меньше. Останется только Рыжая. Замершая, пытающаяся стать еще меньше, еще тоньше, будто ее тут нет. — Никак, — говорю я и обращаюсь к сестре, — тебе пора в школу. Поехали. Седая бровь отца вздымается вверх — по его последним данным я терпеть не могу свою сводную сестру, хоть когда-то был вынужден приглядывать за ней во время отсутствия Киры. Сейчас в этом нет и малейшей необходимости. Она достаточно взрослая, чтобы позаботиться о себе сама. Достаточно взрослая, чтобы проводить ночи в постели мужчины, и не суть важно, брат он ей или нет. Это причина, по которой я остерегаюсь встречаться с ней взглядом. Нам нельзя себя выдать. Еще несколько часов назад мы беззаботно нежились в объятиях друг друга и делали вещи, которые не престало делать людям, связанным общей кровью. И общим отцом. — Рей сама доберется до школы, — отвечает за Рыжую он, — на машине. Я паникую, оттого начинаю вести себя глупо. Вытащив связку из кармана, я подбрасываю ее в руке и ловлю в подставленную ладонь. Пусть в отличие от брата я не посещал школьную театральную студию, посвящая все время бейсбольным тренировкам, я надеюсь, что хоть на что-то сгожусь. И надеюсь, что Рыжая поймет, к чему я затеял свой нелепый спектакль. — Это моя машина, — напоминаю я, — и я не хочу, чтобы она… — Тебе некуда ездить, — жестко обрывает меня отец. — Поправь меня, если я ошибаюсь, Бен, но после отчисления из колледжа ты еще не нашел работу. Рей машина нужнее. Это что-то новенькое — и то, что он просто не купил ей свою машину, ведь у Кайла транспортное средство было, и то, что он принял ее сторону. Отец никогда не беспокоился о дочери. В силу своего пола она не представляла для него особого интереса. На моих плечах лежала обязанность быть хорошим и продолжить семейное дело, Кайл мог творить, что ему вздумается, а вот сестру не ждало ничего, кроме замужества. Что с нее взять? Какая отцу польза? К тому же, она живое напоминание о том, что не такой уж он и хороший, как хочет казаться. Ладно еще не удержал член в штанах и заделал ребенка на стороне, но порядочный человек отвечал бы за свою оплошность. Ему и в голову не пришло позаботиться о Кире с девчонкой, пока мама не умерла. Проблема была не в деньгах — прежде мы жили безбедно. В его гордыне. В его нежелании признать ошибку. Я раздраженно поджимаю губы и, не глядя на Рыжую, протягиваю ей связку. Короткое прикосновение ее пальцев, когда она забирает у меня ключи, нежное и успокаивающее. Хоть она и не смотрит в мою сторону, но дает понять, что разгадала мой замысел. Нам нужно придерживаться легенды. Плевать отцу на ее судьбу или нет, бесчестия дочери он точно не потерпит, как и противоестественной связи, происходящей у него под носом. Но я так зол на него, что с удовольствием поставил бы отца в известность. И после того, как выслушаю порцию криков и обвинений, заявил бы, что уезжаю. Мы уезжаем. Рыжую я заберу с собой. Хватит, Бен, — осаживаю я сам себя. Пора вспомнить об истинном положении дел. Ты заигрался. Рыжая уходит, и снаружи доносится гул мотора нашей машины. Нашей. Мы делим ее, как теперь делим постель и колоссальных размеров общую тайну. Мне становится спокойнее — сестра в относительной безопасности. Но самому мне некуда деваться. Я покорно иду за отцом, повинуясь его властному жесту. Он явно не хочет разбираться со мной и моим непослушанием в присутствии Кайлы. Тут я с ним солидарен — не стоит втягивать мачеху в наши с ним дела. Отец ведет меня в кабинет, усаживается за стол и задумчиво проводит по столешнице ладонью, вздымая в воздух облако пылинок. Здесь давно никто не бывал. После смерти деда это место стало исполнять роль переговорной для таких вот невеселых бесед. Отец снимает шляпу и проводит пятерней по густым, поседевшим волосам. — Честно говоря, — начинает он, — я не ждал от тебя такого. — Я тоже не ждал, пусть мы и имеем в виду совершенно разные вещи. — Я был уверен, что тебе хватит благоразумия не ввязываться в… — Давай-давай, — тороплю я. — Во что, отец? — Я общался с ректором твоего факультета, — огорошивает он. — Комитет по академической дисциплине готов закрыть глаза и дать тебе еще один шанс, если ты подашь апелляцию. Они восстановят тебя на тот же курс, потеряешь год, но сможешь вернуться к занятиям с осени… — Нет, — перебиваю я, вытаскивая из кармана сигареты, но не решаюсь закурить под его пристальным взглядом. — Я туда не вернусь. — Хорошо, — удивительно легко соглашается отец, — другого я и не ждал. Тогда что насчет Чикагского университета? Я в курсе, что он отлично умеет торговаться и, скорее всего, заранее продумал все ходы. — Если тебе интересно, я подружился с одним профессором, он перебрался в Калифорнию, — говорю я, — так что, когда он найдет место, я мог бы продолжить учебу под его… — Нет, — отец не позволяет мне закончить, — тебе нужно как можно быстрее получить отсрочку. Если, конечно, ты не рвешься во Вьетнам. Ну, конечно! — Нет, не рвусь. Почему тогда не здесь, не в Детройте? — любопытствую я без особого энтузиазма. — Потому что скоро мы переедем в Чикаго, — отвечает отец, — и мне было бы спокойнее, если ты продолжишь учебу поближе к дому. Это по-настоящему обескураживающая новость, хоть это и было вполне ожидаемо. Большинство наших старых знакомых уехало, настала наша очередь. Скоро и наш дом станет одним из мрачных, опустевших особняков, которых так много в этом районе. Но мне больно думать о том, как бездомные и банды вломятся сюда, чтобы разворошить останки семейного очага. — Вот оно что, — фыркаю я, — чтобы я был у тебя «под присмотром» и больше не связывался с кем не следует? Ты, должно быть, страшно разочарован, ведь был уверен, что со мной не возникнет проблем… — Нет, — отец не реагирует на мой выпад и спокойно качает головой, — я еще помню, что такое желание делать что-то наперекор… — Еще бы, — не унимаюсь я, — ты неплохо «уделал» деда, когда ушел в армию без его разрешения, а потом женился на шиксе. Но потом-то ты «взялся за голову», так? Продолжил семейное дело. Скажешь, что и мне пора? — В этом больше нет смысла, — возражает отец и теперь он действительно раздражен, хотя в своей излюбленной манере не повышает голос, а говорит тихо и вкрадчиво. — Семейному делу конец, Бен. Наши наемные рабочие получили расчет, а здание выставлено на продажу. Я ездил в Пуэрто-Рико, чтобы покончить с делами и там. Мой гнев стихает. Я комкаю пачку в пальцах, пытаясь успокоиться и переварить услышанное. Мне становится искренне жаль отца, ведь для него семейное дело куда больше, чем просто бизнес. Это труд двух поколений нашей семьи, долгая история роста из простых ремесленников до буржуазной элиты, крепость, выстроенная по кирпичику потом и трудом. Дед положил на это жизнь, отец положил на это жизнь. Кем он будет без фабрики, что от него останется? Мне незачем больше бунтовать. Плеваться ядом сейчас, отстаивая свое право выбора, что бить лежачего. Пятьдесят, если не больше, лет усилий обратились в прах. Из-за таких, как мы — молодежи, не разделившей ценностей послевоенного поколения энтузиастов. Еще бы, он рассержен, смятен и обижен тем, что я, его надежда и опора, и тот примкнул к вражескому лагерю. — И что теперь? — спрашиваю я, смягчившись. — Начнем все заново в Чикаго, — со вздохом признается отец. Он закуривает, откинувшись в кресле, и смотрит на меня из-под опущенных век. Дым клубится вокруг его головы, очерченной ореолом солнечного света из окна. — Твоя жизнь и делай с ней, что хочешь, — благословляет он, но добавляет тише, и слова звучат доверительно, как искренняя просьба, — но я был бы признателен тебе, если ты не станешь мешать мне что-то построить. Кайл бы воспринял это, как призыв поступить совершенно противоположным образом. Прежний я, без сомнения, сделал бы все, что в его силах, чтобы помочь и наладить дела семьи. Но я стал другим. И пока не определился, как мне быть. Помочь или убраться подальше. Подальше от отца с его стремлением снова впрячь меня в эту повозку, призвав к моей совести. Подальше от Детройта. Подальше от Рыжей. Но одно не вызывает сомнений: я не хочу быть далеко от нее.

***

Наши ночные свидания с сестрой прекращаются с возвращением отца. Это опасно — он слишком бдительный, чтобы проглядеть такую сенсацию у себя под носом. Хуже всего, что наступает июнь, и школа закрывается на каникулы. Я лишен возможности подловить Рыжую после занятий или пересечься с ней на нейтральной территории. По всеобщему мнению, мы с сестрой не очень-то ладим, потому внезапное желание выбраться куда-то вместе показалось бы отцу и Шайле крайне подозрительным. Рыжая постоянно торчит дома, ухаживает за мачехой, которой особенно трудно приходится на последнем триместре беременности. Она целыми днями лежит в постели и гоняет сестру с бесконечными поручениями и приказами. Отец уже не ездит на предприятие, там ему делать нечего. Он или запирается в кабинете, или смотрит телевизор, стащенный обратно в гостиную. Он заключил, что все эти новости и передачи неблагоприятно влияют на психику его беременной супруги и оградил ее от бесконтрольных потоков информации. Шайле противопоказано нервничать, а ей не нужно особого повода, чтобы расстроиться или выйти из себя. Словом, отец вдруг теряет амплуа властного, вечно занятого человека и обращается в обычного бездельника, прожигателя жизни средних лет, разве что только не пьет. Я распознаю в нем симптомы депрессии, что прежде наблюдал у матери. Не трудно догадаться, как ему тяжело дается крушение прежнего мира. Но никто не может ему помочь. Ему просто нужно время, чтобы все обдумать. Как и мне. Меня просто-таки распирает от желания поговорить с Рыжей, но у меня нет и малейшей возможности сделать это без свидетелей. Однажды я все же пытаюсь набиться с ней за покупками в «Вулворт», но к нам тут же присоединяется и Шайла, которой хочется выбрать себе что-то, что облегчит тяготы ее состояния. Я подумываю написать сестре письмо и незаметно подсунуть ей в комнату, но побаиваюсь, как бы оно ни попало не в те руки. Плохая идея. Нам не нужны документальные свидетельства совершенного преступления. В конце-концов, я вообще начинаю сомневаться, а было ли оно на самом деле, или я все придумал. Не были ли две безумные ночи плодом моего разыгравшегося воображения? Наблюдая Рыжую со стороны, мне все труднее поверить, что эта тихая, скромная, целомудренная девушка способна на такую дерзость против всех возможных устоев, как связь с собственным братом. Лишь изредка ее долгие, многозначительные взгляды, брошенные, пока никто не видит, в мою сторону, убеждают меня, что я не сошел с ума окончательно. Но и их легко списать на больную фантазию. Быть может, некий изъян, заложенный в генах, все же расцвел и вылился во что-то нездоровое таким странным образом? Придумать себе интрижку с сестрой — очень тревожный звоночек. Не пора ли и мне признаться отцу, что я унаследовал от матери склонность к душевному недугу, и попросить определить меня в соответствующее медицинское учреждение? Но избавляют ли медикаменты и электрошоковая терапия от порочных наклонностей? Я ищу избавления и дохожу до такой степени отчаяния, что оказываюсь не в лечебнице, а в католической церкви. Ноги сами приносят меня в собор Святого Таинства, который когда-то так нравился моей матери. Она даже как-то приводила нас с Кайлом сюда, не испугавшись последующего гнева деда. Ему страшно не нравилось, что она пытается утянуть сыновей в свою, чуждую ему религию, и не раз и не два это становилось причиной жутких скандалов. Но деда, как и матери, давно нет, и уже некому диктовать мне свою точку зрения. Мне приходит в голову сумасбродная идея пойти на исповедь и излить душу священнику, но все упирается в то, что я не имею и малейшего представления, как все это работает. Пока меня хватает лишь на то, чтобы прийти и слушать заунывные песнопения хора и глубокий глас органа, возносящийся к высоким сводам, пока идет служба. Я сажусь на скамейку на ближайшем к выходу ряду, на случай, если придется спасаться бегством — и знал бы я от чего. Меня не замечают, и уж точно никто не спешит меня прогонять. К счастью, у меня на лбу не написаны причины, приведшие меня сюда, как и некоторые особенности биографии. В отличие от Кайла, с его черными глазами и плотными кольцами кудрей, моя внешность не так открыто кричит о наличии семитской крови. Богослужение подходит к концу, а я остаюсь и опасливо поглядываю в сторону исповедальной кабинки. Она не внушает мне и малейшего доверия, отчего я не знаю, как претворить в жизнь свой план. Я не в курсе, есть ли кто-то внутри, и разрешено ли заходить туда в любое время или в какое-то специально отведенное. Туда никто не идет. После причастия люди разбредаются, поодиночке или разбившись на небольшие группы, а оставшиеся так и сидят на своих местах в тишине, низко склонив головы или уткнувшись в разложенные перед ними священные тексты. Я дожидаюсь, пока уйдут и они, и думаю, что это плохая затея, и мне, вероятно, тоже следовало бы поехать домой. Или в какой-нибудь бар. Исповедоваться не священнику, а бармену или случайному пропойце, который потом и лица-то моего не вспомнит. Когда он протрезвеет, моя жуткая история о нездоровом влечении к сестре покажется ему пьяным бредом. Я уже собираюсь уйти, но вижу девушку, которая проходит между скамеек, чтобы проверить, не забыли ли прихожане какие-нибудь личные вещи. Заметив меня, она останавливается и чуть смущенно говорит: — Извините, но мы скоро закрываемся. Она хорошенькая, примерно моя ровесница, оттого мне нечего ее бояться — на церковнослужителя совсем не тянет. Должно быть, ответственная прихожанка, что помогает здесь на добровольной основе. Из-за разреза глаз, золотистых волос и обилия веснушек она похожа на ирландку. Но веснушки у нее насыщенные, яркие, а кожа розоватая, не то что у моей сестры. — А исповеди уже не будет? — разочаровано спрашиваю я. Она качает своей маленькой головкой, и пшеничные пряди колышутся в такт движению. — Вообще-то исповедь принимается до мессы, — сообщает она. — Вы не знали? — Нет, — признаюсь я и устало потираю пальцами веки. — По правде, я в этом ничего не смыслю. — О, новичок, — она расплывается в дружелюбной улыбке, — я могу дать вам брошюру, чтобы в следующий раз вы пришли, подготовившись. Я смотрю на нее сквозь пальцы и мне делается неловко от того, как мила и любезна эта незнакомая девушка. Она не имеет и малейшего представления, кто я такой, какая нечисть посмела преступить порог ее храма этим дождливым вечером. Она просто-таки источает внутренний свет. — Не думаю, что следующий раз будет, — уныло говорю я. Она чуть изгибает тонкую светлую бровь. Я украдкой думаю, что если бы славные девушки вроде нее ходили по домам на манер иеговистов, то паства католической церкви неплохо пополнилась бы с такими-то рекрутерами. С тем же успехом она могла бы рекламировать новую модель холодильника или кухонного комбайна. В магазинах выстроились бы очереди из желающих. — Почему? — роняет она, ничуть не смущаясь своего откровенного любопытства. — Меня не должно здесь быть, — говорю я, и дальнейшие слова сами собой лезут изо рта, потому что мне делается тошно от того, какая она хорошая, и хочется все испортить. — Я еврей. Это не совсем верно, и я знаю, что еврейство передается по матери, а не по отцу. И в синагоге я был один-единственный раз в жизни, после чего мать угрожала деду тем самым револьвером за то, что провернул это без ее ведома. Но не могу же я сказать, что меня привели в католический храм поиски искупления греха, строго порицаемого любой из возможных религий? Девушка изумленно округляет рот, но быстро берет себя в руки. — И что же привело вас сюда? — ее вопрос перекликается с моими тревожными мыслями. — Ничего, — быстро говорю я и встаю, — просто стало интересно, как тут все устроено. Она кивает и позволяет мне уйти. Ее голос настигает меня уже у дверей, и я чувствую ее взгляд в районе лопаток — пытливый и сострадающий, будто она видит меня насквозь. — Если надумаете, — говорит она, — настоятель — мой дядя, он очень хороший человек и не склонен к предрассудкам. Он готов выслушать каждого и помочь, независимо от… — Не нужно, — обрываю я и выхожу под теплый летний дождь. Тогда еще я не знал, что однажды эта добрая рыжеволосая девушка станет моей женой. В тот момент мои помыслы были заняты другой рыжей девушкой, и волосы ее были не золотыми, а огненными.

***

В первых числах июля у Шайлы начинаются схватки, и, наспех одевшись, они с отцом отчаливают в больницу. Я не еду с ними, мне там делать решительно нечего. Рыжую не берут с собой, потому что на ее хрупкие плечи ложится тяжкое бремя присмотра за Джонни, если он проснется и поднимет вой. И хоть он и стал куда спокойнее в последние месяцы, сестра все равно торчит наверху подле его кроватки, будто остерегаясь остаться наедине со мной. Визгливый младенец — лучший оберег от распутного старшего брата и, возможно, чувства вины, что она испытывает за наши проделки. Я все чаще думаю, что, по прошествии времени, Рыжая горько раскаялась за те ночи и никогда впредь не допустит их повторения. Я радуюсь тишине в доме, но меня так и подмывает подняться наверх и глянуть на нее, тихо сидящую у колыбели, одним глазком сквозь приоткрытую дверь. Я уже оставил надежды объясниться с ней, да и так и не смог за все это время подобрать подходящих слов. У меня их нет. Я не знаю, что это было. И она, надо думать, тоже. В одном мы солидарны — это было неправильно. Чтобы подавить малейший порыв ринуться к ней, я запрещаю себе идти в свою спальню, находящуюся по соседству, маюсь у телевизора в гостиной и только больше вгоняю себя в тоску просмотром безрадостных новостных передач. Ведущие до сих пор с удовольствием мусолят недавнее убийство Кеннеди, на разные лады повторяя его последние слова, которые звучат для меня, как злая насмешка: «Я мечтаю о вещах, которых никогда не было, и спрашиваю: «Почему бы и нет?». Я украдкой представляю себе, как отреагировали на эти новости Марджори и другие мои старые знакомые, лишившись достойного лидера и последнего проблеска надежды в его лице, и в какое возмущение они, должно быть, приходят, слушая предвыборные лозунги Никсона. Если он победит, нам всем будет несладко. Марджори и остальным придется разлить много коктейлей, чтобы выместить свой беспомощный гнев. Но все же лучше политика, чем ковбои, скетчи про хиппи или иные комедийные шоу, лишенные хоть капельки смысла. Похлебывая противное, нагревшееся пиво, я почти проваливаюсь в сон, когда сквозь закрывающиеся сами собой веки замечаю силуэт, заслоняющий экран телевизора. Сонливость сразу проходит. Проморгавшись, я смотрю на нее — и Рыжая, очерченная прохладным, голубым светом со спины, выглядит, как привидение. «Извини, если помешала», — торопливо спрашивают ее руки. Мне не сразу удается собраться с мыслями, чтобы вспомнить необходимые для ответа жесты. «Ты не помешала». Она подходит медленными, неуверенными шагами и присаживается на краешек дивана, как можно дальше от меня. Отсветы телевизора танцуют на ее бледном лице. Она смотрит на экран, чуть наморщив нос при виде хроники боевых действий. Я порываюсь встать и переключить канал, чтобы не расстраивать ее этими жуткими картинками, но ее рука мягко, но требовательно, ложится мне на плечо и удерживает на месте. И то, что показывают по ящику, мгновенно перестает иметь значение. Душный воздух июльской ночи колышется между нами, наполняясь тем же трепетным, непостижимым предчувствием, что и тогда, когда мы в последний раз ночевали в ее комнате. Все повторяется. Это никуда не исчезло. Я ошибался. «Я скучала», — говорит Рыжая, все-таки убрав руку. Она нужна ей, чтобы вести разговор, а желание вести его отчетливо читается в ее глазах. — Я тоже, — сдаюсь я. Я вспоминаю, что в доме только мы и несмышленый ребенок, не способный слышать нас со второго этажа, и в любом случае еще не способный понимать, о чем мы говорим. Мне не нужно использовать язык глухих, в котором я, стыдно признаться, не так хорош, как мне бы хотелось. Но мы с Рыжей как-то достигали взаимопонимания и без него. И без слов. И кое-чего еще мы тоже достигали вполне успешно. — Отец может вернуться, — слабо отпираюсь я, — он… Рыжая качает головой, и ее распущенные волосы растекаются волной по плечам. «Не важно», — с удивительной беззаботностью сообщает она. Но я и сам понимаю, что он не вернется, а проведет эту ночь в больнице, подле своей жены. В чем ему не откажешь, так это в проявлениях заботы обо всех своих трех супругах. Он не оставлял маму, когда на свет появлялся Кайл, он, надо думать, был и у смертного одра Киры, теперь настала очередь ему волноваться за еще одну женщину. Рыжая встает, но лишь затем, чтобы все-таки переключить передачу — должно быть, ей куда приятнее находиться здесь под аккомпанемент сериала про шпионов, нежели безрадостных новостей из внешнего мира за пределами дома. Вернувшись, она устраивается подле меня, положив голову мне на плечо, словно мы просто обычная влюбленная парочка, что вместе проводит время за просмотром какой-то чепухи. — Ты не жалеешь о том… — начинаю я, но замолкаю, так и не придумав достойного продолжения. У меня нет подходящих слов для описания того, что было между мной и сестрой. Это было греховно и противоестественно, но ее ранит такое определение. Нами двигали низменные инстинкты, но в это также были вплетены нежность и доверие. Я не имею право давать этому оценку. Рыжая поворачивает голову, чтобы заглянуть мне в лицо. Ее пальцы, до того сжимавшие мою ладонь, снова вздымаются в воздух, но она не сразу находится с ответом. Она говорит просто: «Я не жалею». Хорошо. Ладно. Этого уже вполне достаточно. Я шумно, облегченно выдыхаю, словно тем самым она вместо священника приняла мое покаяние и разом отпустила все грехи. Конечно, это не так. И ее слегка забавляет моя реакция — уголки ее губ поднимаются, делая ее еще более хорошенькой, чем обычно. Она редко улыбается, почти всегда нося на лице сосредоточенное, чуть грустное выражение, и мне приятно видеть эту перемену. Мне тут же хочется ее поцеловать. Но это кощунственно совершать новый проступок, когда толком не разобрался с предыдущими. Я кладу руки ей на талию и тяну к себе, чтобы устроить между своих ног. Она послушно прижимается спиной к моей груди, и, уткнувшись ей в волосы, я смыкаю руки на ее животе. Я наивно полагаю, что, поскольку так мне не добраться до ее губ, справиться с искушением будет легче. Но это глубочайшее заблуждение: я подвергаю себя еще большему искушению. Мне дурманит голову коричный аромат ее волос, особенно острый в душном теплом воздухе, тепло ее маленького тела рядом, так удачно совмещающегося с моим в этом положении. Положение, по правде, паршивое. Рыжая без труда ощутит через свою тонкую рубашку, как от ее близости предательски напрягается мой член рядом с ее ягодицами. Она может уйти, но я догадываюсь, что она этого не сделает. У нее уже была такая возможность, не раз и не два. Отчего-то ей нравится происходящее. И заключение, что она не такая чистая и непорочная дева, какой я ее считал, развязывает мне руки. Я поглаживаю ее плоский живот и смещаю ладони выше, накрывая грудь. Свистящий звук, вырывающийся из горла сестры, служит мне благословением. Она нетерпеливо ерзает в моих объятиях, пока я ласкаю ее теплую, нежную плоть. Как не трудно это признать, но еще ни одну девушку я не хотел так сильно, как ее. Ни одна девушка не была запретным плодом. Ни одна девушка не была табу. «… и сказал ей: иди, ложись со мною, сестра моя». Словом, я отлично справляюсь и без всяких брошюрок от доброй незнакомки из церкви Святого Таинства, ведь дословно знаю священные тексты и им по-своему следую. — Ты по этому скучала? — спрашиваю я и мне впервые, наверное, жаль, что я не могу услышать ответ. Я гадаю, каким был бы голос Рыжей, ее сладострастный шепот, когда я вынуждаю ее признаваться в собственной порочности? Какие звуки она могла бы издавать, изнывая от жажды? Как она просила бы доставить ей удовольствие? Она прекрасно умеет изъясняться и без слов. Ее тонкие пальчики крепко сжимают мое запястье и тянут вниз, под подол рубашки, чтобы продемонстрировать отсутствие белья под ним. Тем утром она назвала себя храброй. Она действительно храбрая, ведь не каждая девушка ее возраста, толком не имеющая опыта, осмелилась бы открыто выражать свое желание. Ее кожа горячая и потная, а между ног полыхает настоящий пожар. Меня словно бьет током от прикосновения к ее жаждущей, налившейся крови плоти. Но есть границы, которые я пока не осмелюсь нарушить. Мне нельзя забывать, что ей всего лишь шестнадцать, и как все шестнадцатилетние подростки, она во многом находится во власти гормонов. Я не имею права воспользоваться этим, будучи старше и немного мудрее. Я не хочу, чтобы ей пришлось пожалеть. Она пожалеет, когда это пройдет, а сделанного будет уже не вернуть. В моих силах хоть немного, но уменьшить урон. Я резко отдергиваю руку. — Встань, — приказываю я. Рыжая вздрагивает. Должно быть, успевает подумать, что во мне проснулась толика здравомыслия, и я все же решил положить этому конец. Она поднимается на ноги и стискивает свои пальцы так сильно, что костяшки белеют. Ее лопатки напрягаются под густыми волосами и проступают через рубашку на ее спине. Она ждет. — Нагнись, — говорю я и успокаивающе поглаживаю ладонью ее поясницу. Нет, я не собираюсь ее прогонять. У меня есть идея получше. Она покорно упирается в поверхность небольшого журнального столика руками, оказавшись лицом почти вплотную к телевизору. Инфернальный свет экрана очерчивает ее голову. Она не осмеливается обернуться на меня и хотя бы взглядом спросить, что происходит. А мне представляется куда лучший вид — передо мной ее маленькая, красивая задница, обтянутая задравшейся тканью. У нее ладная фигурка, но, вероятно, ей никогда не добрать веса, даже после того, как ее полуголодное детство осталось позади. Это ее не портит. Мне нравится ее миниатюрность и хрупкость. Девчонки вроде Кристи здесь, в Детройте, хоть и были любопытными до всяких экспериментов, но не представляли себе многих смелых вещей, что были известны девчонкам в колледже. От Марджори я и сам узнал много нового и именно с ней попробовал оральный секс, хотя она, безусловно, огорошила меня, заявив, что впервые делала это с другой девушкой. У них, как она сказала, не так-то много других возможностей доставить друг другу удовольствие, вдоволь посмеявшись с моего удивления. Ее насмешливость не помешала ей стать хорошим учителем. Сейчас мне точно пригодятся ее уроки, пусть и приходится прогнать образ ее, смеющейся до слез от того, с кем именно я собираюсь блистать своими познаниями. Со своей, черт возьми, сестрой. Лесбийский опыт прошлой подружки с этим и рядом не стоял. Я подтягиваю Рыжую ближе к себе и задираю подол ее рубашки. Моему взгляду предстает ее нежная, розовая щель, окруженная маленькими, аккуратными складками и тонкими редкими волосками. Она слишком невинная, чтобы удалять их в таких местах. И в каком-то смысле она останется невинной. Я не заберу у нее то, что, в представлении патриархального общества, является самым ценным для любой женщины, как бы мне этого ни хотелось. Я планирую только отдавать. Подарить ей удовольствие. Я провожу пальцами по нервно сжимающейся розовой плоти, собирая скопившуюся на ней влагу, и только после этого прижимаюсь к ней ртом. Ее вкус такой же терпкий и специевый, как и запах. Она слаще любого десерта и пьянит сильнее, чем любой алкоголь. Ее бедра слегка подрагивают, и мне приходится сжать ягодицы в ладонях, чтобы удержать ее на месте и не позволить увернуться от прикосновений моих губ. Я веду языком снизу вверх до налившегося кровью и чуть припухшего клитора и то, как шумно Рыжая выдыхает, убеждает меня в том, что я все делаю правильно. Я целую и посасываю этот нежный бутон, удивляясь тому, как странно делать это, когда партнерша не издает ни звука, и, кажется, даже перестает дышать. Болтовня героев последней ночной передачи стихает, сначала сменяясь гимном, что на миг придает ситуации еще большей гротескности, а затем полной тишиной. Экран застилает дождь помех. Свечение становится совсем слабым и мы почти погружаемся в темноту. Мне не нужно видеть. Я полностью концентрируюсь на своих действиях, вылизывая ее более быстрыми и короткими движениями, пока ее киска не начинает пульсировать, выплескивая все больше влаги. Я прижимаюсь к ней, собирая этот нектар, и мысль, как грязно, как крамольно то, что мы творим, доводит до оргазма и меня. Член дергается, изливаясь в штаны, и я не могу вспомнить, чтобы мне хоть раз доводилось кончить, даже не притрагиваясь к нему. Рыжей кое-как удается подняться, но ее ведет из стороны в сторону, и я тяну ее на себя. Она безвольно плюхается мне на колени и обнимает меня руками за шею. Растрепавшиеся волосы падают ей на лицо, и выглядит она истинной библейской блудницей. Но она все еще девственна. Хотя бы пока. И будет, сколько мне хватит сил держать себя в руках и удерживать то, что происходит между нами, хоть в каких-то рамках. Конечно, я лгу себе. Никаких рамок уже нет. Они давно стерты. Все преграды рухнули, но мне совершенно на то плевать, когда она, маленькая и горячая, пылкая и нежная, прижимается ко мне и тянется за поцелуем, не смущаясь того, что все мое лицо покрыто свидетельствами ее оргазма. Мы целуемся страстно, как любовники, воссоединившиеся после долгих лет разлуки. Но мы не любовники, и, вроде как, это слово не подходит для ситуации. Я не погружался в ее тело, не погружал в нее ни пальцы, ни член. Проблема лишь в том, что я не имею и малейшего представления, как назвать то, что происходит между нами. Вероятно, в брошюрках доброй незнакомки-католички нашелся бы подходящий термин. Но я не хочу возвращаться в ту церковь. Какой смысл приносить покаяние, если собираешься грешить и дальше? А я собираюсь.