Глава двенадцатая.

Рей.

1965 год, Детройт, Мичиган.

Она накрывает мою ладонь своей слабой рукой. Я боюсь слишком сильно сжать ее и, отвернувшись к стене, силюсь вспомнить, что сейчас мне напоминает ее невесомое прикосновение. Образ прыгает перед мысленным взором, но мне никак не удается выловить его из пестрого марева чувств. Наконец, я вспоминаю: такой тонкой и немного шершавой, как теперь ее кожа, была та полупрозрачная бумага, которую мама использовала для шитья. Поскольку мы жили бедно, и достать ее было непросто, она экономила каждый дюйм, не вырезала выкройки по линиям, а аккуратно складывала, нанося сверху новые метки. Каждый лист становился похож на запутанную карту какой-то далекой, никогда не существовавшей страны. — Я расскажу тебе кое-что, — говорит она тихим, безжизненным голосом, — но выводы ты должна будешь сделать сама. Я возвращаюсь на много лет назад — в день, когда она впервые вывалила на меня правду о моем отце, который теперь взволнованно меряет шагами больничный коридор. Знала ли она в тот день, чем все закончится? Что вся борьба, что все ухищрения и все наши попытки что-то сделать все равно приведут в тупик? Наверное, знала. Иначе бы не решилась. Не написала то письмо, что разделило нашу жизнь на «до» и «после». Я хочу говорить, мне так много нужно сказать, но я совсем позабыла, как пользоваться голосом, данным мне от рожденья. Словно злая колдунья похитила его у меня и заключила в красивую раковину, что теперь покоится глубоко на морском дне, среди кладбища кораблей. Я сама была той колдуньей. Я сама себя прокляла. И боюсь, что услышанное сейчас окончательно меня уничтожит, а мне уже нечего будет положить на жертвенный алтарь, чтобы выторговать себе кособокую сделку с совестью. Я прикрываю глаза и позволяю нежному голосу мамы вести мое хлипкое суденышко через волны отчаяния и тревоги. — Когда-то одна женщина поступила очень плохо, — начинает она, и на мгновение мне кажется, что говорит она обо мне, — но, осознав свою ошибку, она хотела ее исправить, не упорствовать в своем заблуждении. Только… последствия той самой ошибки уже росли в ней. Я смотрю на нее — на изможденное лицо, коротко остриженные волосы, глубокие ямы под глазами и обветренные губы, ставшие такими узкими, что красный рот на этом лице кажется рваной раной. Но ее взгляд по-прежнему теплый. Она, наверное, уже очень давно так на меня не смотрела. — Она была беременна, — продолжает мама, — но решила оставить ребенка, как прощальный подарок человека, которого она любила всю свою жизнь. Ведь она никогда никого не любила так сильно, как его. Она была ему верна, хоть он и выбрал другую. Но… Ее пальцы на моей руке резко сжимаются, причиняя почти ощутимую боль. — Но однажды она споткнулась на лестнице, упала и потеряла свое дитя... «Я не понимаю», — произносят мои губы, но мама качает головой и дает понять, что я все пойму, когда она продолжит говорить. — В больнице она встретила рыжеволосую девушку, которая, в отличие от нее, тяготилась своим положением и не хотела становиться матерью. Увы… в то далекое время непросто было прервать беременность, даже если она случилась в следствии насилия. И она… она поняла, что встреча их неслучайна. «Ты врешь!» — почти удается вымолвить мне, но изо рта опять вырывается только беспомощный, сиплый выдох. Я отказываюсь ей верить. Она лжет, она придумывает все это, чтобы мне было проще ее отпустить, чтобы я ее возненавидела за то, что она якобы врала мне всю мою жизнь или за то, что она врет сейчас. Слезы застилают глаза, комната расплывается. Я неистово качаю головой из стороны в сторону. «Замолчи, замолчи!» — Спроси ее, если хочешь, — с грустным смешком говорит Кира. — Я скажу тебе, где ее искать. «ПРЕКРАТИ!» — отчаянно жестикулирую я. Она тяжело вздыхает, поднявшись, стирает слезинку с моей щеки и обессиленно откидывается обратно на подушку. Ее рука, накрывавшая мою, исчезает. И, опустив глаза, я вижу под своими пальцами на больничном матрасе сложенный лист бумаги. Я комкаю его, а потом раздираю на мелкие кусочки. Второй раз это не сработает. Одно ее послание уже разрушило чужую жизнь. Разница лишь в том, что сейчас вокруг лишь осколки и уже рушить нечего. — Попробуй, но вряд ли она захочет тебя видеть, — произносит мама и звучит непривычно сухо и холодно. — Для нее ты — напоминание о пережитом кошмаре. Это для меня ты была дочерью, моей девочкой. Для меня ты была всем. «Ты лгунья, лгунья, лгунья!» Кира отвечает на это слабой улыбкой. — Однажды ты оценишь мой прощальный подарок, — шепчет она и устало закрывает глаза.

1968 год, Детройт, Мичиган.

Следующие два дня похожи на рай. Один из них мы полностью проводим в постели, отвлекаясь только на уход за Джекки. Невероятно, но с нами он куда покладистее и спокойнее, чем с родной матерью. Во второй день, пользуясь жаркой погодой, мы ненадолго едем к заливу, чтобы погреться на солнце на берегу, поесть гамбургеры и попить молочные коктейли, прямо как в детстве, которое давно кончилось. Мы вместе входим в озеро, взявшись за руки. Плотная толща воды скрывает от любопытных глаз, как Бен притрагивается ко мне. Впрочем, со стороны мы запросто могли бы сойти за обычную влюбленную парочку. Без всяких ужасающих «но». Но… на третий день возвращаются Хан и его жена с их новым ребенком. Они собираются назвать мальчика Дэниэль, в честь отца Шайлы. И ее семья, как и в прошлый раз, когда только-только родился Джекки, тут как тут на пороге. Ее мамаша с повадками неотесанной деревенщины и заносчивая старшая сестра, уверенная, что заслуживает куда лучшей жизни, чем у нее есть. Они помогают с детьми, сюсюкаются с младенцем и чинят страшный беспорядок в доме. Еще через пару недель вся процессия, включая и Хана, взявшегося сопроводить супругу, отбывает на ферму родителей Шайлы. Так что какое-то время мы с Беном предоставлены сами себе, пока одной ненастной ночью не возвращается отец. Хан и сам хмурый, как грозовая туча. Он намеревался плотно заняться подготовкой к переезду в Чикаго, но августовские события внесли коррективы. В Чикаго сейчас неспокойно, так что это не лучшее место для семьи, недавно пополнившейся новым членом, уязвимым и хрупким. Отец вымещает свое недовольство на Бене, каждый день подозревая, что тот вспомнит старое и умчится в Чикаго, чтобы примкнуть к протестующим. Бен этого не делает, но его, без сомнения, волнуют беспорядки, происходящие так близко от нас, и он постоянно смотрит новостные передачи, распаляясь все сильнее. В конце-концов, он находит какую-то работу, чтобы отвлечься и не лаяться с отцом каждый день. Он уходит засветло и возвращается глубокой ночью. Мы почти не пересекаемся, что, безусловно, к лучшему. Нам нужно быть осторожнее, пока рядом отец. Избавленная от большей части своих хозяйственных обязанностей, а заодно и возможности проводить время с братом в любом из смыслов, я ищу себе какое-то занятие. Хан высказывается решительно против того, чтобы и я нашла себе подработку до конца лета, потому я читаю все подряд — и художественную литературу, и материалы по школьной программе, пока не исчерпываю все запасы доступных книг. В результате я снова сажусь за рояль и пытаюсь восстановить в памяти хоть один из уроков мисс Эмилин. В один из таких моментов меня застает на «месте преступления» Хан. Он молча стоит, прислонившись к дверному косяку, наблюдая, как я играю. Прежде он никогда не воспринимал всерьез мое стремление заниматься музыкой. Я всегда была слишком незначительной, чтобы он улучил минутку осмыслить, что это увлечение представляет для навязанной ему дочери. Да и сейчас, вероятно, он думает о чем-то своем. Я успеваю испугаться и придумать себе катастрофу. Не потому, что отец, как и Бен когда-то, против того, чтобы я притрагивалась к инструменту, принадлежавшему той, другой женщине. Хан слишком толстокожий для вопиющей сентиментальности, для него рояль — это просто рояль. Дело в другом. Некоторое время назад, истосковавшись по Бену, я пыталась пробраться к нему глубокой ночью. С недавних пор я вернулась в свою прежнюю спальню, через стенку от него, а заодно и от Шайлы с детьми, чтобы помогать ей управиться с ними во время ночных пробуждений. В коридоре я попалась отцу, и он спросил, почему я блуждаю по дому в темноте, и, не придумав ничего лучше, я сказала, что намереваюсь спуститься вниз, чтобы поиграть на рояле. Хан удивился, но никак это не прокомментировал. Должно быть, он всегда находил меня немного чудаковатой. Немая, тихая, бесполезная девчонка, что с нее взять? И все же — что, если он надумал проверить мою неуклюжую легенду сейчас? Он вдруг говорит: — Это странно. Я прерываюсь и беру с крышки рояля блокнот, чтобы уточнить, что именно он имеет в виду. — Ты напомнила мне ее, — глухо произносит он. Я испытываю заметное облегчение. Моя легенда не так уж и плоха — я и правда играю. И хоть я примерно знаю ответ, но все же считаю себя обязанной внести ясность. «Маму?» Он качает головой. — Нет, — возражает Хан, — мою первую жену. Она очень любила этот инструмент. А то я не знаю! Сколько драм видел этот несчастный рояль, скольким конфликтам он сам стал виной. Теперь он лишь символ прошлого, которое с минуту на минуту утратит последнюю власть над нами. В каком-то смысле я с ним прощаюсь. Ведь не трудно догадаться, что никто не повезет его с собой в Чикаго. Наши средства сильно ограничены, потому там нас, скорее всего, ждет куда меньшая жилплощадь, чем этот старый, красивый дом с множеством пустых комнат и темных закутков. Сказав это, Хан уходит, а я размышляю, какая судьба постигнет призрак, случайно потревоженный этим августовским днем? Он останется здесь? Померещится ли кому-то, кто забредет сюда, тень миссис Леи, склоненной над клавиатурой рояля? И еще одна тень… О которой в последнее время я вспоминаю все чаще. Она — и последний разговор с ней никак не хотят выходить у меня из головы. Но с ней мне, кажется, тоже пора попрощаться. Не пристало тащить толпу призраков в новую жизнь.

***

В первый день осени Бен поджидает меня возле школы после занятий, как в далекие-далекие, славные времена. Одного взгляда ему в глаза достаточно, чтобы понять, как его измучила наша вынужденная разлука. И даже разлука, если бы нас разделяли тысячи миль, города или разные страны, не была бы такой жестокой пыткой, как жить в одном доме, под одной крышей, не имея шанса притронуться друг к другу, обменяться хоть одним искренним словом. Все это время мы исполняли свой спектакль для окружающих и справлялись с этим выше всяких похвал. Бен отыгрывал неприязнь, хоть и значительно умерив градус своей язвительности, чтобы не обидеть меня по-настоящему, а я отвечала прежней кротостью, с которой всегда принимала все тычки и насмешки жестокого старшего брата. Я не верила в его ненависть, зная, что она лишь прикрытие для отвода подозрений со стороны Шайлы или Хана, но временами мне становилось не по себе. Я боялась, что, оставшись наедине с собой, Бен пришел в ужас от содеянного и решил встать на путь искупления. Например, чего доброго, завел себе девушку, чтобы отвлечься на здоровые отношения. Он всегда был окружен вниманием противоположного пола, так что, надо думать, найти себе подружку не составило бы для него особого труда. Как-то раз за ужином он, то ли чтобы позлить отца, то ли чтобы посмотреть на мою реакцию, упомянул, что познакомился с одной славной молодой особой, католичкой, как и его покойная мать. Не с ней ли он был вечерами, когда возвращался домой совсем поздно? Я не имела и малейшего представления, где он пропадал после той работы, ведь мы давно поняли, что поиски Кайла — затея, заведомо обреченная на провал, и едва ли Бен продолжал их без меня, как собирался сначала. Кайл вполне мог быть среди демонстрантов в Чикаго. Не поэтому ли Бен так внимательно вглядывался в выпуски новостей, силясь разглядеть его среди толпы, разгоняемой полицией? Но я не могу его об этом спросить. Он явно не намерен заводить со мной разговор о пропавшем брате. После долгого взгляда, которым Бен встречает меня, стоит мне сесть в машину, он отворачивается и привычным движением вставляет в рот сигарету. Я теряюсь и не знаю, как начать говорить, оттого, как обычно, предпочитаю молчать. Неужели все кончено? И Бен приехал, чтобы об этом сказать? Я нервно ерзаю на сидении, глядя на пейзаж за окном, на дома и кудрявые клены, купающиеся в мягком осеннем солнце. Но, осознав, что это не те дома, что я привыкла видеть по дороге домой, я испытываю облегчение, хотя и теряюсь в догадках, куда же мы направляемся. На залив? Страшное предположение, ведь это место, с которым у нас столько связано, как нельзя лучше годится, чтобы поставить последнюю точку. На окраине города Бен сворачивает на площадку возле неприметного одноэтажного здания, вытянутого вдоль лесополосы непропорциональной буквой «г». Прежде мне не доводилось бывать в этом месте, и из-за облупленной вывески, грязных стен и обилия мусора оно производит гнетущее впечатление. Я догадываюсь, что приличным незамужним девушкам в принципе нечего делать в подобных местах. Бен нашел Кайла? Он… скрывается здесь? Я по привычке вынимаю блокнот, но не успеваю ничего написать, потому что Бен мягко забирает ручку из моих пальцев и бросает на полочку для монет. Пересилив себя, я все-таки смотрю на него, и мне мерещатся смешинки в его светлых глазах. «Зачем мы здесь?» — тороплю я, не позволяя этому себя обмануть. Я волнуюсь все больше и больше. Если казнь состоится, то чем быстрее, тем лучше. Напряжение нарастает и мне трудно дышать. Я крепко зажмуриваюсь и прячусь в темноте век. В темноте успокаивающее, ласковое прикосновение Бена к скуле ощущается особенно четко. Весь мир концентрируется в месте контакта моей кожи и его пальцев. — Эй, малышка, — шепчет он, и за касанием пальцев я чувствую его дыхание, оно путается в моих волосах, а голос доносится совсем рядом. Он мягко целует меня, сначала в щеку, а следом в губы, и, вероятно, собирается отстраниться, но я не выдерживаю. Я хватаю его за шею, не позволяя лишить меня ласки, по которой я так изголодалась за последний месяц, и целую его в ответ. Я многому научилась. Как минимум, быть напористой и смелой в проявлении своих желаний. Все мои страхи меркнут: он также скучал, как и я. И, наверное, еще мгновение — и мы набросились бы друг на друга прямо здесь, чтобы восполнить все, чего были лишены, если бы не громкий звук снаружи. Мы шарахаемся в стороны, и, поискав глазами источник шума, я вижу неопрятного, грязного мужчину, облокотившегося на капот машины. Он не смотрит на нас, стоя с низко опущенной головой, и лицо его закрыто длинными, сальными волосами. Восстановив равновесие, которое он, видимо, потерял, напоровшись на автомобиль, пропойца выпрямляется, подносит к губам бутылку, что держит в руках, и грозит кому-то невидимому кулаком, исторгая ругательства. Дешевое пойло стекает у него по подбородку и капает на пропитанную потом рубаху. Бен успокаивающе поглаживает меня по бедру, но мой разум уже вынырнул из эйфории по случаю нашего воссоединения и бьется перепуганной птичкой в клетке. В появлении бродяги мне мерещится недобрый знак. Пусть нам повезло, и он нас даже не видел, но мы совершенно забыли об осторожности. Что если бы то был не он, а кто-то знакомый? Мои учителя или одноклассники. Шайла. Отец? Я откидываюсь на спинку сидения, и мои мысли несутся в бешенном темпе. Что произойдет, если Хан узнает? Он убьет нас? Обоих или кого-то одного? Укажет на дверь? Опять же… кому? На чьи плечи ляжет вина? Вероятно, козлом отпущения станет Бен, ведь он старше и привык брать ответственность, когда как немой, глупой девчонке достанется роль пострадавшей. Даже если я попытаюсь поспорить, оправдать брата в глазах отца — исход предсказуем. Бен уйдет, он уже порывался покинуть семью и начать все сначала, когда уехал в колледж так далеко от дома. Его здесь ничто не удержит. Уж точно не я. И я мелочно боюсь именно этого — что он порвет все связи, включая меня. Он не возьмет меня в свою взрослую жизнь. И ни в одной из своих самых смелых фантазий я не могу представить иной расклад. Кем бы я там была? Не сестра. Не любовница. Не жена. Никто. Он не знает. Он не знает того, что перед смертью мне доверила Кира, а у меня нет четкой уверенности, что ее слова были правдой. Я уничтожила листок с адресом женщины, что, по ее словам, была моей настоящей матерью, в тот момент мне меньше всего на свете хотелось проверять подлинность последнего откровения. Кира забрала эту тайну в могилу. Если бы я… поступила тогда по-другому, если бы я получила гарантию своей невиновности, я могла бы поделиться этим с Беном. Очистить его совесть. Для меня — это любовь. Для него — порочная связь, которой он тяготится. И я слишком хорошо изучила его характер, чтобы иметь хоть малейшие сомнения в этом. Мне давно стоило бы все это прекратить и не подвергать Бена мучительному раскаянию за наши проделки, но я злая, эгоистичная тварь. И хочу свою порцию счастья. Я хочу продолжать, пока он готов продолжать. Пока. — Извини, что поцеловал тебя, — вдруг говорит Бен, подтверждая мои слова, — но я дьявольски по тебе скучал. У меня все внутри падает в глухую пропасть от отчаяния, сквозящего в этих словах. Я понимаю, как ему страшно, больно и тошно от себя, от того, что происходит между нами, от того, что он не в силах с этим покончить. В его глазах я — невинная жертва. Его бедная сводная сестра, которую он развратил и толкнул во тьму. Он, должно быть, считает себя чудовищем. Мне не хватает храбрости его разуверить. Я тянусь к нему, чтобы поправить прядь волос, выбившуюся из общей массы, и упавшую ему на лоб. Мне нравится прикасаться к его красивым, густым волосам, и от этого сердце сжимается щемящей нежностью. «Все хорошо, — заверяю я, — я тоже скучала». Бен несмело улыбается мне, но смотрит все равно с сожалением. — Знаешь, Рыжая, — признается он, — я боюсь, что ты пожалеешь. Все это время я только и делал, что накручивал себя. Мне хочется сказать другое, но я говорю: «А мне показалось, что все это время ты только и делал, что изводил меня, как в детстве». — Эй, — возмущается Бен, и нужный эффект достигнут, в его глазах пляшут озорные искры, — тебе прекрасно известно, зачем я это делал! Но раз ты такая гадкая, злопамятная девчонка, я могу продолжить, мне не трудно. «Продолжить… что?» — Сама знаешь, — будто обиженно откликается он. «Я бы предпочла продолжить кое-что ещё», — смело заявляю я. Я смотрю на неказистое здание, возле которого припаркована машина. Того бродяги уже и след простыл. Пустая парковка выглядит мертвой пустыней, освященная ярким солнечным светом. Днем здесь никого, постояльцы, как правило, появляются с приходом ночи. Они прячут свои темные делишки под покровами темноты. Я догадываюсь, зачем сюда приезжают, — сюда приводят шлюх, чтобы развлекаться с ними, пока дома ждут благопристойные женщины. Благопристойным сюда путь заказан. Вероятно, и Бен приходит к тем же заключениям. Он хмурится и бросает окурок в приоткрытое окно. — Плохая идея, — заключает он, — мерзкое местечко… Я мотаю головой, но мне так и не удается придумать достойные аргументы, чтобы с ним поспорить. Будучи немой на протяжении многих лет, я знаю, как иногда беспомощны слова. Да и вряд ли Бену понравится то, что я скажу. Я считаю, что заслуживаю быть здесь, — этого скверного места со всеми его грязными простынями, клопами и запахом перегара от прошлых постояльцев. Я вписываюсь. Мне стоит вести себя подобающе. Вероятно, если бы не семья Бена, приютившая нас с Кирой, однажды я все-таки оказалась бы здесь, пусть и при других обстоятельствах. Мне крупно повезло. Вместо ответа я перебираюсь через разделяющую нас ручку коробки передач и устраиваюсь у Бена на коленях. Я целую его, запустив пальцы ему в волосы, и спор иссякает сам собой, стоит ему ответить на поцелуй. Под задравшейся юбкой я ощущаю бугор в его брюках. Я просовываю руку между нашими телами, чтобы приласкать его через одежду, но Бен ловит меня за запястье. — Не здесь, — шепчет он мне в губы, хотя, без сомнения, эта парковка повидала много сцен куда откровеннее. Мы идем к зданию. Я остаюсь снаружи, пока Бен забирает ключи от номера, и, переминаясь с ноги на ногу, оглядываюсь по сторонам. Из-за яркого солнца безоблачное небо кажется совсем белым. Перед глазами плывут цветные пятна и, проморгавшись, я все же вижу того алкоголика — он примостился в тени дерева на опушке леса и, откинувшись спиной на ствол, жадно пьет из горла свою бормотуху. Поймав мой взгляд, он оскаливает беззубую пасть в подобии улыбки. От этого мне становится не по себе и я спешу вслед за Беном, вернувшимся с ключом. Номер тесный, но не теснее любой из убогих комнатушек, где нам в свое время приходилось ютиться с мамой. Или с Кирой — за годы, минувшие с ее смерти, я так и не смогла разобраться, как правильнее ее называть и чему мне все-таки верить. В такие моменты, когда я с Беном, мне все-таки хочется, чтобы она была просто Кирой, просто доброй женщиной, воспитавшей чужую дочь. Ведь тогда мы с ним не были бы родственниками, а наша связь не считалась бы грехом в любой из возможных религий. Но я не исключаю, что для Бена в этом и состоит главная прелесть. Наша интрижка — самый смелый бунт против диктатуры отца, на которую он оказался способен, разом заткнув Кайла за пояс. К счастью, Бен не в курсе, что и его младший брат пытался здесь преуспеть. Все-таки… в чем-то они очень похожи. Повезло, как утопленнице, что мне довелось стать искушением для них обоих. Я отбрасываю мысли о Кайле. Он еще одна переменная в уравнении, появление которой разрушило бы те немногочисленные крупицы счастья, что я имею в сухом остатке. А я преступно счастлива, даже в этом убогом мотеле. Бен набрасывается на меня, едва прикрыв дверь номера, и жадно целует — в губы, в шею, плечи, скользя руками по телу, словно скрупулезно проверяя, не изменилось ли что-то во мне за время нашей разлуки. Стоит первой волне схлынуть, он торопливо избавляет меня от одежды — от блузки, лифчика и юбки, оставив только трусики, гольфы и туфли на низком каблуке. Окинув меня голодным взглядом, он удовлетворенно прищелкивает языком, но никак не комментирует то, что видит. Душный воздух оседает капельками на моей обнаженной коже, и мне мерещится размытый, неизвестно как уцелевший аромат духов другой женщины, что бывала здесь до меня. Она представляется мне не многим старше, но более искушенной, разнаряженной для свидания, раз уж нанесла духи, — с поясом для чулок, красивым бельем и модельным платьем. Я на нее не похожа, и в этих гольфах, со своей белой кожей и рыжими волосами, я скорее бы сошла за героиню скандальной книги о порочной нимфетке. На покрывале следы от сигарет, и я задумчиво поглаживаю пальцами крошечные, неровные язвочки, а сама таращусь в потолок, пока Бен снова целует меня, прокладывая дорожку губами все ниже. Он ласкает мою грудь и поглаживает меня между ног поверх белья, и я гадаю, решится ли он его снять в этот раз. Я лелею надежду, что это место, так и пронизанное атмосферой греха и разврата, толкнет Бена нарушить собственные правила. Он сам их придумал, но я не имею права спорить. Скорее всего, ему так легче. Во мне не побывали ни его пальцы, ни член, оттого, вероятно, я в каком-то смысле все еще остаюсь невинной в его глазах. И мои действия он подвергает жесткому контролю со своей стороны: мне дозволено притрагиваться к нему, но только через белье, я ни разу не видела его член, хотя мне, безусловно, хотелось бы. Он всегда останавливает меня, если я пытаюсь преступить черту. Как и сейчас, стоит мне только положить руки на пряжку его ремня. Бен перестает целовать мою грудь и спускается ниже, устраиваясь на полу и подтягивая мои бедра ниже к краю постели. Мои трусики скользят по ногам, я сбрасываю неудобные туфли и все, что осталось на мне, — это длинные, темные гольфы. Догадываясь, что Бен снова собирается сделать то, что случилось когда-то в гостиной перед телевизором, я путаюсь и цепляюсь за его плечи. Я как-то слышала в школьной раздевалке, что такие вещи парни делают только с теми девушками, которых по-настоящему любят. Я не хочу обманываться. Да и этот ритуал тогда чуть не выбил душу из моего хилого тела, насколько это было хорошо. Мне не пережить это снова. — Что не так? — спрашивает Бен. То, как голодно он смотрел мне между ног, одновременно и смущало, и завораживало, но теперь в его взгляде ясно читалась тревога. Не передумала ли я? Нет. «Я хочу…» — я разжимаю хватку и неуверенно веду пальцами в воздухе, — «чтобы это было для нас обоих». — Как мило, — фыркает он. Бен ловит мою кисть, зависшую над животом, и вдруг опускает мне на лобок. Кажется, он не намерен исполнять то, о чем я прошу, придерживаясь своего плана. Моя рука все ниже и накрывает промежность, спрятанная в его, крупной и горячей ладони. Он чуть давит на костяшки моих пальцев, вынуждая согнуть их и… протолкнуть указательный внутрь. Ощущения непривычные и странные, когда палец на фалангу проталкивается во влажный жар. Я рефлекторно веду бедрами, пытаясь увернуться, но Бен удерживает меня на месте. Он чуть усиливает давление — с нечитаемым выражением лица наблюдая, как я послушно доставляю себе удовольствие своим же пальцем. Это похоже на пытку. Приятную пытку. Ему тоже нравится это зрелище. Свободной рукой он расстегивает на себе ремень и джинсы, приспускает их и высвобождает свой член. Я не могу видеть его из своего положения, но могу видеть, как двигается его локоть, пока он водит ладонью по стволу вверх и вниз. Он откидывает голову мне на колено и зажмуривается. Длинные ресницы на щеках трепещут, а распухшие от поцелуев губы приоткрываются. Сейчас он красив, как никогда. И это окончательно срывает мне все тормоза. Выдернув свою руку, я резко сползаю с кровати, вскарабкиваюсь Бену на колени и обхватываю его талию бедрами. Его член оказывается прямо у меня между ног. Нас не разделяют никакие преграды. Я чувствую промежностью, какая теплая и нежная на ощупь его плоть. Все, чего я хочу сейчас, — ощутить ее в себе, но знаю, что он не сделает этого, как бы ни дурел от страсти. Бен всегда был слишком правильным. Он перехватывает мои запястья, предвосхищая мои намерения неумело направить его в себя. — Нет, рыжая бестия, — строго говорит он, но взгляд его теплый и ласковый. Меня это не утешает. Я рычу от обиды и кусаю его за челюсть. «Почему нет?» — произношу я губами, рассчитывая, что фраза достаточно простая, чтобы ее считать вкупе с моим недовольством. Я и сама знаю ответ. — Потому что «нет». Его отказ подстегивает меня к действию — я намерена проверить пределы его самоконтроля. Я веду тазом, бесстыдно потираясь о его член. И пусть это не то, о чем я мечтала, это куда приятнее, чем прикосновения пальцев или языка. Я повторяю движения снова и снова, вызывая у Бена беспомощный стон. Конечно, и ему это нравится. Он перемещает руки на мои бедра, придавая мне нужный ритм и траекторию движений, с которой лучше соприкасаться с ним, и в таком положении я могу представить, что он все-таки внутри, что все по-настоящему. Вспомнив, как это делал он, я опускаю руку вниз и глажу себя. Его лицо заливает румянец, и я ловлю его рваные выдохи губами. Нам не нужно таиться, быть тихими и аккуратными здесь — там, куда люди именно за этим и приезжают, где никто не может нас слышать или помешать, но я остро нуждаюсь в еще одном контакте с ним. Я хочу врасти в него кожей во всех возможных местах. Стать одним существом. Общая у нас кровь или нет, пусть будет общая суть. Бен кончает с шумным стоном, и что-то горячее и липкое покрывает мои бедра и лобок. Плотно прижавшись к нему, я чувствую пульсацию его члена, выпускающего струю за струей, и это подгоняет и мою разрядку. Я воображаю, что сперма, испачкавшая мою кожу, вытекла изнутри — и эта крамольная мысль так соблазнительна, что невозможно удержаться. — Ну и чего ты добилась? — с деланным беспокойством говорит Бен, чуть переведя дыхание. — Теперь ты вся грязная. Я неловко улыбаюсь сквозь пряди растрепавшихся волос. Он ссаживает меня с себя, стаскивает футболку и джинсы. Я не успеваю вдоволь полюбоваться его наготой, сидя на линялом ковре, когда Бен легко отрывает меня от пола и несет к небольшому санузлу. Я шиплю, как дикая кошка, пока струи воды из душа бьют меня по плечам и спине. Он заботливо смывает с меня следы наших развлечений на полу, не обходя вниманием ни один дюйм кожи. С особенной тщательностью он моет мою грудь и промежность, и прикосновения из легких быстро становятся снова дразнящими. Украдкой опустив глаза, я вижу, что он снова тверд. И я тоже жажду еще одного раунда и гадаю, каким он будет? Здесь, под душем, он мог бы… Нет. Бен опускается передо мной на колени, оторвав мою ступню в промокшем гольфе от кафеля, и забрасывает мою ногу себе на плечо. Он не испытывает отвращения к тому, что я все еще изрядно перепачкана его семенем, и скользит мне между ног языком. Я умираю. В этот раз от удовольствия. Но знаю, что когда-нибудь я умру от горя, когда настанет час расплаты за эти безумно-прекрасные моменты.

***

В конце сентября мы оказываемся предельно близки к разоблачению, и я вдруг отмечаю, что прогулки по краю бездны — один из безусловных плюсов наших недоотношений. Случается момент кризиса не в мотеле, куда мы наведывались с завидной регулярностью, временами напрочь забывая об осторожности и задерживаясь там допоздна, а дома, средь бела дня. Хан возобновляет приготовления к переезду и, чтобы выкроить немного денег, устраивает переоценку имущества — что стоит взять с собой, а от чего лучше избавиться. Шайла ходит за ним и науськивает, словно демон, стоящий за левым плечом. По ее мнению, все эти бесполезные вещи лучше продать и купить новые, красивые и современные. Ей не нравится старый хлам. И особенно не нравится рояль. Отец выслушивает ее аргументы и соглашается: — Да, ты права, дорогая, — он всегда называет ее «дорогой», но я не могу припомнить, чтобы это словечко было у него в ходу при общении с Кирой, — мы не повезем его в Чикаго. Но кто ж его купит… И, к несчастью, при обсуждении также присутствуем мы. Я вытираю столешницу и стульчик Джекки, разбросавшего повсюду ошметки пищи, а Бен хмуро пьет кофе и читает газету, преимущественно новостную колонку. Когда до него доходит, о чем идет речь, он выныривает из своей отрешенности, швыряет газету и грохает чашкой о стол, вынуждая всех вздрогнуть. — Ты не будешь продавать рояль, — заявляет он. Хан с готовностью ввязывается в перепалку. Я заметила, что их споры пробуждают в нем какой-то давно угасший вкус к жизни, словно он испытывает особое удовольствие, отыгрываясь на брате за его отчисление из колледжа и все свои разочарования разом. — С чего бы? — интересуется он. — Какая необходимость тащить его с собой? Ты хоть представляешь себе, во сколько встанет транспортировка? Даже нам с Шайлой становится не по себе от того, как мгновенно накаляется обстановка. Эта буря не пряталась за горизонтом, сообщая о себе порывами штормового ветра и серыми тучами. Она просто разверзлась здесь и сейчас. Среди ясного неба. Впрочем, небо наше уже давно не было по-настоящему ясным. Его безупречность — лишь цирковой купол с нарисованной синевой и облаками, нещадно снаружи политый дождем. Я предполагаю, что Бен скажет что-нибудь о покойной матери и ее глубокой любви к старому инструменту, что было бы весьма ожидаемо, но он вдруг выдает: — На чем будет упражняться Рей? Не «рыжая». Не сестра. Не «эй, ты», «она» и тому подобное. Он, кажется, впервые называет меня по имени не наедине, а в присутствии посторонних людей, особенно тех, кому нельзя этого слышать. Шайла изумленно выгибает бровь. Отец поджимает губы и становится задумчивым. Он тоже отмечает, что здесь что-то не так. — Если Рей захочет продолжить свои занятия музыкой, в чем я сильно сомневаюсь, — говорит Хан, — мы подыщем ей пианино. Пронесло, — думаю я, но глубоко заблуждаюсь. Я украдкой смотрю на Бена и подмечаю, что он, кажется, ничуть не смущается того, что дал отцу жирный повод для подозрений. Не знаю, что им сейчас движет, но он просто-таки полыхает от гнева и все, в чем он сейчас заинтересован, — это в попытках испепелить Хана взглядом. Когда его глаза становятся совсем серыми и холодными, даже я начинаю его бояться. Я не забыла, каким жестоким он может быть. И я недооцениваю Хана. — С чего вдруг вообще такое беспокойство о сестре? — припечатывает он. Не иначе, он вспоминает, как перед отъездом в колледж Бен способствовал моим занятиям с мисс Эмилин. Но тогда в том не было ничего подозрительного, хотя я и смутно представляю, каким был их разговор на эту тему, как Бен преподнес свой внезапный порыв заняться благотворительностью для мерзкой девчонки. Внезапно на помощь приходит Шайла, но она не помогает, а только подливает масла в огонь. Ее пальчики с ярким маникюром успокаивающе похлопывают супруга по предплечью. — Ну что ты, милый, — мурлычет она, — пока ты отсутствовал, они так славно проводили время вместе. Да, тут не поспоришь. Мы и правда умеем «славно» проводить время. Хан размышляет о чем-то своем, сосредоточенно нахмурившись, прежде чем складка между его густых бровей все же разглаживается. — Радует, что ты повзрослел, — заключает он, — но это не обсуждается. Я выставлю рояль на продажу.

***

А ночью мы делаем еще один шаг к пропасти. Вероятно, новость о том, что лакированный исполин обретет новых хозяев, так ранила Бена, что он окончательно растерял свой хваленый здравый смысл. Он пропадает где-то целый день, заставив меня порядочно поволноваться. Я долго лежу в темноте и не могу уснуть, вслушиваясь в малейший шорох в доме, и терпеливо дожидаюсь его возвращения, хоть и пойдет он в свою комнату. Мы проводим время вместе только вне этих стен — в машине, в том мотеле, иногда на заливе, но поездки туда, по большей части, невинны, ведь там постоянно ошиваются посторонние, — или детвора из соседнего поселка, или рыбаки, или кто-то, приехавший на осенний пикник. Любой из этих соглядатаев может оказаться кем-то знакомым. Факт остается фактом: никаких совместных ночевок дома. Но Бен вдруг нарушает это правило. Он идет ко мне. Его шаги раздаются на лестнице, но становятся куда тише, стоит ему ступить на скрипучие коридорные доски. Он крадется, проходя мимо своей комнаты, и застывает у моей двери. Я отрываю голову от подушки и смотрю на узкую полоску тьмы, впущенной из коридора сквозь приоткрытый дверной проем. Я веду подбородком, умоляя Бена одуматься, но в полумраке он не замечает этот жест. Или не желает замечать и намеренно игнорирует. Он бесшумно претворяет за собой дверь и идет ко мне. Он ложится позади меня. Я чувствую его дыхание и легко распознаю в нем алкогольные нотки. Надо думать, он пил. Пил и злился на Хана за решение отдать чужим людям рояль матери. Продать его память. Мы оба молчим и слушаем тишину. Я надеюсь, что сейчас Бен одумается, вспомнит, как опасно его пребывание здесь, какими чревато последствиями, и уйдет. И в то же время мне хотелось бы, чтобы он остался. Я соскучилась по тому времени, когда мы могли делить постель, даже по тому, когда это было совершенно невинно. Я не прочь снова засыпать в его объятиях. Но и от проявлений страсти, особенно острых и волнующих, оттого, что за стенкой Хан, Шайла и их дети — я бы не отказалась. Он же пришел за этим? Зачем же еще? Ведь между нами всего лишь секс, если так можно назвать урезанную ограничениями, придуманными Беном, его версию. За неимением другой меня вполне устраивает и эта. Но он точно явился не за разговорами — стоит ему открыть рот, нас услышат. А для общения на языке жестов слишком темно. Я все же предпринимаю попытку прояснить ситуацию, когда могла просто лежать и ждать, когда он уже приступит к тому, для чего явился. «Почему ты здесь?» «Потому, что хочу». «Нас могут…» Бен перехватывает мою кисть и подносит к губам, целуя костяшки пальцев. Его свободная рука откликается: «Мне плевать». Он пьян куда сильнее, чем мне показалось на первый взгляд. Его глаза блестят. Я прекрасно осведомлена, что под действием алкоголя люди часто совершают поступки, о которых горько жалеют в последствии. В нашем случае жалеть придется не только Бену. Оттого я считаю себя обязанной быть голосом разума, но в то же время не хочу его прогонять. Это огромное усилие над собой. «Мы можем попасться». Бен не желает внимать моим доводам, не желает спорить. Он перекатывается, оказываясь сверху, и, вминая меня в матрас своим весом, жадно целует. Мне кажется, что и я сама опьянею от вкуса виски на его губах. Он словно вдыхает в меня свое безрассудство. И я слишком маленькая, жалкая и слабая, чтобы тому противиться. Быть может, я бы смогла что-то сделать, найти в себе какие-то силы, если бы не его ладонь, скользнувшая под одеяло. Он без труда пробирается сквозь слои ночной рубашки до нужного места, и я вдруг ощущаю в себе его палец. Всего один, но он так требовательно, напористо толкается в меня, что это почти больно. Приятно, но больно. Я послушно чуть развожу бедра, мигом позабыв обо всем, позволяя ему трахать себя рукой. Я слишком давно мечтала об этом и уже не верила, что он на такое осмелится. Но он замирает, первым заслышав шаги снаружи. Кто-то идет по коридору, чуть сбавив шаг у моей двери. И не важно, кто сейчас стоит там, — Шайла или Хан, надумай посторонний с какой-то неведомой целью открыть ее и заглянуть в комнату, ему точно не понравится увиденное. Шаги возобновляются — тот, кто бродит ночью по дому, направляется в ванную комнату, расположенную дальше по коридору. Хлопает дверь и, приглушенный перегородками, доносится тихий звук воды, льющейся из крана. Бен убирает руку, но не уходит. В темноте он смотрит на свои пальцы, только что касавшиеся меня, а после задумчиво проводит ими по губам, будто пытаясь считать с них воспоминание о запретном контакте. Он хмурится и прикрывает глаза. Кажется, сквозь алкогольный морок до него доходит осознание сразу нескольких ужасных вещей — он нарушил свое табу, и мы едва не попались. Я думаю, что сейчас он уйдет, что было бы самым разумным решением, воспользуется тем, что тот, кто едва нас не застукал, еще в ванной, но Бен остается. Он забирается ко мне под одеяло и сгребает меня в охапку, так сильно прижимая к себе, что у меня хрустят кости, и мгновенно засыпает. Я не могу уснуть. Я лежу, уставившись в потолок, и вслушиваюсь в малейший шорох в доме. Я жду, что сейчас дверная ручка со скрипом поползет вниз, возвещая о том, что пришло время лезвию гильотины, занесенному над нашими головами, перерубить наши шеи. Я согласна встретить свой последний час так — в его объятиях. Но этого не происходит. Не в этот раз.