Глава тринадцатая.

Бен.

Мне почему-то казалось, что с наступлением осени всему придет конец, но я ошибся. Осень здесь — деревья одеты в багрянец и золото, над рекой Детройт часто лежит густая вата тумана, темнеет все раньше, но жизнь продолжается, как и наш сумасбродный роман. Отец принимает решение отложить переезд на неопределенный срок, о чем заявляет нам, только сам отсутствует дома все чаще. Иногда его нет день, иногда два, а то он пропадает неделями, и пропадает, надо думать, в Чикаго, налаживая там дела перед тем, как поставить последнюю точку здесь. Он успешно распродал или раздал большую часть ненужных вещей, оставив лишь самое необходимое, но, к моему огромному облегчению, рояль все еще с нами. Периодически, вернувшись со службы раньше, я застаю за ним Рыжую. Она снова играет и, заметив меня, лишь ненадолго задерживает руки над клавиатурой, чтобы подарить мне мимолетную улыбку, а затем продолжать наполнять наш умирающий дом прекрасными звуками музыки. В наших отношениях, если уместно их так называть, наступает новый этап. Чем дольше это длится, тем я ближе к принятию, тем больше на смену слепой похоти приходит что-то другое, само существование чего и завораживает и пугает меня одновременно. Страсть, обоюдная, безумная, особенно острая от невозможности удовлетворить этот голод в полной мере, никуда не исчезла. Но нам снова комфортно находиться рядом, не испытывая стыда за моменты предельной откровенности. Изредка мы еще посещаем тот автокемпинг — единственное место, где можем предаваться любви без опасности быть обнаруженными, и все чаще просто проводим время наедине, как это могли бы делать обычные парень и девушка, не отягощенные множеством ужасных обстоятельств. Мы гуляем на острове Белл-Айл, любуясь очертаниями Канады на другом берегу, и я украдкой перекатываю мысль о том, как было бы славно оказаться там, — так далеко от всего и просто сбежать. Нам под ноги ложатся опавшие листья, такие же огненные, как ее волосы, и Рыжая собирает их, чтобы принести домой и поставить на крышку рояля в последнюю уцелевшую мамину вазу. Мы наблюдаем неспешное движение паромов по реке, и Рыжая жмется к моему плечу, чтобы согреться на сильном, осеннем ветру. И хоть из соображений осторожности мы не проявляем своих чувств на людях, не держимся за руки, не целуемся, эти короткие соприкосновения полны нежности и глубоко интимны. Мы посещаем некогда величественный, а сейчас обветшалый главный вокзал, потому что Рыжая видит в его запустении особую, скрытую от других красоту. Ее не пугают маргинальные личности, наводняющие это место, и она может долго, внимательно разглядывать лепнину и узор на высоких потолках, делающих его похожим не то на дворец, не то на храм. Временами мы выходим на перрон, и она долго стоит, провожая глазами проносящиеся мимо составы, пока сквозняк заставляет огонь ее волос трепетать. И я думаю, что никогда прежде она не была настолько красивой, никогда прежде я не замечал в ней этой глубины, этой погруженности в малейшие детали мира. И тогда мне делается тоскливо, что именно я стал тем, кто обрек ее чистую, тонкую душу на ад, если клирики не ошиблись, и он существует. Эти мысли гонят меня к собору Святого Таинства, где я оказываюсь с завидным постоянством. Я так и не осмелился посетить исповедь, но часто беседую с Катариной, племянницей местного настоятеля. Это куда легче, чем довериться самому отцу Стефану. Мне все время кажется, что, услышав мои откровения, он выскочит из исповедальной кабинки и погонит меня прочь той тростью, с которой везде ходит из-за ранения, полученного во Второй мировой. В моей фантазии старого священника приведет в страшное негодование сам тот факт, что я — после всего, что сделал — вообще осмелился преступить порог божьего дома. Катарина так не считает, но она и не знает всей правды. Она просто славная девушка, что всегда готова по-своему помочь или хотя бы обсудить спорные моменты в священных текстах. Отец убежден, что мы с Катариной встречаемся, и, конечно, он далеко не в восторге. Он считает, что я завел себе подружку-католичку, чтобы ткнуть его носом в его же юношеский бунт против запретов деда, и по-своему повторяю за ним. Я не повторяю за ним. Катарина — лишь удобное прикрытие, чтобы скрыть от отца куда более постыдную связь. Девушка иной веры и культуры — одно, а единокровная сестра — совсем другое. Но в такие моменты, как сейчас, когда мы с Рыжей блуждаем по дорожкам Руж-Парка, выбирая самые удаленные тропы и маршруты, где меньше всего отдыхающих, все вовсе не кажется таким фатальным. В такие моменты мне почти удается поверить, что между нами не стоит тысяча «но», и что так будет всегда. Но я не знаю, что будет дальше. Мне нужно принять решение до того, как отец закончит со своими приготовлениями. Или я еду с ними и буду дальше плясать под его дудку, или я отправлюсь в свободное плавание, но… Этот вариант куда хуже. Куда бы меня ни привело это свободное плавание, я не хочу расставаться с Рыжей. Я хочу любоваться ее красотой, написанной в теплых тонах осеннего натюрморта, с возрастом расцветшей в полную силу. Ей всего лишь шестнадцать, но она уже чудо как хороша, и в ней есть что-то особенное, чего нет ни в одной иной девушке. Я хочу вдыхать запах корицы, исходящий от ее кожи и огненных волос. Я хочу прикасаться к ней и осязать. Я хочу забрать ее с собой в свое одинокое путешествие в самостоятельную жизнь. И будь что будет. Осенний парк настраивает на сумасбродно-романтический лад. Воспользовавшись тем, что мы забрели в очень дикий его уголок и предоставлены сами себе, я беру ее продрогшую руку в свою. Рыжая чуть сбавляет шаг, по привычке оглядывается по сторонам, проверяя, что этого никто не увидит, и только после этого переводит вопросительный взгляд на меня. Я почти осмеливаюсь озвучить свои мысли вслух. «Что?» — беззвучно спрашивает она. Мы проводим вместе достаточно времени, чтобы я научился читать по губам, но в этом нет особой необходимости, ведь между нами установилось какое-то особое понимание, не нуждающееся в словах. Жаль, что у него есть пределы. Мне трудно проговорить то, что крутится у меня на языке, и я предпочел бы, чтобы Рыжая сама считала это каким-то шестым чувством человека, лишенного способности говорить. Я знаю, что и ты не горишь желанием переезжать с отцом и Шайлой в Чикаго. Ты будешь заперта с ними в тесном пространстве, вынужденная отыгрывать роль прислуги, ухаживать за их младшими детьми, жертвуя своими устремлениями и мечтами. Ты грезишь о музыке — так почему бы тебе не пойти своим путем? Почему бы тебе не сбежать со мной? Мы найдем место, где сможем начать все сначала. Никто не будет знать, кто мы. Мы сможем быть вместе, а ты будешь вольна делать все, что тебе заблагорассудится. Первое время будет трудно, но мы с этим справимся. У тебя будет все, чего ты достойна. Я обещаю. Просто давай сбежим. От всего и ото всех. Сделаем вид, что мы не брат и сестра, что мы… Я прерываю внутренний монолог, адресованный ей. Вокруг тихо падают листья. Они ложатся на воду небольшой реки, петляющей между деревьев, и течение тащит их вперед, как крошечные, охваченные пламенем корабли. Они горят и кровоточат — красные и багровые, прежде чем их яркость угаснет и подернется первыми признаками разложения. Я не имею права предлагать такое сестре — что за жизнь ее ждет? Ютиться по каким-то углам под чужими именами, пока подробности нашего прошлого не вскроются, и мы не станем изгоями в любом обществе? Но страшно не осуждение случайных людей, оно меня не волнует. Все мои обещания не имеют цены, пока я скрываю от Рыжей правду. Она не знает про нашу общую кровь, а истина так горька, что я не хочу стать тем человеком, что разрушит ее прежний мир. Каково это узнать, что она — плод интрижки отца, его супружеской измены, от которого он открещивался до тех пор, пока не умерла моя мать? Он бросил ее. Она была ему не нужна. Возможно, в этом не последнюю роль сыграла ее немота, которой Рыжая и без того тяготится. И все ради чего? Чтобы жить во грехе с собственным братом? Сейчас у нее есть шанс передумать, отступить. Мы самозабвенно предавались любви, но все это время я упрямо соблюдал хоть какие-то границы, остерегаясь, как бы сестра ни надумала сдать назад. Это я сделал свой выбор и мне уже некуда дальше падать. У нее впереди жизнь, которая еще может быть нормальной. Я не могу тащить ее на дно за собой. Я должен ее отпустить, нравится мне это или нет. Со всем этим нужно заканчивать. Но как противиться искушению, когда она стоит рядом, хрупкая, тонкая, как ивовый прут, с ее блестящими огненными волосами и печальными глазами взрослой женщины на совсем еще юном лице? Как противиться искушению, когда у меня нет и малейших сомнений: я никогда больше не полюблю ни одну другую женщину так, как ее? Ни одна другая женщина не будет запретным плодом. Не будет грехом, ядом и одновременно противоядием. «Бен?» — шевелятся губы Рыжей, и моя фантазия пытается дорисовать, как из ее уст звучало бы мое имя. Каким был бы ее голос, если бы она могла говорить? Не сомневаюсь — таким же чарующим, как и она сама. Начинает накрапывать мелкий дождь, возвещающий о том, что нам лучше бы пойти к машине. Но у нас еще есть время в запасе, прежде чем нужно будет возвращаться домой. «Что с тобой?» — спрашивают тонкие пальчики сестры. Она сильно замерзла — кожа ее рук стала совсем белой. Ей не помешало бы начать носить перчатки, и, подумав об этом, я невольно вспоминаю про опустевшее, заколоченное здание фабрики, прежде принадлежавшее нашей семье. Хоть цеха давно прекратили свою работу, запах дубильных растворов так въелся в стены, что его можно почувствовать за квартал. Он мерещится мне и сейчас, словно печальный призрак прошлого. Отец и дед по качеству перчаток могли определить, кто перед ними. В то время не принято было женщине разгуливать без перчаток, если она, конечно, не из бедной среды. Но для меня это не больше, чем аксессуар, вовсе не символ, несущий в себе информацию о положении в обществе. — Все хорошо, — заверяю я и, взяв Рыжую под локоть, веду ее по дорожке, ведущей к выходу на центральную аллею парка, — погода совсем испортилась, малышка. Хочешь домой или прокатиться куда-нибудь еще? Или ты тоже хочешь послать к черту этот дом и убраться подальше? Она смотрит так, будто может слышать этот вопрос, и готова ответить на него утвердительно. Но я не спрошу. Нет, не спрошу. «Куда-нибудь еще», — откликается она.

***

Небо расчерчивают полосы молний, льет, как из ведра, а грохочет так, словно настал судный день. Это последняя гроза в этом году и я гадаю: последняя ли моя гроза в Детройте, где мы будем, когда придет весна, и в городе снова будет пахнуть сыростью и озоном? В конце недели синоптики уже обещают снег. Деревья стоят совсем голые и по-сиротски тянут к хмурым небесам черные ветки. Лес вокруг парковки неуютный и мрачный. Мы промокли до нитки и спешим преодолеть расстояние до мотеля, чтобы укрыться от непогоды в теплом клоповнике, ставшем совсем родным. Я не тороплюсь включать свет, смотрю, как Рыжая по-собачьи трясет головой, разбрасывая повсюду капли дождевой влаги. Завершив свой крошечный ритуал, она глядит сквозь растрепавшиеся пряди в полумраке, совсем темные, глубоко-медные. Они тяжелые от воды и длинные, как у русалки. Большинство ее ровесниц, других молодых женщин, Шайла, та же Катарина, по последней моде носят короткие стрижки. Для моей сестры моды не существует. В ней есть что-то от дикарки, от лесной колдуньи, от загадочной девы с полотен прерафаэлитов, но я каждый раз останавливаю себя от сравнения с Элизабет Сиддал. Судьба была крайне неблагосклонна к этой музе — не погибни она от лауданума, ее прикончил бы туберкулез. Иногда я боюсь, что Рыжая могла унаследовать болезнь своей матери, раз не унаследовала сходство или более бойкий нрав, что-то же должно их роднить? Меня пугает мысль, что она, такая юная и прекрасная, может умереть, хотя после всех своих потерь мне уже стоило бы научиться принимать смерть как данность и естественную часть жизни. Рыжая пытается улизнуть, но я ловлю ее, и, преодолевая сопротивление, стаскиваю с нее мокрую одежду. Как правило, она тихая и покорная, но иногда в ней просыпается настоящий дьявол. Она делается вертлявой, как разыгравшийся котенок, шипит, кусается и царапается аккуратными, коротко стриженными ногтями. Я побеждаю в этой борьбе и, раздев ее догола, загоняю под одеяло, чтобы разложить вещи сушиться на второй узкой постели. Она тянет ко мне свои бледные, тонкие руки, приглашая согреться подле нее. Подушка становится влажной от ее волос. Рыжая трет ступней о ступню и проникновенно смотрит своими большими, глубокими глазами. «Мы приехали сюда, чтобы поспать?» — поддразнивает она, наблюдая, как я раздеваюсь, прежде чем лечь рядом с ней. — А зачем мы по-твоему приехали? — откликаюсь я. «Спать так спать», — пока руки вычерчивают слова, уголок ее губ дергается в намеке на улыбку. «Хотя… Спать можно и дома». Она еще зовет это место домом, я — нет. И я не понимаю, в какой момент все так изменилось, что прежде родные, любимые стены превратились в камеры одиночного заточения. Быть может, тогда, когда я вернулся из колледжа и обнаружил, что мир стал лишь бледной тенью себя прежнего? Или тогда, когда мы с Рыжей впервые разделили постель, еще невинно, просто, чтобы скоротать свое одиночество? Теперь меня страшно тяготила невозможность повторения этого, необходимость засыпать в другой комнате, пока она так близко — за следующей дверью по коридору. Но как-то раз мы едва не попались, и это подтолкнуло ее наложить запрет на наши тихие, тайные встречи под крышей отчего дома. Во всем была виновата чертова Шайла с ее чертовыми детьми, с которыми она не способна была управиться самостоятельно. Ей понадобилось ломиться к сестре, — и, слава богу, мне хватило ума запереть за собой дверь — чтобы потребовать Рыжую к себе, успокаивать Джекки, пока сама Шайла пытается утихомирить взбесившегося Дани. Только сестра была несколько занята, уткнувшись лицом в подушку, она комкала простыни, пока я вылизывал ее сладкую киску. Шайла все колотила и колотила в дверь, а на утро устроила Рыжей разнос: какого дьявола там было закрыто. Сестра ответила, что случайно захлопнула замок, и Шайла кое-как, но приняла такую отговорку. Хорошо, что их разговор состоялся не в присутствии отца. Он бы сразу заподозрил неладное. Я прижимаю сестру к себе, поглаживая по обнаженному плечу, и вспоминаю этот момент. Он был страшным и одновременно пикантным, ведь ничего так не придает остроты ощущениям, как близкая опасность. Меня будоражит одно только воспоминание. Но здесь, в мотеле, все иначе. Мы предоставлены сами себе. Мы почти незнакомцы. И все равно существуют границы, которые так и хочется нарушить. Чем дальше — тем сложнее удерживать себя в каких-то рамках. Но если это и произойдет, если я сорвусь, я не позволю этому произойти именно здесь. Я не слепой, я вижу все детали, все мелочи, обличающие, насколько это поганое местечко. Ржавая сантехника, плесень на потолке, простыни на которых — страшно только подумать — кто лежал до нас, и никакая хлорка не вытравит из них чужие пот и выделения. Комната тесная, словно гроб. Черно-белый телевизор пристегнут цепью к тумбочке. Здесь скрываются от правосудия. Сюда приводят дешевых шлюх. Моя сестра не такая. Моя Рыжая достойна большего. Только что я могу ей дать? Меня так и подмывает завести разговор о совместном бегстве, потому я силой заставляю себя переключиться на другую идею. Она — компромисс. Почти бегство, но не совсем. — Ты хотела бы… — начинаю я, но путаюсь в словах, отстающих за хаотично скачущими мыслями, — в следующий раз поехать куда-то еще? «Куда?» — недоумевает сестра, оторвав голову от моей груди. — Ну… например, в отель поприличнее, — ага, вроде того, где покончила с собой моя мать, хотя сейчас и его уже не назовешь «приличным», он пребывает в сильном запустении, богатые постояльцы-то разъехались кто туда, — или… Я сажусь, чтобы посмотреть Рыжей в лицо, и беру ее руки в свои. У меня появляется по-настоящему стоящая идея, и я хочу видеть, как она отреагирует, когда услышит. — На озере есть охотничий домик, — говорю я. — Мы когда-то ездили туда с семьей, очень давно. Я не знаю, что там сейчас, но могу навести справки. Ты хотела бы сбежать туда на денек-другой, пока отец будет в Чикаго? Для Шайлы мы придумаем какую-нибудь отмазку. Скоро выпадет снег, в лесу будет славно. Мы посидим у печи, будем гулять в округе и… Рыжая робко улыбается. Во мне вдруг появляется столько смелости, как никогда прежде, так меня вдохновляет свет в ее глазах, изменяющий ее до неузнаваемости. Ей и правда нравится это предложение. Вероятно, она думает о том же, о чем и я. О том, что в таких декорациях — не в этом убогом номере — я поступлюсь своими правилами, и мы станем еще ближе. От одной только фантазии кровь бурлит и отливает от головы. Я так и вижу, как мы греемся у огня, а потом, потом… я беру ее, овладеваю ей, делаю по-настоящему своей. И пути назад уже нет. Только бежать вместе. После такого я не оставлю ее на растерзание отцу и мачехе. Я не отдам ее никому. — И мы проведем это время, как любовники, — понизив голос до шепота, заканчиваю я, — словно мы не… Рыжая накрывает мои губы прохладной рукой, не позволяя закончить, и я целую ее узкую ладонь, словно созданную для того, чтобы играть на пианино. Она слегка качает головой: не надо, не говори, не порть все, а затем кивает. «Я согласна», — подтверждает она. Но ведь этому не бывать! Я не смогу так поступить с ней. Между нами по-прежнему стоит непреодолимый барьер из невысказанной правды. Только последний мерзавец совратил бы ее, не поставив в известность об истинном положении дел, о нашем настоящем, не условном родстве. Пока эта ноша лежит на мне. Разделив с ней восторги близости, я обязан буду разделить с ней и это. Даже сейчас мне не стоило бы сидеть с ней в этом номере, без одежды, и помышлять о подобных вещах. Но я уже не могу остановиться. Я одержим ей. Я не хочу больше ничего другого, кроме нее. Хороший человек, хороший брат, убрался бы подальше в самом начале, после первого нашего поцелуя. Но я дрянной человек. Я, в конце-концов, порядочно устал от того, чтобы быть правильным. Притворяться правильным. — Хорошо, — говорю я, презирая себя за эту ложь, пусть и во благо, — тогда останется дождаться, когда отец опять куда-нибудь соберется. Шайле нет дела до меня, а ты… ты могла бы сказать ей, что у тебя появилась подруга. «Почему не парень?» — лукаво спрашивает Рыжая. В ее глазах пляшут шальные огоньки. Потому что я не собираюсь делить ее даже с несуществующим соперником. Вслух я произношу другое: — Потому что молодой незамужней девице неприлично ночевать с парнем, дуреха. Сестра обиженно фыркает на грубое слово, хоть и слышит, как ласково я его произношу. Со временем мы порядочно пристрастились к нашей игре в неприязнь, разыгрываемой на публику, и стали злоупотреблять ей и наедине. И надувается Рыжая больше в шутку, ее все это только раззадоривает. Она двигается ближе и, забравшись мне на колени, ерошит пальцами мои волосы. Закусывает губу — и я спешно успокаиваю себя, что этот напрочь развратный жест она почерпнула из кинематографа. Кайл заразил ее любовью к кино, но им нравилось совершенно разное. Я пару раз способствовал походам Рыжей на сеансы, куда точно не следовало бы соваться приличной девушке. Дома она убеждала всех, что все куда невиннее, и в кинотеатр она ходила, чтобы в очередной раз любоваться изящным кокетством Одри Хепберн. С ней у них куда больше общего, нежели с теми европейскими актрисами, что выставляют свою сексуальность напоказ. «А что еще неприлично делать незамужней девице?» — подтрунивает она, и ее ловкие руки скользят вниз между нашими телами, усиливая эффект от слов. Рыжая легко находит мой член и проводит по нему пальцами, поглядывая все же с опаской, — не уберу ли я ее кисть. Она уже неплохо освоилась с тем, как доставлять мне удовольствие рукой. Не встретив сопротивления, она смелеет все больше. Пятится по постели, оттопырив зад, и наклоняется. Одеяло сползает с ее плеч, обнажая ее красивую, изящную спинку. Лопатки шевелятся, когда она приподнимает голову, вопросительно глядя на меня из-под ресниц. Ее глаза блестят в темноте. Прежде она не заходила так далеко, да и я бы ей не позволил. Но сейчас… после этого разговора, после того, как я предложил ей сбежать — не навсегда, а в какую-то эфемерную хижину, а она согласилась, все кажется возможным. Она касается губами головки и застывает — то ли иссякла ее сумасбродная смелость, то ли она не имеет представления, как действовать дальше. Сестра — не Кристи, не Марджори, не одна из тех опытных девушек, с кем я знался раньше. Иногда я забываю, что она еще совсем невинна. Я глажу ее по затылку, разделяя перепутавшиеся влажные пряди. Я даю ей время, чтобы передумать. Но она, кажется, все решила и ждет подсказки. — Возьми его в рот, — хрипло говорю я и от осознания, что я говорю это ей, что она действительно это сделает, член в пальчиках Рыжей наливается кровью почти до боли. Она исполняет приказ, прозвучавший, как жалкая просьба, будто я просто умру здесь на месте, если она ослушается. Ее ротик тесный, маленький и горячий. Она привыкает к новым ощущениям, шумно дыша через нос, и чуть опускает голову, чтобы взять больше, ощупывает языком головку у себя во рту. Убедившись, что все в порядке, и сестра не испугалась, не задыхается, я надавливаю ей на макушку, направляя вниз и вверх. Она запоминает движение и повторяет его уже сама. Я откидываюсь затылком на спинку кровати, закрываю глаза, и под веками плывут красные круги. Рыжая не способна вобрать член полностью, но и той глубины, что умещается у нее во рту, достаточно, чтобы это сводило меня с ума. Она скользит рукой вниз и притрагивается к яйцам, поглаживая и исследуя их, на что прежде ей не хватило бы смелости. Это слишком. Я кое-как успеваю оторвать от себя ее голову, чтобы не излиться ей в горло или на губы. На ее лице нет и тени отвращения. Облокотившись на мои колени, Рыжая завороженно смотрит на член, исторгающий на простыню струи семени, словно ребенок, отыскавший в лесу бабочку с необычной окраской. В ее сексуальности и правда есть что-то по-детски наивное, невинное — как увлекательно для нее все, что происходит между нами, все открытия, что она делает о человеческих взаимоотношениях и своем теле. Она подцепляет пальцем капельку спермы и подносит к губам, слизывая проворным, красным язычком. И я думаю, что никогда в жизни не видел ничего более порочного и одновременно чистого, чем она. Я толкаю ее на кровать, вынуждая лечь на спину, нависаю сверху и целую, оглаживая ее тело везде, где могу дотянуться. От прохладного воздуха соски Рыжей становятся жесткими, как бусины, и я перекатываю их, прежде чем приласкать ее между ног. Она нетерпеливо ведет бедрами, и, минуты не сомневаясь, я погружаю в нее палец, всего на фалангу. Жажда будит в мирной, покорной и уступчивой девчонке настоящую рыжую бестию. Она шипит и кусает меня за нижнюю губу, демонстрируя, что ее не устраивают полумеры, что доставив мне удовольствие своим великолепным маленьким ртом, она рассчитывает на нечто большее. Пусть пальцы — она возьмет все, что я могу ей дать. Но сейчас не тот момент, когда голос разума и совесть играют решающую роль. От жарких поцелуев и ее жаждущей киски под моей рукой член снова твердеет. Не будет никакого домика в лесу, окруженного белыми снежными просторами и глухим лесом. Все случится сейчас. Я развожу ее бедра и пристраиваюсь, заменяю кисть членом и толкаюсь на какой-то крошечный дюйм. Она такая тугая, что кажется, что ее мышцы просто не пропустят меня дальше. Рыжая вскрикивает — вернее, издает звук, почти похожий на крик, разрывая поцелуй. Она смотрит мне в глаза и ее взгляд испуганный, но нежный, и меня отрезвляет. Нельзя. Нам нельзя. Я не посмею забрать у нее это. Я лишь… я хочу лишь на минуту представить, как бы это было, ощутить, чтобы потом перекатывать воспоминания, убивать себя и чаять коротким мигом, когда мне довелось побывать в ней, познать ее изнутри. Мы так и остаемся сцепленными, но я не вхожу глубже. Я просовываю руку между наших тел, очерчивая бедренные косточки Рыжей, и давлю ей на лобок, удерживая на месте, чтобы и она сама не пыталась насадиться на член сильнее. — Пока рано, — шепчу я, зарываясь лицом в ее огненные волосы, — подожди, малышка. Все будет, но не здесь. Она тихо фыркает, но усмиряет свое недовольство, стоит мне начать поглаживать и растирать ее клитор. Она жаждет получить свое и боится, что развернутый спор и торги лишат ее возможности удовлетворить этот голод. Нищее детство научило ее быть сговорчивой, довольствоваться малым — тем, что дают. — Мы сбежим ото всех, — продолжаю я, ныряя в эту фантазию — и вовсе не о хижине в лесу, а о бегстве в более глобальном смысле, — и никто не помешает нам быть вместе. Я сделаю с тобой столько разных вещей, малышка. Я буду трахать тебя день и ночь, я не выпущу тебя из постели, не позволю слезть с моего члена. Тебе придется привыкнуть к тому, что он постоянно будет в тебе, в твоей чудесной киске, сейчас она тугая, но я растяну тебя для себя… Ее дыхание учащается, а кожа покрывается потом, я слизываю его капли, сползающие по ее шее вдоль напряженных жил. Ей нравится то, что она слышит. — Ты будешь кончать на нем снова и снова, — мне доводилось шептать всякие пошлости девушкам в постели, чтобы их распалить, но никогда еще это не было так искренне, а вера в собственные слова не была такой крепкой, — моя маленькая развратная крошка. Хочешь этого? — Она кивает. — Хочешь, чтобы я имел тебя так грязно, как имеют публичных девок? Хочешь, чтобы я кончал в тебя, чтобы твой живот раздувало от семени? Хочешь носить в нем моих детей? Даже беременная ты будешь все такой же красивой и… Разум на мгновение выныривает из морока похоти и неистово кричит: что ты несешь? Зачем ты говоришь вещи, которых нельзя говорить? Но лучше это — невозможное, чем другое — сокровенное. Мы никогда не будем вместе и у нас никогда не будет детей, потому что я достаточно слышал страшилок о том, каких уродов способна породить кровосмесительная связь. Я уеду. Рыжая придет в себя и забудет все это, как страшный сон, стряхнет, как наваждение. Однажды она выйдет замуж и у нее действительно будут дети — красивые, похожие на нее. Мои, черт возьми, племянники. И мне придется это принять. Отпустить ее, чтобы у нее была нормальная жизнь. Так поступают, когда по-настоящему любят. «Любовь долго терпит, милосердствует... не завидует, не превозносится, не гордится». Любовь милосердствует. — Я люблю тебя, — произношу я совсем тихо, прячу эти слова в ее волосах, надеясь, что она не услышит, не разберет за своим суматошным дыханием самого главного. С нее хватит и всего остального, что я наболтал ей в пылу страсти. Нет, она не слышала — и не может слышать. Из ее распахнутого рта вырывается стон, так похожий на стон обычных женщин, и она затихает. Я припадаю к губам Рыжей поцелуем, выскальзываю из нее и кончаю ей на живот. Мы целуемся уже спокойнее и мягче, пока не заканчивается воздух в легких. Сестра находит мою руку на покрывале, переплетает наши пальцы и стискивает так сильно, будто от этого сейчас зависит ее жизнь.

***

Между отцом и Шайлой вдруг происходит скандал, и, по правде, мне не было бы до их размолвок никакого дела, если бы во время перепалки он не сказал заветные для меня слова. Собственно, это и стало причиной конфликта: отец заявил супруге, что не сможет присутствовать на семейном ужине в честь дня Благодарения. Он будет в Чикаго. Со своим новым деловым партнером — это отличная возможность на будущее, он обязан налаживать рабочие контакты. О чем идет речь, не знаю и неинтересно, что за контакты он там завел. Быть может, и нет никаких контактов, а очередная новая женщина, для которой работа служит прикрытием. Шайла тоже так думает. Она визжит на весь дом: — У тебя в Чикаго любовница? — конечно, она в курсе, что отец уже изменял одной из своих жен, а многие преступники совершают те же преступления повторно. Вряд ли он был неверен Кире, слишком уж больной и жалкой она была, но маме — подтвержденный факт. Неоспоримое доказательство в этот момент тихонько сидело в углу дивана с книжкой, теребя кончик длинной рыжей косы, старательно делая вид, что она не только немая, но и глухая. — У меня в Чикаго работа, — сухо цедит отец, он, как и всегда, не повышает голоса даже в стрессовых ситуациях, — и чем быстрее я там встану на ноги, тем быстрее смогу забрать вас с собой. Новый год уже будем встречать в новом доме. Шайла чуть остывает. Ее лисьи глазки заинтересованно загораются. — В доме? — уточняет она. — Не в квартире? — Это будет зависеть от… — отец машет рукой — что с ней, глупой женщиной разговаривать. Он забирает газету, кофе и с важным видом удаляется в кабинет — готовиться к поездке. Шайла семенит за ним, и я еще долго слышу ее визгливый голос, доносящийся уже со второго этажа. Если она не перестанет так верещать, то разбудит своих отпрысков, и орать начнут уже они. И тогда она вернется, чтобы дернуть Рыжую, ведь та с ними справляется лучше, чем родная мать. До того, как Джекки и Дэн зайдутся полицейской сиреной, у нас есть несколько минут наедине. Я вскакиваю с места и мгновенно оказываюсь рядом с Рыжей. Склоняюсь над ней, втягивая полные ноздри ее сногсшибательного запаха и целую в затылок. Она нервно вертит подбородком — мы слишком близки к тому, чтобы быть застуканными с поличным, но и она истосковалась по тактильным контактам. Мы готовимся к тому, чтобы сбежать, ненадолго сбежать, и стали осторожнее. Мы не ездим в мотель, не гуляем по городу. Сразу после школы Рыжая мчится домой и мозолит глаза Шайле — вот такая она примерная девочка, а примерные девочки не трахаются со своими братьями по углам. И, между прочим, мы еще даже толком не трахались. Мы готовились, распаляя свой аппетит. Но в том домике — я, как и обещал, нашел его хозяина и все разузнал — у Рыжей не останется шанса сохранить свою невинность. Я наполню собой каждый дюйм ее прекрасного тела. А после предложу ей уехать со мной. И мне плевать на все последствия такого решения. Любовь окончательно вскружила мне голову. Настолько, что, перегнувшись через спинку дивана, я склоняюсь к Рыжей и целую ее в губы — коротко, но страстно, вкладывая в это обещание всех удовольствий, что собираюсь подарить ей уже, выходит, на следующих выходных. — Скоро, — шепчу я и трусь щекой о ее волосы. Я успокаиваю этим словом и себя, ведь мое помешательство достигло апогея, я едва себя контролирую, мне трудно ждать, и я почти готов наброситься на нее прямо здесь и сейчас. Рыжая разрывает поцелуй, отталкивает меня и грозит пальцем. Но ее глаза блестят озорством и предвкушением. Не сомневаюсь, что и она сама хочет поехать в тот домик. А остальное… Она еще об этом не знает. Не знает, что я собираюсь ей предложить.

***

Снегу намело столько, что целое утро уходит на расчистку автомобиля и дорожки у дома. Но со снегом, белым, чистым и красивым, даже наш мрачный, опустевший район выглядит немного более благообразно. Словно жильцы не сбежали, а все еще там, внутри роскошных особняков, просто погружены в спячку, как в заколдованном королевстве, и непременно очнутся с приходом весны. Скоро и наш дом погрузится в сон. После той ссоры Шайла нехило так преисполнилась в стремлении немного помочь отцу и подготовить все здесь. Она с важным видом расхаживает по особняку, приказывая сестре что паковать в коробки и где их поставить. У меня разрывается сердце, глядя на то, как мачеха превращает Рыжую в настоящую Золушку, но она отмахивается от моей помощи, используя свой главный аргумент: быт — женское дело, а сестре необходимо уже этому обучиться. Шайла неустанно повторяет, что Рыжей давно пора готовиться к замужеству, и чем больше качеств примерной домохозяйки она приобретет, тем выше шанс, что ее, убогую, хоть кто-нибудь возьмет в жены. Мне хочется с ней поспорить, но нельзя. Мне есть, что ей возразить. Если Рыжая согласится, то… ей не придется больше терпеть измывательства мачехи, не придется искать себе какого-то жалостливого слюнтяя, что закроет глаза на ее главный «недостаток». Я заберу ее себе. Мы уедем. Возьмем себе другие имена. И тогда… вполне вероятно, сможем даже заключить брак. Пусть нам не стоит заводить детей из-за риска генетических отклонений, но мы сможем быть вместе вполне законно. Если Рыжая согласится. Хотя есть ли у нее выбор? Быть рабыней в своей семье, служанкой капризной, вздорной девицы и ее визгливых детей, или жить в страшном грехе с собственным братом? Сомнительные перспективы. Но с той ночи в мотеле моя решимость прямо поговорить с сестрой и предложить ей совместное бегство лишь крепла. Мы не виноваты, что все так вышло, что нас связала запретная, нездоровая страсть, постепенно переросшая в нечто большее. «Ты поговори с царем; он не откажет отдать меня тебе». Но что до тебя? Я повторяю этот вопрос мысленно снова и снова каждый раз, пока мы хоть мельком остаемся наедине, дожидаясь отъезда отца. Я пытаюсь вложить его в свой взгляд, но Рыжей неведомо, о чем я думаю, и она лишь улыбается, почувствовав, что я на нее смотрю, лишь стремиться украдкой коснуться моей руки или плеча. Сегодня мы заходим дальше. Сегодня вечером отец уедет в Чикаго, а завтра Рыжая отпросится «к подружке». Но сил терпеть уже нет. Я берусь подбросить ее до школы, хотя мне совершенно не по пути, но на улице такая сильная метель, что ей не добраться самостоятельно. В итоге мы сворачиваем в какой-то безлюдный переулок, перебираемся на заднее сидение и предаемся страсти. Ее школьная юбка сбилась к талии, мои пальцы ласкают ее между ног, а ладошка сестры торопливо орудует на моем члене. Нам плевать, что мы можем попасться каким-то знакомым, — мы слишком изголодались по друг другу. К запотевшим стеклам липнут снежинки. Я слизываю ее влагу с пальцев и целую Рыжую в губы. — Завтра, милая, — шепчу я. Мы какое-то время сидим, прижавшись друг к другу, и эти мгновения кажутся вечностью. Нужно торопиться — сестра и так уже чудовищно опаздывает на занятия, хоть и сможет оправдать это непогодой и сугробами, ставшими непреодолимой преградой на пути к знаниям. Ей повезло, что за годы она, тихая, прилежная и скромная, завоевала себе статус хорошей ученицы. Никто не обратит внимания ни на ее помятую одежду, ни на распухшие губы. Никому и в голову не придет, что она задержалась, потому что отдавалась старшему брату. Я провожаю ее взглядом, пока она идет к зданию школы, утопая в снегу, и она не оборачивается. Здесь мы осторожны. Здесь нужно помнить о правилах. И мне трудно поверить, что совсем скоро они утратят свою власть над нами. Окрыленный этими мыслями, я не еду на службу — к чему все это, если я все равно скоро уйду, и мы уедем куда-нибудь далеко, подальше от этого мертвого города? Из-за метели у меня разыгрывается сильная мигрень, и я заключаю, что куда лучше провести время в постели. Быть может, даже выпить, чтобы проспать как можно дольше и выбраться из дома только вечером, купить все необходимое на завтра. Но у особняка меня ждет неприятный сюрприз в виде грузовой машины, припаркованной у крыльца. Я не сразу понимаю, чем мне угрожает ее появление, как и нескольких черных работников, потому обхожу ее и поднимаюсь по ступенькам. Шайла крутится в прихожей, прижимая к груди Дэна, и командует грузчиками, снующими мимо нее с коробками и предметами мебели. — Что тут происходит? — все-таки интересуюсь я, насторожившись от этой картины. — Отец же сказал, что этот месяц мы еще проведем здесь и… Мачеха хмуро смотрит на меня — как правило, мы вообще никак не взаимодействуем. Рыжая нравится ей куда больше — она безропотная и отзывчивая, ей удобно понукать и нагружать всякой работой. Со мной этот трюк не проходит. Для Шайлы я — ходячая проблема. Она не раз спрашивала отца «не загостился ли я» и не пора ли мне вернуться к учебе в колледже, ничуть не смущаясь делать это в моем присутствии. Тогда я и ощутил всю боль, всю обиду, что испытывала сестра, пока я говорил о ней с Кайлом в третьем лице. Сейчас… мне трудно поверить, что когда-то я мог ее ненавидеть. Но в то время мне и в голову не могло прийти, кем однажды станет для меня мерзкая рыжая девчонка. — Да, — кивает Шайла, — но я решила ускорить наш переезд и избавиться от всякого хлама. Хорошо, кстати, что ты здесь. Поможешь им вытащить рояль, я нашла для него покупателя. Ну что ты прицепилась к этому роялю? — мысленно стону я. Но в чем-то она права. Во всем доме не найти другого предмета, который бы также явственно, также концентрированно воплотил в себе все наше прошлое. Мамин рояль что ее гроб. Мы годами держали его рядом с собой, даже когда наша скорбь перестала быть такой острой, и в двери заскреблось будущее — светлое или нет. — Ладно, — сдаюсь я, морщась от приступа головной боли. Шайла ведет меня за собой в зал, — будто я не знаю дорогу! — где уже раскрыты створки дверей, и двое рабочих возятся с черным исполином, обматывая его кожаными ремнями. Это по-своему символично — столкновение двух миров, маминого и отцовского. И оба будут вскорости преданы забвению, уступая перед новым, в лице Шайлы. С роялем приходится повозиться, и как мы с рабочими ни стараемся, подгоняемые ее скрипучим голосом, инструмент никак не проходит сквозь дверной проем, словно весь дом когда-то построили вокруг него и он был всегда. Мне думается, что он и не проходит потому, что рояль — сердце дома. Без сердца дом рухнет нам на головы. Наконец рояль выталкивают в коридор, боком, поставленный на торец, его струны жалобно звенят, а крышка хлопает. И из-под нее на пол высказывает что-то белое, ярко контрастирующее с темным оттенком мореного пола. Я машинально подбираю предмет и прячу в карман пиджака, чтобы после рассмотреть получше, без лишних глаз. Должно быть, украдкой думаю я, какая-то записка, оставленная Кайлом. И что он мог там написать? Обращался ли он к Рыжей, когда они еще были хорошо дружны? Или напротив это она писала ему? А вдруг кто-то до нас, прежние хозяева дома, спрятали там этот конверт? В любом случае это так интересно, что мне трудно сдержаться. Исполнив свою роль, я даже толком не прощаюсь с приснопамятным инструментом, исчезающем в недрах грузовика. Я сразу бегу наверх, захлопываю дверь комнаты, и принимаюсь раздирать конверт, торопясь добраться до содержимого. Лист бумаги, исписанный с обеих сторон, пожелтел от времени. И, всмотревшись повнимательнее, я узнаю мамин почерк. Я читаю: «Дорогой Хан…»