Глава четырнадцатая.

Рей.

Когда идет снег, мир становится таким красивым — все в нем будто замирает. Дома, деревья, фигурки прохожих на улицах кажутся игрушечными, словно детали диорамы или рождественского вертепа. Мне нравилось разглядывать их, когда я была маленькой, и мы с Кирой ходили на службу. В той небольшой методистской церкви, которую мы посещали для галочки, этим занималась одна из прихожанок — пожилая, одинокая леди, потерявшая мужа во Второй мировой. Она так и не вышла замуж, сохраняя верность погибшему супругу. Она ударилась в религию, и с тех пор в ее жизни был только один мужчина — Иисус. Она любовно мастерила фигурки из папье-маше, щедро посыпала композицию пенопластовым снегом и каждый раз изничтожала какой-нибудь старый матрас, раздобытый на барахолке, чтобы изобразить сено в хлеву из жесткой ворсистой обивки. И пусть ее творения выходили нелепыми и слегка уродливыми, они были исполнены с глубокой любовью и старанием. Не сомневаюсь, что ее самопальные вертепы и в подметки не годятся тому, что украшает собор Святого Таинства в центре города, ведь у него по-прежнему много состоятельных прихожан, кто способен пожертвовать щедрые суммы на рождественские украшения церкви. Возможно, подготовкой к праздничной службе и всеми этими мелочами заведует Катарина. Я ни разу ее не видела, но знаю о ней. Дома бытует мнение, что они с Беном встречаются, хотя он ни раз успокаивал меня, заверяя, что это всего лишь прикрытие. Прикрытие или нет, но он проводит с ней время. И я задыхаюсь от ревности. Я не хочу думать о ней сейчас и портить себе настроение. К черту ее. К черту Катарину, ее дядю священника вместе со всем их приходом. В адское пекло! Я дрянная девчонка и мне не стыдно так думать. Последнюю неделю я порхаю, как на крыльях, предвкушая нашу маленькую совместную авантюру. Я по-своему готовлюсь и ради такого даже внедряюсь в небольшой запас средств, что мне удалось скопить. Несмотря на незавидное положение семьи, Хан не отказывал мне в карманных деньгах, выдавая суммы под предлогом оплаты бензина. Бензин стоит дешево, да и я бережлива. По старой привычке, приобретенной в голодные годы, я откладывала все излишки на «черный день». И я счастлива, что вместо «черного дня» потрачу эти деньги на что-то приятное. Стоя по колено в снегу перед запотевшей витриной, я чувствую себя почти Холли Голайтли, за тем исключением, что во мне нет и капли ее изящества, а передо мной выставлены вовсе не роскошные ювелирные изделия. Кое-что другое, не менее роскошное. Платья, которые я никогда не куплю и никогда не надену. На них уйдут все мои сбережения, да и Шайла сразу заподозрит, что я темню — с чего мне так выряжаться для поездки в гости к подруге? Я покупаю кое-что другое. И моя старая шерстяная юбка, растянутый свитер и пальтишко, которое я ношу со своих тринадцати лет, еще запомнившее Киру живой, отлично это скрывают. Ради этого приобретения я не побоялась смотаться на другой конец города в магазин, где точно не встречу никого из знакомых. Конечно, я успеваю продрогнуть, пока очищаю автомобиль от снега, навалившего за ночь. Обернувшись на дом, я вижу, как колышется занавеска в гостиной, — Шайла смотрит на меня, но тут же отходит и скрывается во тьме. Мне невольно вспоминается недавно посмотренный жуткий фильм. Это страшно — женщина с ее детьми, оставшиеся в одиночестве в мрачном, опустевшем, холодном доме, где скрипят половицы и ветер плутает в лабиринтах каминных труб. Этот дом теперь больше подходит нечистой силе и призракам, чем живым. Без рояля, выдернутого из него, как аккуратно удаленный хирургическим скальпелем аппендицит, все изменилось, стало другим и враждебным. Дом похож на мертвую раковину без моллюска. И мне хочется быть как можно дальше от него — и сегодня, и всегда. Я завожу мотор, и меня успокаивает тихий гул двигателя нашей машины. Мы разделили ее с Беном между собой, как разделили страсть и общий грех. Этот автомобиль и доставит меня туда, где мы будем самозабвенно предаваться своему греху. Бен оставил его мне, вчера вечером уехав куда-то на автобусе. Мы условились встретиться у главного вокзала, чтобы запутать следы. А дальше — в лес, где только следы диких зверей в снегу, спящее под тонкой корочкой льда озеро и песнь вьюги. И никаких посторонних глаз. Я слушаю музыку в машине и курю, так я чувствую себя более взрослой и значимой. Почти все мои одноклассницы смолят сигарету за сигаретой, почти у всех есть парни, и в кои-то веки у нас так много общего. Меня никто не видит, но мне хватает осознания, что я наконец-то перестала быть белой вороной. По радио опять крутят «I Heard It Through the Grapevine», и я морщусь — этой песне без году неделя, а она уже звучит из каждого утюга. Но следом ведущий включает мелодичную «Hey Jude», и я улыбаюсь, ведь для меня она пахнет августовским разнотравьем и безрассудной влюбленностью. Мне становится тепло даже среди зимы, неслышной поступью прокравшейся в город. К вокзалу я подъезжаю уже под «Mrs. Robinson» и в этом есть какая-то своя, тонкая ирония. Я смотрела этот фильм. Он почти столь же провокационный, как моя жизнь, как другие фильмы, которые мне не следовало бы смотреть, фильмы о вещах, которых мне не следовало бы делать. Но я делаю. И собираюсь. Шестьдесят восьмой год подходит к концу, и, кажется, отныне больше никто не стыдится секса. Я не стыжусь. Я хочу узнать его — узнать по-настоящему. Но мое беззаботное настроение портится, когда появляется Бен. Он отряхивает волосы от снега, жестом приказывает мне пересесть на пассажирское сидение и тут же закуривает. По салону расползается запах табака, такой острый на морозном воздухе. «Все хорошо?» — настораживаюсь я. Бен не смотрит в мою сторону, но я замечаю его бледность и синяки под глазами. Я не знаю, где он был этой ночью, и успокаиваю себя тем, что точно не у католички-Катарины, но догадываюсь, что он пил. Он всегда крайне мрачен после вечеров, проведенных в компании спиртного. Я научилась подмечать это по незначительным деталям. — Да, — говорит он, и шины скрипят по снегу, пока машина выруливает на дорогу и встраивается в медленно ползущий ряд. — Дома все хорошо? «Ты имеешь в виду с Шайлой?» — уточняю я. Он косится на мои руки, считывая жесты. Мне не следовало бы отвлекать его от вождения, но у нас нет другого способа общаться. Мы понимаем друг друга без слов, но не всегда. Впрочем, его вопрос меня успокаивает. Он волнуется, все-таки мы замыслили свое маленькое преступление против человечности. Пока я была беззаботной бабочкой, он оценивал риски. — Да, с ней, — подумав, подтверждает Бен. «Ну… она никогда моей жизнью не интересовалась, так что откуда ей было знать, что у меня нет подруг?» — отвечаю я, но в конце фразы хлопаю ладонями по приборной панели, чтобы привлечь его внимание к трассе. Это заменяет мне вскрик. Брат бьет по тормозам за секунду до того, как мы протаранили бы передний автомобиль, надумавший внезапно остановиться. «Аккуратнее», — умоляю я, — «все потом, обсудим, когда доедем, хорошо?» — Что стало с теми девчонками, кстати? — спрашивает Бен. Эта опасная ситуация не отбила у него желания вести диалог. Я мотаю головой: «потом». Я не сразу понимаю, о каких девчонках идет речь, вынужденная довольно долго ковыряться в памяти в поисках подсказки. Девчонки… Мои одноклассницы, что однажды облили меня красной краской, стащенной на художественном факультете. Я не знаю, что с ними стало, но, наверное, ничего. Просто после того случая они больше ко мне не цеплялись. По правде… им не было до меня дела — немая я или нет, рыжая или нет. Их интересовал Бен — он же был школьной звездой, спортсмен, отличник, мечта всех девчонок от двенадцатилетних пигалиц до красоток-старшеклассниц. Пока он меня ненавидел, они ненавидели тоже, следуя примеру своего кумира. Стоило ему за меня заступиться, как все эти подначивания и издевки утратили смысл в их брачных играх. Схлопотать от него точно никто не хотел. Я мигом снова забываю про тех девчонок, когда понимаю, что направляемся мы не за город, не привычной уже дорогой, ведущей к заливу, а в самый центр. Бен паркует машину у высокого здания с терракотовым фасадом, мраморными колоннами и стеклянными дверьми. Я задираю голову, чтобы рассмотреть архитектурные детали и медную крышу, увенчанную башнями. Это место мне незнакомо. Но я не осмеливаюсь спросить. Я покорно выхожу, пока Бен придерживает мне дверцу машины, и отдаю ему свою сумку, собранную на глазах Шайлы, чтобы уверить ее в том, что планирую задержаться у своих подруг на все праздничные выходные. Бен берет ключи у швейцара, а я оглядываюсь по сторонам, жадно пожирая глазами обстановку. Это отель из таких, где мне никогда еще не приходилось бывать, порядком выше того автокемпинга, куда мы сбегали ото всех прежде. Вестибюль украшен витражами, росписями и позолоченными светильниками в стиле ар-деко. На поверхностях мебели и стойки ресепшена стоят живые цветы, традиционных красных и желтых оттенков в честь празднования Дня Благодарения. Но их головки слегка поникли, да и ото всей роскоши, царствующей здесь, веет упадком. На ковровой дорожке следы грязи. Благоухание цветов в воздухе перемежается с запахом сырости. В лифте я становлюсь за спиной Бена, но вижу его лицо в отражении в зеркале. — Так что с теми девчонками? — вдруг опять спрашивает он, и я поражаюсь тому, что эта мысль так настойчиво засела в его голове, и он вообще заводит об этом речь, когда я нуждаюсь в объяснениях. Почему мы не следуем заранее обговоренному плану? Он тоже смотрит на меня через зеркало. — Они больше к тебе не лезут? «Давно уже не лезут, — отчитываюсь я, — почему ты о них вспомнил?» — Просто вспомнил. «Это странно, Бен, — я не выдерживаю, — и, пожалуйста, скажи, почему мы здесь?» Он молчит. Раз я немая, он считает, что иногда и ему можно прикидываться, будто он разучился разговаривать. Звенит колокольчик, возвещая о том, что мы прибыли на нужный этаж. Створки с грохотом отворяются, с потрохами выдавая, как стар этот лифт, как старо здесь все. Детройт преподал мне хороший урок: я не позволяю внешнему лоску себя обмануть. Я подмечаю, что под позолотой скрывается прах. Этот город умирает. И я рада, что мы покинем его, не разделив его печальную участь. Здесь все пронизано увяданием. Запах в коридоре стоит почти такой же, как в дрянном, дешевом мотеле — хлорки и освежителя воздуха, которыми стараются завуалировать вонь разложения. Штукатурка на стенах бугрится от влаги, а на дверях номеров растрескалась краска. Пусть на первом этаже и работает мужчина в элегантной ливрее, выдающий постояльцам тяжелые связки ключей с металлическими бирками, на самом деле это место переживает эпоху заката. В номере я застываю в дверях, все же невольно залюбовавшись убранством, и только когда первая волна восторга проходит, обращаю внимание и на странные пятна на шелковых обоях, и на то, что в изящных плафонах горят не все лампочки. Их света недостаточно, и внутри царит полумрак. Повинуясь порыву, я иду к панорамному окну и раздвигаю шторы, впуская сюда тусклый зимний день. Белизна снега и неба слепит глаза. Проморгавшись, я смотрю на город, он лежит, как на ладони, и я гадаю, какой здесь этаж? Десятый? Двенадцатый? Я никогда прежде не забиралась так высоко. Бен подходит ко мне с двумя бокалами, бутылкой французского, судя по этикетке, вина и штопором. Я держу бокалы, пока он выдергивает пробку. Я никогда не забиралась так высоко и никогда не пила дорогого вина. Даже Хан с Шайлой не часто пьют что-то подобное. Они вообще редко пьют. Хан глушит виски, но один, в своем кабинете, а мачеха, сколько я ее знаю, то на сносях, то кормит очередного ребенка, так что ей противопоказан алкоголь. Мы чокаемся, и бокалы издают мелодичный звон, что не умаляет того, что стекло грязное. На просвет я вижу отпечатки пальцев прежних постояльцев и, кажется, губ. Может быть, этот отель и умеет пускать пыль в глаза, но он недалеко ушел от нашего милого клоповника. Я предпочла бы быть там. Не поздно ли нам сбежать отсюда и откатиться назад, на безопасную территорию? Это место начинает меня пугать, как и сама ситуация. «Почему мы здесь? — я отставляю бокал, чтобы не мешал говорить. — Почему не поехали в хижину?» — Ты видела, какая метель? — откликается Бен. — Дороги занесло. Даже если бы мы туда добрались, то застряли бы, минимум, на неделю. Он лжет мне, — с ужасом понимаю я. Лжет, глядя в лицо, чего прежде еще не делал. Его глаза не голубые, а серые, что само по себе уже недобрый знак. Но зачем бы ему? Я тут же осаживаю себя — что за неуместная паранойя? Брат абсолютно прав: за последние сутки непогода разыгралась не на шутку, только сумасшедший в таких условиях сунулся бы в лес. Мне, конечно, нравится перспектива быть замурованной под снежными завалами наедине с ним, но рано или поздно нам пришлось бы обратиться за помощью. Последствия были бы катастрофическими. Шайла сразу поймет, что я была не у подруги, живущей, по моим словам, недалеко от школы. Домик в лесу — где угодно, но не «недалеко». И это, если опустить, с кем именно я там оказалась. Все хорошо. Я просто маленькая, диковатая девчонка, что трудно приспосабливается к переменам. Новые места и новая обстановка выбивают меня из колеи. А свою храбрость я растеряла там — у витрины магазина с красивыми платьями. Стыдно признавать, что на поверку смелой я оказалась только в теории, только в своих мыслях. Мне хочется доказать обратное. Я допиваю вино. Мне не нравится его вкус, кисловатый и резкий, но я стремлюсь опьянеть. Скинуть с себя оковы тревоги и зажатости. Бен подливает мне еще, как-то считав это желание, и мы молча пьем, глядя на город, который постепенно накрывает бархатным пологом ночи. Зимой ночи совсем другие. Их синева будто засасывает в себя. Внизу и вокруг загораются огни домов и фонари. Я достаточно пьяна, чтобы перейти к чему-то большему, чем созерцание пейзажа из окна. В конце-концов, мы сбежали ото всех не ради любования умирающим родным городом. Наша последняя поездка в тот мотель была обещанием. Обещанием того, что в следующий раз все будет иначе, будет по-взрослому. Он сам сказал, что мы проведем это время, как любовники. Я и так и этак перекатывала это слово про себя, наделяя разными смыслами, но, в сухом остатке, оно мне нравится. Мне нравится идея Бена отрешиться от всего, забыть об обстоятельствах и наслаждаться моментом. Именно в этом я и нуждаюсь. Я ведь постоянно твердила себе, что должна ему все рассказать. И не написать на бумажке своим корявым почерком, не махать руками, а моя жестикуляция в нервные моменты становится еще более неразборчивой, чем рукописный текст. А сказать своим ртом, своим почти атрофировавшимся речевым аппаратом. Во-первых, я могу разговаривать. Могла, до какого-то момента, пока не запретила себе, но… опустим, почему это произошло. Скажем… сильная травма, такое случается, что из-за глубоких потрясений люди впадают в немоту. Во-вторых, Кира не была мне матерью, а Хан не был отцом, как и вы с Кайлом… мне не братья. Я — рыжий кукушонок, которого добрая женщина притащила в ваше гнездо, если, конечно, не обманула меня. Но посмотри на меня — мои глаза, мои волосы, мои черты. Ты видишь в них хоть каплю сходства с Кирой или своим отцом? Нет этой капли. Гены могли сложиться по-разному, но что-то… крошечная мелочь, но должна была во мне проявиться. Так что между нами ничего не стоит. Мы… мы можем сбежать дальше, чем в хижину в лесу или этот странный отель. Мы можем сбежать совсем. Я открываю рот, но мне по-прежнему не удается издать ни звука, так что с губ срывается лишь дыхание, а не слова. Минуту назад я сказала все это — только в своих мыслях. И сразу же испугалась того, насколько голой и уязвимой меня сделает откровенность. Я полностью вверю Бену свою судьбу — прогнать меня, обличить ложь перед отцом, отвергнуть. Я не готова разрушить стену недосказанности. Быть может, после? У нас впереди целые выходные. У меня достаточно времени, чтобы собраться с силами или передумать, оставив все как есть. Бен смотрит на меня в темноте — долго, пристально, испытующе. Алкоголь, всосавшийся в мою кровь, толкает меня навстречу. Я делаю шаг и целую его, запустив пальцы в его волосы. Они снова длинные, густые и мягкие. Мне нравится к ним прикасаться. Я горжусь тем, что имею на это право. Он отвечает, но не прикасается ко мне в ответ, по-прежнему сжимая в руках опустевший бокал. Я сама забираю его, чтобы отставить на столик у окна. — Тебе здесь нравится? — вдруг спрашивает Бен. Я пожимаю плечами — сойдет, и отступаю назад, в глубину комнаты, туда, где на полу тени и свет плафонов рисуют рваный узор. Эти декорации, интимный полумрак и декадентские черты в убранстве номера делают его подходящим для воплощения самых смелых фантазий. Нас словно засосало в один из тех европейских фильмов, что мы смотрели в полупустом кинотеатре. «Ты, наверное, спустил на это целое состояние», — сетую я. — Можно сказать, что у меня были кое-какие связи, чтобы получить скидку, — заверяет брат. Я недоуменно выгибаю бровь — мне ничего неизвестно о том, как это работает, что он имеет в виду. Бен подходит ко мне со спины, спускает с моих плеч пальто и аккуратно кладет его на спинку кресла. Он помогает мне стянуть свитер, а следом его пальцы скользят вдоль моего позвоночника по ряду крошечных перламутровых пуговиц. Я не купила тех платьев, чтобы не обличить себя перед Шайлой, но все же смогла спрятать что-то красивое под повседневной одеждой, такое, как эта блузка. Она из тонкого шелка, сквозь который просвечивает белье. Не скромное, как всегда, а кокетливое, кружевное. Пуговички пружинисто выскальзывают из петель, и я вздрагиваю каждый раз, когда прикосновение рук Бена пускает по моей спине крошечный разряд. Блузка отправляется к пальто. Следом я расстегиваю замок на юбке и позволяю ей скользнуть вниз. Завершив это представление, я оборачиваюсь, представая его голодному взгляду во всей красе, — светлое кружево, пояс, расшитый тонким цветочным узором, и нейлоновые чулки. — Не говори, что стащила у Шайлы, — усмехается Бен, но, вопреки шутливому тону, его глаза серьезны. Они темные и порочные. «Стащила, — поддерживаю игру я, но, заметив морщинку между его бровей, тут же сдаюсь, — купила на карманные деньги. Я подготовилась». Я не напрашиваюсь на комплимент, но была бы счастлива услышать что-то хорошее. Времена «эй ты» и «рыжей мерзавки» прошли, при наших нынешних отношениях это было бы закономерно. Но Бен не хвалит меня за старания. Он наклоняется надо мной так низко, что его дыхание щекочет шею. — Теперь ты выглядишь, как настоящая маленькая шлюха, — шепчет он. Я застываю — эта игра мне незнакома, я не знаю правил, но думаю, что это в том же духе, как пошлости, что он говорил мне в пошлый раз, которые буквально свели меня с ума. Грубое слово действительно не оскорбляет меня, а раззадоривает. Как и его ладонь, ложащаяся мне на горло и ползущая вниз, чтобы стиснуть грудь через кружево. Он делает шаг назад и опускается в кресло, расстегивает пряжку ремня и вытаскивает его из шлевок. Я покорно следую за Беном и опускаюсь перед ним на колени, оказываясь между его широко расставленных ног. Если мне велено быть маленькой шлюхой, я ей буду, и поступаю так, как поступила бы продажная девка, не нуждающаяся в инструкциях. Я высвобождаю его член из джинсов, белья и веду ладонью вверх-вниз. Бен смотрит на меня из-под полуприкрытых век. Я шире открываю рот, вбирая ствол, пока головка не толкается в заднюю стенку горла. Он слишком крупный, чтобы я могла взять его целиком. В прошлый раз у меня не получилось, но он все равно остался доволен. Сейчас он требует большего. Пальцы Бена путаются в моих волосах, и он резко насаживает мою голову глубже. Я давлюсь и из-за рвотного рефлекса пытаюсь сопротивляться, но он держит крепко. Он давит сильнее, вынуждая меня еще шире распахнуть рот, до хруста в челюсти. Я мычу, вцепляюсь руками в его колени, умоляя отпустить. Пусть школьные тренировки и остались в прошлом, но он все еще очень сильный. Он властно двигает моей головой, доставляя себе удовольствие. Влага, выступающая на головке смешивается с моей слюной, но мне все равно неприятно настолько, что из глаз против воли текут слезы. Я задыхаюсь. Мне кажется, что сейчас я непременно потеряю сознание из-за недостатка кислорода, и совершаю еще одну жалкую попытку попросить о пощаде, вонзая ногти в штанину на бедре Бена. — Маленькая шлюха должна быть покорной, — шипит он, перемежая слова с тяжелым дыханием. И пытка кончается — мой рот наполняется солоноватой жидкостью. Я глотаю ее, прочищая доступ кислороду, и, стоит только давлению его властной руки исчезнуть, отшатываюсь и кашляю. Бен не выглядит так, будто собирается извиниться за то, что был грубым со мной. Он, чуть прищурившись, смотрит на меня сверху вниз. И его глаза куда холоднее, чем когда-либо, когда он еще ненавидел меня и звал «рыжей тварью». Сейчас я явственно вижу перед собой того злого мальчишку, не молодого мужчину, что боготворил мое тело и шептал слова любви всего неделю назад. Но два образа сходятся в один. Это всего лишь игра, — напоминаю я себе. Я двигаю затекшей челюстью, чтобы восстановить кровообращение. Горло покалывает, а на языке остается его вкус. Вопреки тому, что опыт вышел не самым приятным, эта толика принуждения в нем меня возбуждает. В этом есть что-то первобытное. Грязное. А я сама этого хотела — хотела познать с разных сторон, не только тех почти детских забав, что мы позволяли себе до этого момента. — Тебе понравилось, — уличает Бен, словно прочитав мои мысли. — Выходит, тебе нравится, когда тебя используют? Я теряюсь, не имея представления, что на это ответить. Подыграть или опровергнуть? Мне хочется сказать, что я не позволила бы другому мужчине так с собой обращаться, только ему. — Так что, Рыжая? — торопит он. — Ты позабыла уже и язык жестов, окончательно превратилась в зверя? «Ты хочешь, чтобы я была зверем?» — откликаюсь я, гордо вздернув подбородок, все еще покрытый капельками спермы. Моя ошибка. Он ловит мои кисти, прежде чем я скажу что-нибудь еще, и, плотно прижав их друг к другу, фиксирует на моих запястьях ремень. Я скулю от боли — не по-человечески, по-звериному. Теперь я не смогу попросить его остановиться, даже если игра выйдет из-под контроля. Я полностью в его власти. Он встает, не застегивая штанов, и тащит меня за импровизированный поводок к постели. Я утыкаюсь лицом в покрывало, и глаза щиплет исходящая от него химическая вонь. Я была права — между этим «роскошным» отелем и грязным мотелем не так уж и велика разница. И там, и здесь хлоркой маскируют запахи человеческой похоти. Мы тоже внесем свою лепту, но до появления новых постояльцев от нее не останется и следа. Как и от моих слез, пропитывающих ткань. Грубая кожа ремня натирает запястья, а поведение Бена пугает меня не на шутку. Мне остается лишь поражаться, как во мне могут мешаться ужас и вожделение. Я гнилая. Испорченная. Больная. Вероятно, если Кира не соврала, и моей матерью была та несчастная рыжая девушка, забеременевшая во время изнасилования, во мне изначально был заложен этот порок. Иначе я не могу объяснить, почему происходящее сейчас, далекое от нормального во всех смыслах, заставляет мою кровь закипать, а вагину нетерпеливо сжиматься в предвкушении. Бен не заставляет меня долго ждать. Сдвинув в сторону ткань белья, он вонзается сразу двумя пальцами. Это настоящее испытание для моего обета — крик рвется с губ сам собой, но я по-прежнему не издаю ни звука. Я ощущаю внутри каждую косточку и сустав, они режут мою неподготовленную плоть, словно хирургический скальпель. Но первые болезненные ощущения стихают, шок сменяется безразличием, и сквозь него плавно проступает удовольствие. Я оттопыриваю зад и веду бедрами, насаживаясь на пальцы. Другой рукой Бен натягивает мои волосы, и я поднимаюсь вверх, балансируя на локтях, а он кусает меня за плечо. Боль вспыхивает искрами, и мне мерещится, будто это в одном из светильников лопнула вольфрамовая нить. Я свожу бедра, зажимая его руку в бессознательном желании отплатить и ему болью за боль, и кончаю. Но не успеваю посмаковать это ощущение, как пальцы исчезают, и я чувствую горячее давление головки на вход. Бен пристраивается ко мне и резко входит на всю длину. Все познается в сравнении — дискомфорт, что в первое мгновение доставило погружение его пальцев, ничто. Сейчас мне кажется, что я вот-вот порвусь пополам. Он не дает мне времени привыкнуть и сразу задает жесткий, рваный темп. Член выскальзывает из меня почти полностью и снова погружается до самого основания, так, что мошонка ударяет меня по ягодицам, до синяков стиснутых в пальцах Бена. Он рычит и тяжело дышит, распиная меня, вжимая всем весом в кровать. — Тебе нравится, рыжая дрянь? — натужно цедит он. — Нравится, когда тебя трахает собственный брат? Если бы я могла говорить, то огрызнулась бы, ответив не менее провокационным вопросом: а тебе, мой милый брат, так ли нравится трахать свою сестру? И кто из нас двоих теперь не в порядке? Если бы я могла говорить, то сказала бы: никакой ты мне не брат. Если бы я могла говорить, я сказала бы тысячу разных вещей, сказала бы, что люблю его, и попросила не быть со мной таким грубым, не вымещать злость за греховную, как он считает, нездоровую связь. Но сейчас не момент для моих откровений, а подходящий я уже упустила. Бен оставляет в покое мое бедро, и душный воздух вызывает зуд в следах, оставленных его ногтями на коже. Он просовывает руку вниз и растирает мой клитор прямо через белье, обжигая нежную кожу соприкосновением с жестким гипюром. — Кончишь для меня еще разок, сестренка? — то ли спрашивает, то ли приказывает он. В любом случае, я никогда не была способна ему перечить. Я привыкла быть покорной. Немая рыжая девчонка всегда делает, что ей велят. Мои руки, придавленные грудью и стянутые ремнем, онемели, как и ноги. Я почти не чувствую своего тела, лишь место, где он входит в меня, уже не причиняя боли. На смену ей приходит удовольствие, заставляющее взрываться все нервные окончания, а мышцы влагалища рефлекторно сжиматься вокруг его члена. Бен шипит и вытаскивает его за секунду до своей кульминации. Он изливается мне на поясницу, и пояс, и трусики становятся влажными от пропитавшей их спермы. — Сука, — хрипло говорит Бен, и я воспринимаю это на свой счет. Я зажмуриваю глаза, испугавшись, что сейчас он меня ударит, но он переворачивает меня на спину не для того. Бен ослабляет ремень и отшвыривает его в сторону. Кровать прогибается. Осторожно разлепив веки, я вижу, что он садится спиной ко мне и возится со своей одеждой, заправляя член в белье и застегивая молнию на джинсах. Его движения суетные и нервные, а плечи дрожат, будто он вот-вот расплачется. На минуту мне кажется, что здесь, со мной, другой из братьев. Я часто наблюдала подобное за Кайлом, как он сдерживает эмоции, но в конце-концов они берут над ним верх. Но Бен другой. У него куда более сильный стержень. — Она убила себя в этом номере, — вдруг говорит Бен, но тут же поправляет себя, — или не в этом… не знаю. Нас не водили сюда на экскурсию. Но точно знаю, что в этом отеле, а значит, где-то здесь. Я замираю, ошарашенная его словами. Я без труда понимаю, о ком он говорит. Я этого не хотела, но мне пришлось быть посвященной в подробности самоубийства мисс Леи. Сначала об этом мне рассказывал Кайл, а после… после это был Бен, когда после его возвращения из Нью-Йорка мы лежали в каморке Маз и делились своей скорбью, вспоминая тех, кого потеряли. Мою мать… Киру, которую убила ее болезнь. И его мать, которую убила я. Бен встает, отходит к креслу, на спинку которого навалены наши вещи, подбирает свой пиджак и что-то ищет в кармане. Он бросает это рядом со мной на кровать и снова отходит, встав у окна, — и от его силуэта на фоне зимнего города веет одиночеством и тоской. Я подбираю предмет, что он мне оставил, и отползаю поближе к изголовью кровати, где хоть немного светлее, благодаря рабочему плафону над ним. Дрожащими пальцами разворачиваю конверт, поблекший от времени. Почерк мне не знаком, но мое сердце все равно пропускает удар: мне ли не знать, как опасно читать чужие письма? Одно такое письмо уже однажды перевернуло мою жизнь с ног на голову. Запустило цепную реакцию, которая и привела меня в этот номер. Не читай, — говорю я себе. И себе нынешней, и той маленькой девочке, которая просто не могла спать спокойно, зная, что письмо существует, воображая себе тиканье таймера часовой бомбы. Но я читаю. «Дорогой Хан. Есть что-то отвратительно пошлое в том, чтобы писать предсмертную записку и оставлять ее на видном месте, не находишь? Так что вряд ли ты когда-нибудь это прочтешь. Я надеюсь, что никто никогда этого не прочитает. Я пишу… пишу, потому что нуждаюсь в последней исповеди, но я четко знаю, что, надумай я прийти с этим к отцу Стефану или любому другому священнику, он примется пылко меня отговаривать. Или, что еще хуже, зная о моих прежних проблемах, сдаст меня тебе или на руки врачам… Я туда не вернусь. Прости, милый, но, если на земле есть ад, он там. Они могут сколько угодно пичкать меня пилюлями, подвергать пытке электрошоком, но они понятия не имеют, как заставить человека перестать испытывать горечь утраты. От этого не спасают ни медикаменты, ни молитва, ни-че-го. А я так и не научилась с этим жить. Кто, кроме тебя, способен понять это? Ты был так добр ко мне… Ты заботился о нас, был лучшим мужем и отцом. И вот чем я тебе отплатила. Я старалась, но всегда была недостаточно хороша для тебя. И долгое время я была уверена в том, что причина во мне, но теперь мои глаза открылись. Ты всегда любил ее, только ее, а я стояла между вами, вынуждая тебя делать бесчеловечный выбор между долгом и чувством. Я была жестока, осыпая тебя обвинениями, хотя догадывалась, что все куда сложнее, и ваша связь — не просто интрижка на стороне. Мне давно следовало сложить все воедино, чтобы увидеть цельную картину. Ты никогда мне не изменял. Не в твоем монументальном характере — о, таких мужчин больше нет! — заводить любовниц, чтобы потешить свое эго или почувствовать себя моложе, хотя я знаю, что многие твои знакомые, коллеги, мужчины, имеющие деньги и власть, считали наличие любовницы доказательством своего пресловутого статуса. Как-то раз твой отец сказал мне в пылу ссоры: «да лучше бы он женился на ней, а не на тебе!», но я малодушно пропустила это мимо ушей. Мне было невдомек, о ком он говорит. Мне и в голову бы не пришло, что она — и она, что подвергла тогда наш крепкий брак угрозе — одна и та же женщина. Женщина, появившаяся в твоей жизни задолго до меня. Я нашла твой выпускной альбом и узнала ее на снимке. Вы были самой красивой парой на весеннем балу. И как мне не больно это осознавать, вы были созданы друг для друга. Хан… и ты все равно выбрал меня. Выбрал долг, а не свою любовь. Мои глаза открыты, они открылись в тот момент, когда ко мне подошла та девочка, твоя дочь. Худенькая-худенькая, в каких-то поношенных вещах, не трудно догадаться, какую жизнь они вели, что ты не помогал им и центом, бросив их на произвол судьбы ради нас с мальчиками. Она умоляла меня о помощи, умоляла помочь ее больной матери, потому что сама она была слишком гордой, чтобы обратиться к тебе напрямую после того, как ты выбросил ее, любовь всей своей жизни, вычеркнул, сделал вид, что ее никогда не было. Из-за меня. Я жила подле тебя, как в раю, я имела все и не догадывалась, что ценой тому — твое счастье, счастье Киры, счастье вашей дочери. Но это совершенно разные вещи, когда дело касается нас троих — тебя, меня и твоей первой любви, и когда речь идет о девочке, достойной лучшего будущего. Я, наверное, так и не осмелюсь задать тебе те вопросы, что терзают меня, и, скорее всего, знаю ответ. Ты не знал. Ты не бросил бы их… А знал бы… не представляю, что тебе пришлось пережить, разрываясь между нами и ими. Между женщиной, которую ты действительно любил, любил много лет, и женщиной, которую тебе любить приказали. Я не в первый раз задумываюсь о смерти, и мне постоянно твердили, что самоубийство — не просто грех, а жалкий, эгоистичный поступок. Но я пишу все эти слова, слова, которые никто никогда не прочтет, чтобы обелить свою совесть. В моем случае, самоубийство — самый неэгоистичный, самый благородный поступок, на который я осмелюсь в своей жизни. После того, как я видела твою дочь, эту чудесную, хрупкую девочку, после того, как узнала, как сильно ее мать нуждается в тебе, я больше не могу стоять между вами. Отпусти меня с миром. Ты знаешь, что на той стороне меня уже давно ждут, и я наконец-то буду счастлива. Будь счастлив и ты. Молю тебя, дорогой. Верни себе то, что я у тебя отняла. С любовью, твоя Лея». Когда я дочитываю последние строчки, буквы расплываются от слез, и одна из них, крупная и тяжелая, срывается с ресниц и падает на бумагу. Рядом с подписью. Рядом с датой. За день до того, как она покончила с собой в этом самом отеле.