Глава пятнадцатая.

Бен.

1969 год, Детройт, Мичиган.

На этом мне, наверное, следовало бы поставить точку, ведь, как правило, все, что следует после финала, перечеркивает сам финал. Мне хотелось думать, что эта история закончилась, и спустя какое-то время от нее не останется ничего, кроме воспоминаний. Наша память в чем-то похожа на пыльный чулан, куда сваливают всякий хлам. Наслаиваясь друг на друга, он скрывает то, что лежит уровнем ниже, делая это достоянием археологов и ценителей старины. Но нормальные люди не роются в этом мусоре — они приоткрывают дверь, чтобы добавить сверху еще один ряд предметов, утративших актуальность. Строительство этой вавилонской башни происходит не сразу. Время не лечит, но надежно скрывает нелицеприятные вещи от глаз. Точно так же, как притупилось лезвие боли от маминого самоубийства, притупится и это. Нужно просто набраться терпения и двигаться дальше. Я двигаюсь и достиг небывалых успехов. Со стороны моя жизнь — некое подобие нормальной жизни. И пусть сейчас мне кажется, что это только фасад, однажды я уверую в него всем сердцем. Вероятно, для этого понадобится уехать, ведь Детройт — неподходящее место для прощания с прошлым. Он и есть прошлое. Весь он олицетворение лжи и фальши — его некогда шикарные здания, пустые и мертвые внутри. Как провонявший хлоркой и сыростью царственный отель «Lee Plaza», как прежний дом моей семьи, окна которого уже полгода темны. Без ухода сад одичал, превратился в непроходимые джунгли, а участок перед особняком, напротив, покрыт иссушенной солнцем, желтой травой. Сорняки вплотную подобрались к ступенькам крыльца, и высокий куст дикой ежевики тянется вверх, словно намеревается заглянуть в эркерные окна гостиной, как любопытный прохожий. Я примерно могу рассказать растению, какая картина его там ждет: горы мусора на паркете, оставленные зимовавшими там бездомными, покореженная мебель и осыпавшаяся от сырости штукатурка. Словом, ничего примечательного. Мне тоже не следовало здесь быть. Потому я швыряю окурок на то, что когда-то было идеальным газоном, и пешком иду до автобусной остановки. Я не злюсь на себя за то, что все еще приезжаю сюда и зачем-то стою, разглядывая мрачную махину, словно какой-то чужак, не имеющий к нему никакого отношения. У меня есть оправдание: я не последний осколок нашей когда-то крепкой семьи, брошенный на произвол судьбы. Я считаю, что Кайл еще где-то здесь, в Детройте, и когда ему надоест играть в бунтаря, он вернется домой. Не хочу, чтобы унылый вид разворошенного родового гнезда подтолкнул его к поиску новых приключений на свою непутевую голову, развязал ему руки. Я все еще его старший брат. Кто, если не я, приведет эту заблудшую овцу к потерянному стаду, вернее, к семье? Катарина гордится тем, что я о нем не забыл. Она в курсе моих жалких попыток все-таки отыскать пропавшего брата, на которого было плевать даже родному отцу, и, следовательно, знает о моих эмоционально тяжелых, угнетающих поездок в некогда родной пригород. Мне не нужно объяснять ей, почему я возвращаюсь домой в таком упадническом расположении духа и отчитываться, где я был. Это происходит не впервые. Катарина пыталась помочь, подключала все свои связи в церкви с возможными больницами, приютами для бездомных, благотворительными организациями, но не достигла успеха. Теперь она помогает иначе, оказывая моральную поддержку в нужный момент. Она отлично это умеет. Катарина целует меня в щеку, чуть хмурится и проводит ладонью по моей щетине, оставляя на щеке мучной след. Спохватившись, она вытирает руки о фартук. — Ты скоро станешь похож на дровосека, — журит она и исчезает в проеме, ведущем на маленькую кухню. Вся наша арендованная квартирка в меблированных комнатах рядом с собором такая крошечная, что могла бы уместиться в той зале, где стоял рояль. Это временно. Мы уедем, как только я найду брата. С ним или без него. Я хотя бы должен узнать, что он жив, что с ним все в порядке. У меня никого не осталось, кроме него. Ну и, конечно, моей жены, пусть именовать так Катарину все еще непривычно и странно. Ее многочисленные родственники не в счет. Они типичные ирландцы — все балагуры и алкоголики, перебивающиеся сомнительным заработком. Катарина и сама от них не в восторге. Возможно, она и дала с такой легкостью согласие на наш брак лишь потому, что хотела сбежать от семьи. Она третий ребенок из восьмерых, при отце-пропойце и матери, целыми днями пропадающей на работе, чтобы прокормить эту ораву. Никто, кроме Катарины, пожалуй, не умеет так ценить тишину и порядок после жизни в их шумном, неопрятном доме. Она накрывает на стол и, склонив голову к плечу, курит и слушает сводку погоды из скрипучего радиоприемника. Дождавшись, пока я сниму уличную одежду и просмотрю квитанции из почтового ящика, она тушит окурок в пепельнице и разгоняет дым кухонным полотенцем. Оно желтое, в тон занавескам с подсолнухами, что она повесила на окно, чтобы сделать этот убогий угол хоть сколько-то более уютным. — Возможно, я скажу глупость, — начинает Катарина, — но может нам попробовать расклеить объявления? Кусочек мясного рулета встает у меня поперек горла. Я кашляю и нервно смеюсь. Но я не хочу ее обидеть. Катарина не заслуживает такого. Ее намерения благие, за исключением крошечной толики эгоизма, — без личной выгоды не обошлось. Она и сама хочет уехать отсюда поскорее, хоть и будет скучать по отцу Стефану. Он был ей заместо отца, и все же Катарина не заинтересована в том, чтобы всю жизнь торчать подле него, помогая с приходом. Обсуждая планы на будущее, мы сошлись на том, чтобы перебраться в какой-нибудь маленький городок, заняться сельским хозяйством или подобной чушью. Мне все равно. Что угодно, лишь бы не наблюдать падение Детройта и ходить по улицам, где все пронизано мрачными воспоминаниями, подвергая себя риску схлопотать повестку и отправиться во Вьетнам. Идея Катарины — убраться подальше от мегаполисов — была здравой. Она очень разумная молодая женщина. Отец, вероятно, гордился бы моим выбором, не будь она католичкой. Она тоже думает о нем. — Не понимаю, — задумчиво тянет она. — Почему ваш отец не обращался в полицию, не нанял детектива, чтобы его найти? У него были деньги... и сейчас есть. Ты не хочешь подключить его? Разве он не хочет, чтобы Кайл вернулся домой? — Видимо, нет, — отмахиваюсь я. — Позвони ему, — настаивает Катарина. Она смело встречает мой разгневанный взгляд. Эта тема поднимается далеко не впервые, и в такие моменты меня раздражает, что у нас с ней нет секретов. Есть секреты, но они касаются другого. Катарина не знает о Рыжей. Знает… что у меня есть сводная сестра, но не догадывается, какие нас связывали отношения на самом деле. Это уже не имеет значения. А вот то, что она видела записку, которую я нашел в старом доме в первый визит туда после разрыва с семьей, — да. Не отец, не Рыжая, а почему-то Шайла оставила на видном месте бумажку с их новым адресом в Чикаго и номером телефона. И какое ей, в сущности, дело? Разве что мачеху надоумил отец, отказываясь признать, что все-таки ждет моего возвращения в лоно семьи. Или моего, или Кайла. Мы оба сбежали из-под его тяжелой пяты. — Бен, — Катарина упирает руки в бока. Обычно она спокойная и сдержанная, но, стоит ей разозлиться, горяченная ирландская кровь берет свое. Она достаточно слышала скандалов своих родителей и, без сомнения, при необходимости продемонстрирует все, чему успела научиться. — Если Кайл действительно связался с радикалами, — говорю я, — частный детектив его не найдет. Никто не найдет, пока он сам не захочет. Катарина шумно выдыхает, сдувая с лица выбившиеся из прически золотистые, вьющиеся пряди. На ее щеках играет опасный румянец — и у ее терпения есть предел. — А ты не думал, дорогой, — цедит она, — что Кайл уже может быть где-нибудь в Сайгоне? И знаешь кто отправится туда следующим? Ты! У тебя будет отличная возможность воссоединиться со своим придурком-братом, правда с винтовкой наперевес! Что мы будем делать, когда тебе придет повестка? Твой влиятельный папаша далеко. А ты отказываешься хотя бы позвонить ему! Я не понимаю вашу семью! Мой отец — пропащий пьяница, но мы и то лучше ладим! Я предпринимаю жалкую попытку ее урезонить, подхожу, глажу по плечам, но Катарина скидывает мои руки. Ее светлые глаза воинственно блестят. Она тычет пальцем мне в грудь. — Ты еще и шатаешься по городу, — продолжает она. — Тебя в любой момент могут сцапать! Мертвый ты Кайлу не поможешь. А что буду делать я? Конечно, она волнуется обо мне, а я волнуюсь о ней. Мы соблюдаем свои обязанности друг перед другом, чтим свои брачные клятвы. Но мне вдруг делается тоскливо от мысли, что Катарина меня не любит, как и я нисколько ее не люблю. Это не обман, а взаимовыгодное соглашение. Она слишком практична и не мыслит романтическими категориями. Ей с детства твердили, что однажды ей придется выйти замуж, потому она и не помышляла об учебе или построении карьеры, готовясь совсем к другой судьбе. Она просто следует правилам. Я учусь этому у нее: выбирать что-то надежное и крепкое, а не эфемерное. Мы друг о друге заботимся. Строим свой быт, вместе разгребаем жизненные трудности, добываем деньги, строим планы на будущее. Катарина — отличный тыл, хорошая жена, что готова на все ради своего избранника. У нее есть свои пределы и ограничения: например, она крайне консервативна в постели и не приемлет и половины тех вещей, что я мог делать с более искушенными девушками в колледже, что я мог делать с Рыжей. Вещей, которые мне не стоило делать с Рыжей. Потому я успокаиваюсь. Не беда, что мы с женой не испытываем какой-то головокружительной страсти. Любовь, что бы о ней ни писали в священных текстах, романах, стихах и песнях, — дерьмовая штука. Она все портит, оставляя после себя пепелище. Я не позволю любви стать тем ветром, что обрушит карточный домик моего благополучия, моей нормальной жизни. Лучше совсем без нее. Катарина воспринимает мое молчание по-своему. Она не умеет улавливать мысли и ее порядочно бесит мое упрямство в вопросах, касающихся связей с отцом. Проскользнув под моей рукой, она мчится в комнату и хлопает ящиками комода. Я нахожу ее у окна, с телефоном в руках. Она прижимает трубку плечом и настроена крайне решительно. Возле аппарата лежит та самая записка с номером, оставленная Шайлой. Я был уверен, что надежно ее спрятал, но Катарина сумела найти. — Если ты этого не сделаешь, — говорит Катарина, — я сама ему позвоню. В конце-концов, ты так нас друг другу и не представил.

***

Чикаго, Иллинойс.

Мир вокруг стремительно меняется, но что-то в нем все же остается неизменным. Другой город, другой дом, другие обстоятельства, а отец также занят. Хоть мы с Катариной и приезжаем на День Независимости, рассчитывая, что в национальный праздник у него найдется для нас время, он все же уезжает на службу, обещая, что вечером отвезет всю семью посмотреть салют над озером Мичиган, а после мы обязательно побеседуем за барбекю на их крошечном заднем дворике. Теперь они живут в благообразном таунхаусе в Бриджпорте, откуда рукой подать до набережной, и это очень приличный район. Отцу нужно отдать должное — он, как феникс, восстал из пепла и шустро наладил дела на новом месте. Мы успеваем переброситься парой слов до его отъезда, но он не вдается в подробности, чем теперь занимается, на кого работает. Он больше не у руля, но у него все же есть хороший дом и выделенный компанией новенький «Додж» прошлого года выпуска. Его часы блестят, а костюм пошит с иголочки. Он словно снова помолодел. И не высказывает мне за эти полгода, не высказывает за то, что я явился к нему на порог с женой-католичкой. Я думаю, что это случится после. К моему огромному облегчению дома не оказывается и Рыжей, а я весь извелся в дороге, предвкушая столкновение с ней. Она окончила школу и где-то работает, но после службы волонтерствует в какой-то организации, обучая жестовому языку глухих детей. Так благородно. Как благородно, — говорит Шайла, объясняя, куда запропастилась ее злополучная падчерица, но с легкими нотками недовольства. Ухаживать за детьми Шайле помогает ее сестра, но, как я понял еще в Детройте, их отношения довольно сложные. Они успевают пару раз сцепиться у нас на глазах, прежде чем переключают внимание на Катарину. Шайле плевать, что она католичка. Катарина ей нравится — ее практичный ум, простые интересы и открытость. Они шустро находят общий язык и, оставив мальчиков на попечение тетки, тащат меня на изнурительный тур по достопримечательностям Чикаго. Я задыхаюсь в толпе, стянувшейся со всего города на праздничный парад на Мичиган-авеню, но окончательно падаю духом на обратном пути, столкнувшись с антивоенной демонстрацией. Я вспоминаю прошлый год, студенческие волнения в своем университете, стоившие мне возможности получать там образование и дальше, своих старых друзей. Среди разношерстых ребят мне мерещатся длинные, светлые волосы Марджори, ее ковбойская куртка и цветастое платье, но я быстро понимаю, что ищу призрак прошлого в другой, смутно похожей на нее девушке. Это не Марджори. Как и долговязый мальчишка с кудрявой темной копной вовсе не Кайл. — Ну, опять, — ворчит Шайла, наблюдая за ними, и выжимает клаксон, требуя, чтобы группка ребят с плакатами убралась с проезжей части. — Когда уже этот дурдом закончится? — И часто такое? — светским тоном интересуется Катарина. Она боится, что меня заберут во Вьетнам, как тысячи других молодых людей, моих ровесников, но она не в восторге и от протестующих. Окажись Катарина тогда в Колумбийском, ни за что не примкнула бы к общему бунтарскому духу, благоразумно сохраняя нейтралитет. — Постоянно, — устало откликается Шайла, — скорее бы Дейли разобрался с «Семеркой», и эти придурки притихли. А мы… живем, черт возьми, как на пороховой бочке! Она швыряет окурок в окно прямо под ноги пестрой компании людей, проходящей мимо ее машины, и косится на меня в зеркало заднего вида. Она помнит, что когда-то и я имел ко всему этому отношение, и ждет моей реакции, чтобы, скорее всего, потом отчитаться отцу, что ей удалось разнюхать. Но я предпочитаю не участвовать в их разговоре. От переизбытка новых впечатлений и утомительной дороги из Детройта сюда у меня начинается мигрень. Женщины быстро теряют интерес к протестующим, стоит им исчезнуть из виду, и остаток пути до дома щебечут о чем-то своем. Они обсуждают идею отправиться за покупками, и Шайла хвалится, что прежде, в Детройте, в лучшие времена семьи, закупалась исключительно в Хьюдсонс, и, пусть она скучает по его размаху и роскоши, в Чикаго достаточно «интересных» мест. Она с удовольствием покажет их Катарине. Но только, пожалуйста, не мне, — мысленно умоляю я. К счастью, жена замечает мой кислый вид и быстро понимает что к чему. — Шайла, это очень мило, — благодарит она, — но мы живем довольно скромно и… — Ерунда! — отмахивается Шайла. — Когда ты еще сможешь побывать в «Marshall Field’s»? Я оплачу все, что тебе понравится. Считай это жестом гостеприимства. Да и к тому же… — она заговорщически улыбается. — Когда вы переедете сюда, Хан пристроит Бена в свою фирму, и вам больше не нужно будет себе ни в чем отказывать. Катарина осторожно поглядывает на меня, а я веду подбородком, умоляя о пощаде. Нет, мы никогда, ни за какие коврижки не переедем сюда. Мы приехали только для того, чтобы попросить отца о помощи, ведь мне нужна новая отсрочка от армии, пока я не придумаю, как обезопасить себя на будущее. Возможно, восстановлюсь в университете и увезу Катарину в Нью-Йорк, или поступлю куда-то еще, или фальсифицирую медицинское заключение, или подам заявку на то, чтобы встать «в резерв». Что угодно, только не угодить опять в отцовскую кабалу, чем бы он там теперь ни занимался. И не жить в одном городе с Рыжей. Я все же наивно рассчитываю поговорить с отцом и уехать до того, как она вернется домой оттуда, где она сейчас, и с ее стороны было бы очень славно задержаться там подольше. Быть может, у нее завелись друзья или парень, и она захочет провести праздничный вечер с ними? Я не готов к нашей встрече и сильно сомневаюсь, что буду готов в ближайшую тысячу лет. Мы не виделись с прошлого декабря, с того самого снежного вечера в отеле «Lee Plaza». Я трусливо сбежал и не показывался дома, подгадывая время, пока она будет в школе, чтобы забрать документы и необходимые вещи. Я не знал, как смотреть ей в глаза после того, что с ней сотворил. Кровавая пелена ярости, застилавшая мне глаза, быстро схлынула, сменившись ужасом и горечью раскаяния. Я хотел наказать ее. Я винил ее… В чем, черт возьми? В том, что, будучи маленькой девочкой, испуганной болезнью своей матери, она пошла за помощью к моей матери? Откуда Рыжая могла знать, что у мамы депрессия, что она давно помышляет о самоубийстве и лишь ждет удачного случая, чтобы со всем покончить? Эта девочка не виновата. Она не заслужила ничего из того, что я заставил ее пережить. И хоть из нас двоих немая она, у меня до сих пор нет слов, чтобы умолять ее о прощении. Сомневаюсь, что такое вообще можно простить. Моя бедная девочка. — Бен? — Я вздрагиваю, когда Катарина накрывает мою руку своей и встревоженно заглядывает в глаза. — Ты в порядке? Шайла тоже косится на меня в зеркало заднего вида, барабаня пальцами по кожаной оплетке руля. — Да, просто голова разболелась, — отмахиваюсь я. — Тогда мы поедем без тебя, — бодро говорит Шайла, обрадовавшись, что я не стану балластом во время их женских развлечений, — а ты пока можешь вздремнуть в гостевой спальне. — Это было бы здорово, — уныло «радуюсь» я и перевожу взгляд на Катарину. — Ты не обидишься, дорогая, если вы погуляете сами по себе? — Конечно, — улыбается она и благодарно прижимается губами к моим губам. Этот поцелуй такой же сухой и целомудренный, как все наши взаимодействия в целом. Мы… как брат и сестра. Боже мой. Как же это ужасно! Я приказываю себе остановиться. И, уцепившись за слова Шайлы о гостевой спальне, подмечаю, что они способны позволить себе и наличие нескольких пустых комнат, ведь одну занимает ее сестра. У меня нет и малейшего представления, как отцу удалось так извернуться, чтобы все это стало возможным, но это к лучшему. Я предчувствую, что правда мне не понравится.

***

Я пропускаю салют и, спустившись вниз, понимаю, что разговор с отцом придется отложить. Снова. Во внутреннем дворике таунхауса вовсю идет веселье, и, о ужас, там полно людей. В воздухе витают ароматы духов и пищи, приготовленной на огне, из приемника, выставленного в окно гостиной, доносится музыка. Закатав рукава рубашки и приспустив галстук, отец сам жарит на гриле бургеры и итальянские фрикадельки, окруженный какими-то незнакомцами. Его друзья — или коллеги? — сплошь итальянцы, чем и обусловлен выбор меню. Они смуглые, шумные и активно жестикулируют. Их жены щебечут в сторонке, обступив Шайлу, с ними и Катарина. Между ног взрослых снует ребятня — многие пришли со своими детьми. Приметив меня, Катарина машет рукой, приглашая присоединиться к ней. Ее щеки разрумянились от алкоголя, а золотистые волосы очаровательно взъерошены. И, к счастью, я нигде больше не вижу здесь других рыжих волос. Жена снова целует меня, на этот раз в щеку, и вцепляется мне в предплечье. — О, милый, — щебечет она, встав на цыпочки, чтобы нас не слышали посторонние, — и зачем ты прятал меня от своей семьи, когда они такие чудесные люди? Твой отец очень милый. И вовсе никто не гнобит меня за то, что я католичка, тут… — она хихикает, — нашего брата полно! Барб, — она кивает на женщину с огромными, ярко-красными губами, — обещала завтра показать нам соборы Святого Имени и Святого Патрика, она говорит, что там очень красиво. Ну… и парочку ночных клубов, если задержимся до ночи. Она… Я тащу Катарину за собой, подальше от остальных. Она хмурится. — Мы не останемся здесь «до ночи», — пресекаю я, — и до утра. Нам нужно вернуться в… — А вот и нет! — возмущается Катарина. — Нет никакой необходимости тащиться обратно на вонючем ночном автобусе, когда мы можем переночевать здесь и провести больше времени в этом замечательном городе, с твоей замечательной семьей и их друзьями. — Катарина, — предостерегающе говорю я. Мне не хочется с ней ссориться, но я паникую, чувствуя себя загнанным в угол. Я уверен — если не получится ее переубедить, я уеду один. Не в Детройт, а… быть может, в Канаду. И наша семейная жизнь закончится даже толком не начавшись. Но я тут же пресекаю этот порыв: одной униженной женщины с меня хватит. Катарина не переживет, если я поведу себя, как капризный ребенок, и просто сбегу. И она легко догадывается, о чем я думаю, должно быть, все это явственно написано у меня на лице. Она смягчается. Поглаживает меня по плечу. — Бен, пожалуйста, — стряхнув с себя ту беззаботную веселость, говорит она, и я отмечаю, что не так уж она пьяна, как мне показалось на первый взгляд. — Это ради нас. Я… Она косится на гостей, сгрудившихся у столиков с едой и напитками. — Я поговорила с твоим отцом, — огорошивает меня она. — Он… он поможет. — Что? — вырывается от меня. Так просто? Нет. — Послушай, просто послушай меня, Бен, — пылко говорит Катарина, — это единственный способ. Ты не успеешь куда-то поступить или восстановиться в своем прежнем колледже, глупо рассчитывать на резерв, и у нас нет денег подкупить медкомиссию. То, что тебе удалось полгода бегать от них, — это везение, но и везение заканчивается. Нам нужно время. Твой отец нас прикроет, даст нам фору. А потом… Потом мы уедем, как и собирались. Считай это сделкой. — Какой еще сделкой? — уточняю я. — Он поможет, если мы переедем в Чикаго, — отвечает Катарина, не глядя мне в глаза. Она кусает губы и нервно переминается с ноги на ногу. Мне хочется ответить ей какой-нибудь грубостью, все высказать, объяснить ей, почему этот вариант невозможен… Но я однажды уже поплатился за свою горячность, и, что хуже всего, не я один. Сквозь гомон людей, собравшихся на импровизированную вечеринку, смех и шумные разговоры, сквозь музыку, льющуюся из приемника, я слышу его. Пианино. — Хорошо, — вздыхаю я и массирую веки пальцами. В этом жесте нет и тени притворства, я не пытаюсь убедить Катарину в дурном самочувствии, чтобы сбежать. У меня правда все сильнее сверлит висок. Но… сбежать я тоже хочу. Искушение подняться наверх — вовсе не в гостевую спальню, а туда, откуда раздается тихий, меланхоличный перебор клавиш, становится непреодолимым. — Хорошо? — переспрашивает Катарина. Ей трудно поверить, что после всех наших споров на тему моего отца, которому я даже и позвонить-то отказывался, я соглашусь так просто. Но сейчас я готов согласиться на что угодно. Я просто… я просто не смогу больше выносить разлуку. Пусть это станет пыткой, пусть это меня уничтожит, но если есть хоть крошечная возможность оказаться ближе к Рыжей — пусть так. — Но мне нужно все обдумать, — выдавливаю я. — Это… все слишком внезапно. — Да, дорогой, — лицо Катарины светлеет, она довольна тем, что я оказался способен оценить ее труды во имя нашего будущего, — иди отдыхать. Ты неважно выглядишь. Завтра все обсудим. — Конечно, — бормочу я, напрягая слух, стараясь отбросить весь сторонний шум и сконцентрироваться на звуках пианино, манящих, словно песня сирен, — только не увлекайся алкоголем, ладно? — Обижаешь! — моя жена звонко смеется. — Я ирландка, у меня виски вместо крови. Я покажу этим макаронникам. Я натягиваю на лицо улыбку, целую ее на прощание и походкой умирающего лебедя плетусь к дому. Все — и особенно Катарина — должны думать, что мне так плохо, что я едва стою на ногах. На лестнице, воровато оглядевшись по сторонам на предмет лишних глаз, я припускаю и бегу по ступенькам так, словно за мной гонятся все черти ада. Пианино ведет меня, позволяя безошибочно определить нужную комнату, — она самая дальняя по коридору, в той части дома, что выходит на улицу. Я толкаю незакрытую дверь, но застываю, не решаясь сделать и шага. Она сидит в темноте за инструментом с ровной, прямой спиной, и первое, что бросается мне в глаза, — она обрезала свои чудесные волосы. Их кончики колышутся чуть ниже челюсти, открывая моему взору тонкую, изящную шею, туго стянутую стоячим воротничком строгого платья. Она чувствует чужой взгляд и, повернув голову, являет мне свой точеный профиль. Черные стрелы ресниц, чуть вздернутый маленький нос и приоткрытые пухлые губы. Она стала еще прекраснее, чем в последнюю нашу встречу. Она повзрослела. Осознав, на кого она смотрит, Рыжая вскакивает с места, разворачивается и испуганно пятится к пианино, пока не упирается бедрами в клавиатуру. Если бы она могла говорить, то, наверное, закричала бы и позвала на помощь. Но она просто смотрит — и ее глаза расширяются от ужаса, а рот кривится. Я бросаюсь к ней, падаю на колени и, обхватив ее тонкую фигурку руками, утыкаюсь лицом в шерстяную ткань платья на ее животе. — Прости меня, — шепчу я, — прости меня, прости, прости, прости. Это самые правильные слова, которые мне удается найти, и я сильно сомневаюсь, что придумал бы что-то лучше, даже будь у меня в запасе не полгода, а целая сотня лет. Рыжая опускает свою маленькую кисть мне на голову и осторожным движением, словно приручая дикого зверя, гладит меня по волосам. — Прости, — отчаянно повторяю я.