Глава шестнадцатая.

Рей.

1969 год. Чикаго, Иллинойс.

Мне почему-то вспоминается картина, которая висела в нашем художественном классе, но я запамятовала название. Кисть британского художника начала века, предположительно, изобразила сцену из «Артуровского» цикла — рыцаря, коленопреклоненного перед златовласой девой в венце. По одной из версий, как говорила мне миссис МакНил, наша учительница, дева эта была никем иным, как Гвиневрой, а рыцарь — сэром Ланселотом, однако теорию опровергало наличие священника на заднем плане. Христианство пришло в Великобританию намного позже, и в то время на островах правили совсем иные, древние, кельтские боги. Я поражаюсь тому, как четко запомнила эти детали, но не запомнила ни имени художника, ни названия, да и сейчас… мне никакого толку от этой информации. Я не дева, посвящающая доблестного воина в рыцари, и у меня нет меча. Лишь моя рука, которую я, помедлив, опускаю Бену на голову, чтобы ощущение его густых, мягких волос под пальцами убедило меня — это не сон. Я уже не верила, что он вернется. Полгода в Чикаго я считала, что он потерян для семьи точно так же, как Кайл, и мне придется принять этот факт. Нравится он мне или нет. Я убеждала себя, что нам не стоит встречаться, но, если быть честной, я не могла думать ни о чем другом и неустанно грезила о новой встрече. Какой бы она ни была. Пусть он пришел бы лишь для того, чтобы окончательно меня уничтожить. Тогда он не дал мне шанса что-то объяснить, оправдаться, но у меня все равно не было слов в свою защиту. Прочитав письмо, я готова была признать свою вину, а оно было ее достоверным свидетельством. Он имел право на свою злость и мою казнь — запоздалую, отсроченную на много лет, но, по правде, еще в первый год, когда мы с Кирой стали частью их семьи, Бен будто знал. Иногда мне казалось, что в этом знании и кроется секрет его ненависти. А теперь он имел подтверждение, что не ошибся, не ошибался еще в то время. Именно «рыжая тварь» убила его мать, толкнув ее к отчаянному шагу, фактически разрушила его семью. Ради женщины, которая все равно была обречена на смерть… Словно миссис Лея забрала ее с собой за компанию, заставив разделить не только мужчину, но и общую печальную судьбу. Но Кира была невиновна! Она не хотела идти к Хану за помощью и до последнего старалась справиться сама. Почему пострадала она? Почему ревнивый призрак покойной миссис Соло отыгрался на ней, не на мне? Ведь это я вдохновила ее наложить на себя руки. Я должна быть наказана. Бен абсолютно прав. И я совсем не заслуживаю его покаяния, его просьб о прощении. Почему? Это мне стоило бы наконец-то во всем сознаться. Кое-как вывернувшись из его рук, я сползаю на пол, отпихнув в сторону стульчик у пианино, и оказываюсь перед Беном, лицом к лицу. «Не надо…», — начинаю я, но он перехватывает мои руки, не позволяя продолжить. Его глаза сейчас не серые, а синие-синие, как воды озера Мичиган, к которому я приходила эти полгода, чтобы вытравить из памяти другое озеро и другой город. В них нет ненависти, только печаль и надежда. — Нет, — возражает он, — пожалуйста, выслушай меня, Рыжая. Я должен был прийти раньше, но… я просто трус. Мне не хватало смелости, куда проще было прятаться. Я ужасно поступил с тобой, ты не заслуживаешь такой жестокости. Способна ты меня простить или нет, но я хочу, чтобы ты знала: я раскаиваюсь. Ты… ты, черт возьми, тогда была совсем ребенком, да и откуда тебе было знать о маминых проблемах, о ее депрессии, о том, что она сделает это? Она покончила бы с собой и без тебя, нашла бы другой повод. Она давно была больна и однажды пыталась наложить на себя руки, но ее спасли, засунув в лечебницу. В тот год она… она прикидывалась нормальной и усыпила нашу бдительность. А сама… сама только и хотела… Он осекается, опускает взгляд вниз, куда-то в темноту в углу комнаты, мимо меня. В моей памяти оживает, как мы разговаривали о ней, о миссис Лее, после его возвращения о Нью-Йорке. В те ночи Бен делился со мной самыми тяжелыми, личными вещами, рассказал, как трудно жилось не только с вечно занятым отцом, но и с душевнобольной матерью. Кайл был слишком маленьким, чтобы подмечать разные вещи, но старший из братьев с малых ногтей научился приглядываться к ней, выискивая малейшие тревожные знаки. Его воспитали слишком ответственным, оттого он и взвалил на себя эту ношу: ждать беды вместо отца. И проглядел самое главное — новый виток ее болезни. Бен признался, что винил себя, свою невнимательность. Он уже говорил мне эти слова, как его мать в последний год усиленно прикидывалась, что с ней все в порядке. «Я не держу на тебя зла», — говорю я и распахиваю руки, приглашая его в объятия. Бен благодарно сжимает меня, и я замираю, опьяненная ощущением его тепла, его запаха, близости, по которой я так изголодалась. Я не верю, что это действительно происходит. Мне проще найти другое объяснение — быть может, я мертва и это греза между жизнью и небытием. Жизнь — некоторая ее часть — действительно проносится у меня перед глазами. И тот роковой вечер в отеле, где Лея оборвала свою жизнь, и мое возвращение домой после него. Непостижимо, но именно Шайла, капризная, требовательная, равнодушная ко мне, вдруг оказалась тем человеком, что подставил плечо и помог мне не сорваться в бездну отчаяния. Она не знала истинных причин моего горя, но почувствовала, что со мной что-то не так, поймав меня, пока я стараюсь проскользнуть незамеченной в свою комнату. Она села подле меня на кровать и неловко коснулась плеча. — Рей? — позвала она. — Почему ты вернулась? Я схватила блокнот и ложь далась мне с удивительной легкостью, мне даже не пришлось ничего изобретать. Я лишь подкорректировала факты, рассказав ей про другой эпизод, случившийся еще до ее появления в нашей семье, пока была жива Кира. Но Кира не знала. Это было незадолго до ее смерти, ей стало значительно хуже, и я не хотела расстраивать ее еще больше своими глупыми проблемами. Бен уже уехал в колледж, а Кайл… он бы разобрался с моими обидчиками радикально и влип бы в очередные неприятности. Он и так постоянно подвергал себя риску отчисления из школы — за прогулы, драки и разные эксцентричные выходки. Я долго держала все в себе. Обида бродила во мне, как вино, пока не утратила актуальность. Зато она пригодилась мне в тот момент. «Эти девочки, — написала я, — они не хотели со мной дружить, а лишь прикидывались моими подругами, чтобы поиздеваться. Когда я приехала к ним, они стали смеяться над тем, что я не могу разговаривать, унижали меня. Я сбежала…» Прочитав это, Шайла нахмурилась. — Ох, бедняжка, — молвила она и вдруг крепко меня обняла. Это были первые наши объятия. — Злые, глупые девчонки. Они всегда найдут, к чему прицепиться. Надо мной в школе потешались из-за длинного носа, но Хан вот находит его красивым. Мужчины вовсе не так жестоки. Ничего, Рей. Скоро мы уедем. И в Чикаго ты заведешь настоящих друзей. Я плакала, положив голову ей на плечо, но не о глупых девчонках, а о жестоких мужчинах. И все же Шайла оказалась права — в Чикаго все сложилось вполне себе благополучно. Хан настоял на том, чтобы здесь я все-таки училась в специальной школе, а не в обычной, и студенты в ней были куда более терпимы к чужим недостатком, наделенные собственными. Я завела кое-каких друзей, они и надоумили меня обучать глухонемых детей языку жестов, чем и сами занимались в свободное от учебы время. У меня даже появился — смешно сказать! — молодой человек, черный парень, но из хорошей семьи. Он был слабослышащим, а не глухим полностью, и немного разговаривал, но в основном общались мы через жесты. С ним я пыталась забыть своего брата — мы целовались и один раз переспали, но я и без того ощущала себя жалкой притворщицей. Не только прикидывалась немой, затесавшись в ряды людей с настоящими проблемами, но и вынуждена была изображать чувства, которых у меня нет. Никто не способен был разжечь во мне столь же яркое пламя, что сжигало нас с Беном. Так что с тем парнем мы в конце-концов решили остаться просто друзьями. Я теряюсь — а должна ли я исповедоваться в этом Бену, раз он снова здесь? Или благоразумнее не вбивать еще один гвоздь в крышку своего гроба? Он не злится на меня из-за матери, но вдруг его ранит моя измена? То, что я была уверена, что больше его никогда не увижу, — не оправдание. «Ты меня не ненавидишь?» — отстранившись, спрашиваю я. — Нет, Рыжая, я тебя не ненавижу, — тихо заверяет он. Прикрывает глаза и прислушивается к шуму, доносящемуся со двора, — веселье в самом разгаре. Мы совсем забыли о том, что дом полон народа, и в любой момент кому-то может прийти в голову сунуться на второй этаж. Или Шайла пойдет укладывать мелюзгу спать, или ее сестра поднимется в свою комнату за теплой кофтой — стоит лето, но вечерами с озера дуют сильные ветра и становится зябко. Будь я куда более наивной, вообразила бы, что Бен вернулся, чтобы исполнить обещанное, — похитить меня и увезти далеко-далеко. Не в хижину в лесу, не в отель, а в новую жизнь. Мне уже семнадцать, я окончила школу и давно не ребенок. Почему бы и нет? Будь я куда более смелой, попросила бы об этом сама — и не жестами, а словами, произнесенными вслух. Но я уже восемь лет живу в тишине, оттого мне известно, что тишина — лабиринт. Я вбежала в него испуганной маленькой девочкой, рассчитывая спрятаться от себя, от ужаса и чувства вины, но позабыла дорогу назад. Я блуждала в нем слишком долго и уже сомневаюсь, что когда-нибудь смогу найти выход. Я, наверное, уже никогда не смогу говорить. Как бы мне ни хотелось. Как бы во мне ни зудело желание — не заговорить, закричать. Выплеснуть все, что так долго копилось внутри. — Я не ненавижу тебя, — повторяет Бен. — Я тебя люблю. «И я тоже…» — откликаюсь я, но про себя. Мне известен другой язык и иные способы выражения мыслей и чувств. Зачастую с его помощью куда легче достичь понимания, нежели с помощью словесных конструкций. Я боюсь, что Бен уйдет или просто исчезнет, как до него это сделал младший брат. Потому прижимаюсь к нему всем телом и целую, вкладывая в этот поцелуй все, что не способна произнести словами. Как скучала. Как хочу, чтобы он остался со мной. Что я не сержусь на него за тот вечер в отеле, да и в целом не имею права сердиться. Я приняла свое наказание — и оно еще было далеко не таким жестоким, как я того заслуживала. Бен был груб со мной, но все же не причинил мне реального вреда. Он унизил меня, но не убил, не ударил… Он был загнан в тупик и оказался во власти отчаяния, запутавшись между ненавистью и нашей запретной страстью. Бен теряется, смущенный моим поцелуем. Я чувствую, как от нервного напряжения деревенеют мышцы его тела, к которому я прижимаюсь своим, горячим и жаждущим. Я слишком скучала. Слишком долго ждала. Наконец, видимо, что-то для себя решив, он отвечает и целует меня со всем пылом невыраженных чувств, накопившихся за время нашей разлуки. Его пальцы проходятся по моей спине, вызывая волны мурашек, и я упиваюсь этим ощущением. Я больше не способна внятно мыслить. Я вся обращаюсь в органы чувств и хочу осязать его каждой клеточкой тела. В доме полно людей, и из риска быть застуканными в любой момент мы торопимся. Я толкаю Бена ладонями в грудь, вынуждая откинуться назад и распластаться на полу, а сама забираюсь сверху, оседлав его бедра. Мое сердце колотится так суматошно, что мне кажется, что нас выдаст его громкий стук. Он сливается с гулом крови в ушах, пока я стаскиваю с себя трусики и швыряю куда-то в угол комнаты, не сильно заботясь о их дальнейшей участи. Потом их все-таки придется отыскать, ведь нет более вопиющей улики, нежели раскиданное по полу комнаты нижнее белье. Об образе хорошей девочки, что мне пока удается сохранять в глазах Хана и Шайлы, сразу можно будет забыть. Они сразу поймут, кто я такая. Что я такое. Я какая угодно, но не хорошая. Хорошие девочки не таскаются по мотелям, чтобы отдаваться названым братьям. Хорошие девочки не теряют голову от своей похоти так сильно, что их руки дрожат настолько, что не способны расстегнуть пряжку чьего-то ремня. Да и они не расстегивают чужих ремней. А я делаю все это. Бен помогает мне справиться с его брюками, и я получаю желаемое — жаркое тепло его члена в ладони. Я провожу по нему пальцами, с вожделением вспоминая, как он ощущался во рту, как ощущался во мне, каким солоноватым был на вкус. В горле пересыхает, а между ног наоборот становится нестерпимо влажно. Но не во рту, не в своей руке я нуждаюсь в нем сейчас, а именно там. Я приподнимаюсь и неуклюже направляю член в себя — мне все еще основательно не хватает опыта, но Бен придерживает меня за бедра, подсказывая как лучше сделать это, чтобы не вышло слишком резко. Насадившись на него целиком, я шумно выпускаю воздух сквозь стиснутые зубы, пораженная тем, насколько остро все ощущается в такой позе. С непривычки после долгого воздержания — а мой нелепый эксперимент с тем парнем состоялся еще весной — внутренности обжигает болью, но мышцы подстраиваются и растягиваются, сменяясь приятной наполненностью. Мои мысли тонут в мареве страсти. Я вспоминаю те пошлые вещи, что брат шептал мне в мотеле, и соглашаюсь: да, я хотела бы чувствовать это вечно. Я готова заниматься этим постоянно. Это лучшее, что случалось со мной. Я маленькая грязная шлюха, одержимая сексом. И это он сделал меня такой. — Господи, Рыжая, — выдыхает Бен, — как же я по тебе скучал. Меня забавляет его богохульство и я пробую двигаться — поднимаю таз и насаживаюсь снова, срывая с его губ взволнованный вздох. Балансировать в таком положении не очень удобно и мне не хватает физической подготовки, оттого я пробую иначе — веду бедрами из стороны в сторону. Бен не выдерживает, он обхватывает меня за талию и перекатывает на спину, подминая под себя, и я не спорю, покорно передавая ему контроль. Он нежно гладит мою щеку кончиками пальцев, и эта нежность контрастирует с тем, как требовательно он целует меня, вторгаясь в рот языком, вынуждая шире приоткрыть губы. Его рука, лежащая у меня на бедре, поднимает его выше, раскрывая меня для его толчков. Он делает это бережнее, чем тогда, но я догадываюсь, как ему трудно сдерживаться. Я скрещиваю лодыжки на его спине и чуть давлю, сообщая, что он может себе ни в чем не отказывать. Я готова. Я жажду этого так же сильно, как он. Жесткая половая доска впивается в лопатки, а пылинки путаются в волосах, но все это уже не имеет значения. Шум с улицы, громкие пьяные разговоры людей, собравшихся в маленьком дворике для праздничного барбекю, исчезают, растворяются, становятся такими далекими, будто мира снаружи больше нет, не осталось ничего, кроме нас. Но меня раззадоривает осознание, что, пока они там внизу потягивают пиво и слушают музыку, здесь происходит что-то запретное и сокровенное. Ни Шайле, ни Хану, ни кому-либо из их друзей и знакомых и в голову бы такое не пришло, что мы с Беном возмутительно нагло трахаемся на полу моей комнаты прямо у них под носом. Что мы плюем на все запреты и правила, что, вопреки всем обстоятельствам, мы снова вместе. В этот раз он забывает об осторожности и кончает прямо в меня, и пульсирующий член внутри толкает меня за предел удовольствия. Это грязно и откровенно. Это именно то, что мне нужно. Еще какое-то время мы лежим в темноте, сцепленные, плотно прижатые друг к другу, пока волны удовольствия не стихают. Мир вокруг снова наполняется звуками и присутствием чужаков. Бен слушает их голоса, а я слушаю стук его сердца так близко от моего. К нему возвращается прежнее здравомыслие. — Сейчас мне придется уйти, — грустно признает он, — но… где я смогу найти тебя завтра, чтобы мы могли поговорить без свидетелей? — он имеет в виду, чтобы мы могли снова заняться любовью, не подвергая себя колоссальному риску. Он освобождает меня от себя, помогает встать и отряхнуться. Я одергиваю юбку и сжимаю подол между ног, чтобы шерстяная ткань хоть немного впитала влагу, оставшуюся на бедрах и теперь холодящую кожу. Вытащив из сумки блокнот, я пишу адрес места, куда меня на летнюю подработку устроил отец. Иногда лучше не задавать лишних вопросов. Я не знаю, надолго ли Бен приехал в Чикаго, и остерегаюсь спугнуть удачу лишним любопытством. Раз он просит о встрече — так тому и быть. Скорее всего, сейчас он уедет в отель или иное место, где остановился, отправившись навестить семью. Он целует меня на прощание так тягуче нежно, что я еще долго не могу отдышаться. Смятенная и полностью опустошенная, я делаю пару нетвердых шагов, прежде чем плюхнуться на стульчик у пианино. Нотные листы расплываются перед моими глазами. Я улыбаюсь и веду пальцами по клавишам, но не играю, а наслаждаюсь ощущением — что это мой инструмент, а не той мертвой женщины, и ни она, ни ее рояль больше не стоят между мной и Беном. За этим занятием меня застает Шайла — и я испытываю острый приступ любви и благодарности к ней, что она не вернулась минут десять назад. — Ты такая умница, — хвалит она, не подозревая, что в этот момент «умница» тесно-тесно сводит колени, не позволяя сперме, все еще вытекающей наружу, перепачкать сидение табурета. Шайла подходит и треплет меня по волосам — взъерошенным после свидания с братом. Это она уговорила меня сделать прическу по последней моде и чрезвычайно этим горда. — Но… быть может, ты сегодня сделаешь исключение? — интересуется Шайла. — И все-таки спустишься к нам? Знаю, тебе нужно заниматься, но там приехал твой брат. О, да. Я знаю, что он приехал! — Пожалуйста, Рей, — продолжает мачеха и складывает руки в молитвенном жесте, — хотя бы сходи поздороваться. И ты просто обязана познакомиться с его женой, она тебе точно понравится!

***

Я всеми правдами и неправдами прячусь от этого разговора, но он все-таки происходит, как бы я ни стремилась избегать Бена. Это нетрудно, хоть они с женой переезжают в Чикаго, поближе к отцу, но отказываются поселиться в нашем доме. Брат к нам не ходит — их отношения с отцом по-прежнему сложные и натянутые, да и Хан быстро устраивает сына на работу, так что ему просто некогда. Зато у нас постоянно торчит Катарина, раз уж они с Шайлой быстро стали подружками. Катарина выросла в большой семье, блестяще управляется с малышами и учит новую приятельницу разным уловкам. Немыслимо, что она, бездетная пока еще девушка, делится опытом с матерью двух карапузов. Но Катарина искренне любит возиться с детьми, и я слышу, как она говорит Шайле, что хотела бы поскорее завести своих, но вынуждена ждать, когда их положение станет более стабильным. От ее рассуждений меня покрывает холодный пот, но куда хуже — как мила и приветлива она со мной. Она заявляет мне, что давно мечтала познакомиться с сестрой мужа, ведь частенько слышала обо мне от него. Я гадаю, что именно Бен говорил ей. Рассказывал ли он, как мы сбегали в мотель, чтобы предаваться страсти вдали ото всех, как его язык скользил у меня между ног, пока за стенкой спали родители и наши младшие братья, как он практически изнасиловал меня в отеле, где его мать совершила самоубийство, и наполнил мое чрево своим семенем, уже будучи женатым на Катарине? Меня так и подмывает спросить, помогала бы она с ребенком и мне, если бы на следующий день после у меня не началась менструация, возвестив о том, что безрассудный половой акт прошел без последствий? Но я хорошая девочка и лишь улыбаюсь в ответ на ее слова, и всегда запираюсь в комнате, стоит брату появиться на нашем крыльце после работы, чтобы проводить Катарину домой. Я считаю, что он не заходит не только из-за отца, но и из-за меня. Ему стыдно. Должно быть, стыдно. Но я ошибаюсь. Он доказывает это, когда одним жарким июльским вечером вдруг появляется возле моей работы. Завидев его долговязую фигуру, я разворачиваюсь и иду в другом направлении, все больше закипая внутри. Я устала и зла. После дня над страницами гроссбухов в той конторе, куда меня пристроил отец, у меня ноет спина, а перед уставшими глазами все еще пляшут бесконечные цифры. Бен меня замечает. И наивно считать, что он позволит мне просто уйти. Он преграждает мне дорогу и, засунув руки в карманы, перекатывается с пятки на носок. Я остерегаюсь смотреть ему прямо в глаза, оттого смотрю на его шею, открытую воротом расстегнутой из-за жары белой рубашки. — Нам надо поговорить, — заявляет он и добавляет чуть тише, смущенно, почти с мольбой, — пожалуйста, Рей. Он не так часто называл меня по имени, оттого я убеждаюсь в решительности его намерений. Я вздыхаю. «Извини, но мне пора идти, сегодня я преподаю…» — начинаю я. — А вот и нет, — пресекает он, — ты не ездишь туда по средам. «Кто тебе сказал?» — спрашиваю я и сама отвечаю на свой вопрос. — «Ты за мной следил?» Я все же осмеливаюсь посмотреть на него, и он хмуро кивает, потупив взгляд. Он этим не гордится, но признает мою правоту. — Пожалуйста, — повторяет он, — это не займет много времени. «Ладно», — сдаюсь я, но иду за ним к новенькому «Шевроле», выделенному Бену компанией отца для развозки документации, чем он здесь и занимается, словно на казнь. Конечно, этот разговор не для посторонних ушей. Но в то же время я трезво оцениваю все риски: оказавшись с ним наедине, я, скорее всего, быстро позабуду обо всех своих доводах против, обо всех обидах, и послушно отдамся ему, если он только попросит. Я гадаю, куда он меня отвезет в городе, который совсем не знает, и с удивлением отмечаю, что Бен не терял здесь времени даром и неплохо освоился за эту пару недель. Он ловко ориентируется в хитросплетеньях улиц, выбирая самые незагруженные в вечерний час магистрали. Он привозит меня к берегу озера Мичиган, и в этом нет ничего удивительного. Его всегда притягивала вода, но если Кайл любил плавать, Бен предпочитал любоваться ей с берега. В поздний час пляж безлюден, и ветер вздымает облака песчинок и забавляется с позабытым кем-то зонтом. Чайки с воплями носятся над побережьем, разнося вдоль воды фантики от недавнего пикника. Бен выходит, придерживает мне дверцу и, облокотившись на капот автомобиля, закуривает. Порыв теплого ветра с озера бросает волосы ему в лицо, и он нервно заправляет длинные пряди за уши. — Давай, — подначивает он. «Что?» — недоумеваю я. — Ты можешь мне все высказать, — говорит Бен. — Я заслужил. Не щади меня, Рыжая. Он косится в мою сторону, чтобы не пропустить ответ. Я выдергиваю нитку из платья и швыряю вниз, продумывая, что сказать. Весь мой запал как-то иссяк, а гнев испарился. Я чувствую себя совершенно беспомощной, маленькой и глупой. Я вконец запуталась, что правильно, а что нет. Но есть кое-что, что мне кристально ясно: я сама во всем виновата. Я давно могла рассказать ему правду. Всю правду, начиная с подробностей гибели его матери и заканчивая последними откровениями Киры. Солгала она или нет, Бен имел право знать и сделать собственные выводы. Мы могли сбежать ото всех еще тогда, в декабре прошлого года, но из-за моего молчания мы здесь и пытаемся хоть как-то залатать брешь размером с Марианскую впадину. «Я не имею права злиться на тебя за то, что ты женился, — говорю я и это почти правда, ведь я злилась все эти недели и, кажется, исчерпала ресурс своего гнева. — Дюди женятся, это нормально». — Нет, так не пойдет! — восклицает Бен, и я недоумеваю, почему мое смирение выбивает его из равновесия сильнее, чем если бы я принялась бросаться обвинениями. Он выбрасывает окурок, подходит ко мне и, не страшась, что нас увидят редкие посетители парка, берет мое лицо в ладони, вынуждая посмотреть на себя. — Прекрати это, Рыжая, — умоляет он, — ты имеешь полное право злиться. Я обязан был рассказать тебе о ней сразу. Я… мне вообще не стоило на ней жениться. Я не люблю ее. Я люблю только тебя. Я совершаю жалкую попытку вырваться, отвернуть лицо, чтобы скрыть слезы на глазах, но Бен сильнее давит пальцами мне на челюсть, удерживая мою голову на месте. — Я люблю тебя, — повторяет он. — Слышишь, Рыжая? Мне плевать, что мы брат и сестра, плевать, что у нас общий отец. Ты нужна мне, мне никто, кроме тебя, не нужен. Я еще тогда готов был сбежать, если бы ты только захотела, чтобы найти место, где… где никто не помешал бы нам быть вместе. Мне плевать, что наша связь против правил, плевать, что это противоестественно. И я по-прежнему этого хочу, хочу уехать с тобой, хочу, чтобы ты, а не она, была мой женой. Но я совершил ошибку. Много ошибок. И Катарина — одна из них. Она католичка, и ее религия не приемлет разводов. Понадобится время, чтобы аннулировать наш брак, а просто бросить ее… она хороший человек. Я не могу так с ней поступить. «А со мной можешь?» — думаю я, но не говорю. Я вспоминаю о его матери — католичке, что покончила с собой. Должно быть, он боится, что Катарина повторит ее судьбу, повинуясь некому тайному проклятию семьи, к которой теперь принадлежала. Церковь не одобряла ни того, ни другого — ни самоубийств, ни разводов. Я прикусываю губу. Мы в тупике. И то, что не я одна, а мы двое, и это слово снова окутывает нас подобно теплому одеялу, слабое утешение. Меня душат слезы. Я с силой сбрасываю руки Бена и, вывернувшись из его объятий, отступаю. Прибрежный песок засасывает мою обувь, и кажется, что я ступаю по болоту. «И что ты мне предлагаешь? — спрашиваю я. — Всю жизнь быть твоей любовницей, пока ты спишь со своей законной женой, пока у вас появляются дети… Как смотреть в глаза своим племянникам, будучи шлюхой их отца?» Бен настигает меня в пару широких шагов. Он стискивает мои запястья, не позволяя сказать что-то еще, что-то обличающее и страшное. — Нет, — возражает он, — этому не бывать. Я не буду с ней спать, Рыжая. И это должно стать достаточным обоснованием для того, чтобы церковный суд аннулировал брак. Она будет свободна. И мы будем свободны. Только… скажи, что ты хочешь этого. Последнюю фразу он произносит совсем тихо, и я едва могу разобрать ее за порывами ветра, но слышу в ней надлом. Ему трудно продолжать. Он отводит от меня взгляд, смотрит на город, вытянувшийся вдоль береговой линии. Свет уходит, играя последними разноцветными всполохами в стеклах небоскребов. Уже зажигаются фонари. — Если ты этого хочешь, — повторяет Бен, — хочешь разделить со мной этот грех. Ты ведь знаешь, что у нас общий отец. Ты всегда знала. Это действительно не пугает тебя, Рей? Я всегда знала и это никогда меня не пугало. Однако мне известно больше, чем ему, и сейчас, наверное, самый подходящий момент, чтобы все рассказать. Бен дает мне такую возможность — он чуть поглаживает впадинки на моих запястьях большими пальцами и выпускает их из своих рук. «Это меня не пугает», — отвечаю я и, встав на цыпочки, целую его, такого красивого в бледном вечернем сумраке.

***

В начале осени на смену теплому ветру с озера приходит холодный и пронзительный. Он приносит тяжелые тучи, полные дождя, и световой день становится все короче. Иной раз, задержавшись после работы с Беном в нашем укромном месте, я возвращаюсь домой в темноте, под проливным дождем. Наши тайные встречи в «квартире для свиданий», арендованной им недалеко от места моей службы, продолжаются с того самого разговора, и никто еще ничего не заподозрил. Я прикрываюсь занятиями с глухими детьми, ну а Бен… отследить местоположение курьера не так-то просто. Катарина не стала бы этим заниматься. Она довольна, что ее муж «при делах» и с головой погрузился в работу, а сама она с удовольствием коротает дни в компании Шайлы и ее детей. Изредка они оставляют малышей на попечение няни, ведь сестра Шайлы вернулась к себе в глушь, а затем отправляются гулять или за покупками. Катарине по вкусу такая жизнь, и чем больше я наблюдаю за ней, тем меньше мне стыдно за то, что я сплю с ее мужем. Бен не врал мне, как-то сказав, что между ними нет чувств, ни с его, ни с ее стороны. Катарина словно вылеплена из другого теста, будучи полностью сконцентрированной на чем-то мирском и материальном. Она не говорит о Бене с восторгом влюбленной женщины, а видит в нем лишь гарантию своего благополучия. Это одновременно успокаивает мою совесть и злит, потому что мой брат заслуживает большего — обожания и бурной страсти, способной удовлетворить его пылкий нрав, а не женщины, которая с большим вдохновением обсуждает купленные накануне платья, чем секс. В этом плане Шайла и то лучше — она не такая ханжа и пыталась заводить разговор на всякие щекотливые темы, но встретила резкий отпор, ведь супружеский долг — дело серьезное, так что нечего болтать о нем попусту. Я присутствовала при их беседе и, смущенно опустив глаза в пол, ужаснулась тому, как слово «долг» убивает всю красоту и поэзию, заключенную в соитии тел и души. Но, конечно, когда Шайла в шутку спросила меня, что я думаю, я ответила, что не знаю. У меня нет ни мужа, ни парня, оттого мне нечего ей сказать. Катарина похвалила меня за рассудительность, но с этого момента меня стало терзать любопытство. Я очень долго держалась. Но в один вечер, когда мы с Беном лежали на сбитых, мокрых простынях, тесно прижавшись друг к другу после любви, а снаружи машины с шорохом разбрызгивали колесами лужи, я все-таки спросила его об этом. — Я не собираюсь с тобой это обсуждать, — отрезает он, и его пальцы, лениво перебирающие мои спутанные волосы, застывают. — Даже не проси. Его категоричный отказ меня только дразнит. Несмотря на все заверения брата, что их и прежде небогатая интимная жизнь с Катариной окончательно почила с момента переезда в Чикаго, с момента воссоединения со мной, я все же ревную. Эта женщина стоит между нами. Мне льстит, что он делит удовольствие со мной, а не с ней, своей законной супругой, но, опять же, именно она его супруга. А я кто? Его персональная рыжая шлюха, с которой можно творить что угодно, потому что ей нравится это самое «что угодно». Я с удовольствием представляю, как вытянулись бы лица Катарины и мачехи, если бы я тогда рассказала им все, что знаю о сексе. Благодаря Бену я знаю не мало и жажду еще больше открытий. Я сажусь и потягиваюсь, разминая затекшие плечи. Меня нисколько не смущает собственная нагота, и то, как от этого движения подтягивается грудь, открытая взгляду брата. Он неотрывно смотрит на меня, пожирая глазами, и явно с большим удовольствием продолжил бы наши занятия, нежели обсуждал женщину, которой изменяет со мной. «Это правда, что набожные католики в браке составляют расписание для исполнения супружеского долга?» — дерзко интересуюсь я, но мне приходится повторить, ибо я слишком чащу, и Бену трудно уследить за скоростью моих жестов. Он хитро прищуривается и слегка качает головой — нет. Мне не удастся вытянуть из него ответ. «И все-таки… — продолжаю я, — как это происходит? Им разрешено испытывать оргазм?» — Прекрати, — молит брат и добавляет предостерегающе, — ты играешь с огнем. «Игры мне нравятся, — подтверждаю я с лукавой улыбкой. — И что, им запрещено даже самим доставлять себе удовольствие?» Я накрываю собственную грудь, взвешиваю ее в ладони, и веду рукой вниз. Отпихнув в сторону скомканное одеяло, я чуть развожу бедра, чтобы он мог видеть все, что я собираюсь сделать. А я принимаюсь ласкать себя пальцами между ног, при этом неотрывно, вызывающе глядя Бену в глаза. Он облизывает губы. Другая моя рука свободна, и я могу продолжить свой провокационный допрос. «Готова поспорить, что она такого не делала, — подначиваю я, — да и вообще… пришла бы в ужас от того, что творит твоя маленькая развратная сестренка». Я решаю, что этого достаточно, и, отвернувшись от него, встаю на четвереньки. Мои пальцы, до того скользившие лишь снаружи, погружаются внутрь — они слишком тонкие и маленькие, но меня куда больше возбуждает осознание, что моя киска открыта перед ним, и он может видеть, как они исчезают в розовых складках. Я гадаю, как долго он собирается сопротивляться, и Бен не заставляет себя долго ждать. Он отводит мою руку и припадает ко мне губами, лижет широкими, размашистыми движениями. Его язык по-собачьи скользит вдоль входа, с самого бугорка нервов внизу до второго отверстия на моем теле, пока еще каким-то чудом оставшегося невинным. Вероятно, мы исправим это в скорейшем времени. Он обводит его по контуру, вынуждая меня дрожать, а потом прикасается пальцами и чуть надавливает. — Ты этого добивалась? — невинно интересуется Бен и передразнивает. — Моя маленькая развратная сестренка? Вместо ответа я призывно веду тазом назад. Его палец скользит в меня, и от новизны ощущений из моей глотки вырывается жалобный, задушенный всхлип. Его вторая кисть заменяет губы, и вот он уже трахает меня сразу в оба отверстия, мучительно неторопливо. Я оглядываюсь через плечо и сквозь свои всклокоченные волосы вижу, как сосредоточенно и увлеченно он смотрит на то, как его пальцы исчезают во мне, вытворяя вещи, на которые Катарина точно бы не осмелилась. Да пошла она к дьяволу, — мстительно думаю я. Бен мой. Он никогда не принадлежал ей и не будет принадлежать. Ни она, ни одна другая женщина не сможет дать ему того, что даю я. Я испорченная, а она слишком правильная. И, кажется, не он «испортил» меня, а я всегда была такой, просто не готова была принять свою суть, свой порок. Я опираюсь на локоть, а второй ладонью сильно стискиваю собственную грудь. Затвердевший сосок щекочет мне ладонь. Я упиваюсь тем, какая я дрянная девчонка, и жалею, что не могу стонать в голос от захлестывающего меня удовольствия. Впрочем, эти стоны помешали бы мне слышать то развратное хлюпанье, с которым моя киска принимает таранящие ее пальцы. Я готова вот-вот кончить, но Бен резко убирает руку и заменяет ее своим членом. Он резко входит на всю длину и толкается в меня грубыми, нетерпеливыми рывками, и если в тот раз в отеле это было больно, то теперь мне хорошо. Тогда я была еще относительно невинна и запятнала казенные простыни своей девственной кровью, своими слезами. Сейчас мое тело так привыкло к нему за те разы, что он брал меня во всех немыслимых позах в этой самой комнате, что с готовностью принимает его. И его палец все еще во мне, растягивает и ласкает меня с другой стороны. Я уже догадываюсь, к чему все идет, и сама мысль, само предвкушение, заставляют меня кончить. Бен чувствует, как сокращаются мои мышцы, и поглаживает меня по спине, словно хвалит собаку, послушно выполнившую команду хозяина. С влажным причмокиванием член покидает мою киску и толкается выше, там, где только что побывали пальцы. Мое тело слишком расслаблено, оттого дискомфорт от несоответствия размеров я ощущаю отдаленно. Мне уже слишком хорошо, чтобы я могла как-то откликаться на происходящее, оттого, опершись на скрещенные руки, я роняю голову и болтаюсь безвольной куклой, пока Бен берет то, что ему нужно. Финишировав с хриплым стоном, он валится на кровать, сгребает меня в охапку и покрывает поцелуями мои шею, плечи и грудь, после чего укладывается на ней головой. Между ног я вся покрыта влагой, моими выделениями, перемешавшимися со спермой, вытекшей из анального отверстия. Я не выражала протеста, пока Бен наполнял его, отлично осведомленная, что таким образом нельзя забеременеть. После Дня Независимости мы стали осторожнее, и брат не берет меня без кондома, но это исключение. Катарина такими познаниями точно не обладает, — зловредно думаю я. Бен тоже вспоминает о ней: — Не ревнуй, любовь моя, — шепчет он и чуть сжимает мой сосок между пальцами, — но я ничего из этого не делал и не сделаю с ней. Только с тобой.

***

Неудивительно, что после такого я возвращаюсь домой в полусне. Я наспех приняла душ, чтобы смыть с себя запах секса, но он все равно мерещится мне в автобусе и будто въелся в меня. Мне чудится, что все вокруг его чувствуют и знают обо мне все. Поймав взгляд случайного пассажира, я опускаю глаза, напуская на себя вид кротости и невинности. Я шагаю на влажный асфальт и меня чуть ведет. Тело ватное — промежность и… там саднит и тянет, так что я едва передвигаю непослушные ноги, словно плыву. На всякий случай, я придумываю себе оправдание, если кто дома спросит, что со мной, навру, что простыла и, кажется, у меня легкая температура. Не могу же я сказать всем собравшимся, а там вполне могут быть и Хан, вернувшийся с работы, и Катарина, задержавшаяся подольше в гостях у подруги, что я вполне себе здорова, просто получасами ранее меня до полусмерти отымел мой собственный брат? Никакой Бен мне, конечно, не брат. Но он по-прежнему муж Катарины. А я слышу ее смех из приоткрытой створки кухонного окна, уже на подходе к дому. Я притормаживаю, чтобы немного совладать с собой, и вдруг завидую Кайлу, что когда-то горел театром и посещал студию. Я не была там, и я не актриса, но моя роль все сложнее. Одно дело отыгрывать невинность перед Ханом и его женой, по сути, чужими людьми, в те времена, когда наши забавы с Беном еще не зашли так далеко. Другое дело — улыбаться его, черт возьми, жене, после того, как вдохновленно скакала на его члене весь вечер. Я просто ужасна. Но он мой, а не ее. И однажды ей придется это принять. Но я не успеваю дойти до дома, чтобы разыграть там свою комедию перед домочадцами и их припозднившейся гостьей. Дорогу мне преграждает высокая фигура в дождевике, и, прежде чем я понимаю, кто передо мной, незнакомец вдруг тянет меня в сторону, за неработающий газетный киоск. Свет фонаря не пробирается под капюшон, освещая лишь нижнюю часть лица. Кайл спускает ткань, обнажая почти наголо бритую голову, и теперь у меня нет и малейших сомнений, кто передо мной. Я жадно поедаю его глазами, и в моем оторопевшем мозгу вспыхивает одна-единственная внятная мысль: Боже мой, как же он изменился! Черты лица стали более резкими, придавая ему куда больше сходства со старшим братом, ожесточились, а прежде по-девичьи пухлые губы стиснуты в линию, будто ему не приятно на меня смотреть. Но он не знает. Не знает же, где я была, откуда иду и чем там занималась? Почему-то это пугает меня больше всего: не разоблачение перед Катариной, Ханом или Шайлой. Перед ним. Перед Кайлом. — Привет, сестра, — говорит он.