Глава семнадцатая.

Бен.

1969 год. Чикаго, Иллинойс.

Обычно я задерживаюсь допоздна — или провожу время с Рыжей в нашем секретном месте, или выполняю задачи, накопившиеся за день. Сестра не знает, но, чтобы выкраивать часы для свиданий, я зачастую откладываю дела, и мой начальник, приятель отца, неминуемо устроит мне страшную выволочку, если поймает с поличным. Я не могу упускать шанс, эту возможность, да и в целом работа не самая пыльная. Босс — важный человек, владеющий множеством бизнесов в городе, и ему нужен кто-то, кто будет оперативно собирать в разных точках отчетную документацию, чтобы доставить в его главный офис. Случаются и мелкие поручения. Или отвезти его коллег, забрать их детей из школы, жен из магазинов, или сопроводить вечерами домой их самих, принявших лишнего. Все они сплошь итальянцы. Улыбчивые, болтливые, дружелюбные. Они оставляют щедрые чаевые «за беспокойство». Рано или поздно, но нам с Рыжей понадобятся деньги, — я откладываю каждую копейку, заработанную вне официального жалования, в фонд нашего «светлого будущего», и в тайнике, под отходящей половицей в съемной квартире, уже скопилось немало. Мне везет, что Катарина слишком увлечена своей новой жизнью, да и в целом она человек совершенно иного склада. Ей и в голову не пришло бы, что я могу идти на такие уловки — в ее семье никто так не делал. Они люди простые, прямолинейные, сторонних денег в семье никогда не было, оттого ей и не пришло бы в голову, что они есть. Ей вполне хватает того, что я приношу домой со службы, хотя ее аппетиты сильно выросли. Она вошла во вкус. В каком-то смысле Шайла ее «развращает», учит дурному — и вот уже и у Катарины, прежде непривередливой и скромной, становится все больше претензий. И именно благодаря ей я начинаю понимать отца и деда, так гордившихся тем, что однажды они выбрались из грязи в князи, из простых работяг в хорошо обеспеченный средний класс. Золотые дедовские часы и его костюмы, пошитые на индивидуальный заказ, отцовские машины, что он меняет, как перчатки, — не вещи, а символ благополучия, символ торжества над безрадостным прошлым, полным кропотливого труда и лишений. Мои друзья из Нью-Йорка назвали бы это мещанством, но, по правде, что они понимают? Они, интеллигенция, дети профессоров или потомственные белые англосаксонские протестанты, не работали в своей жизни и дня. Они бунтовали против капитализма, нарекая его золотым тельцом нашего времени, будучи сытыми и избалованными, наслаждаясь его гребаными благами. Они черпали свой протест из книг, когда такие как мой дед иногда даже не умели читать, лишенные возможности получить хоть какое-то образование, с малых ногтей занятые лишь ремеслом своих предков. Все мы — дед, отец, Шайла с ее сестрой, Катарина, вероятно, даже Кира, хотя она была настолько скрытной, что я до сих пор не имею представления, кем были ее родители и из какой среды она вышла — в чем-то завидовали и уподоблялись им. Я не имею права осуждать свою жену. Дать ей эту «красивую» жизнь — лучшее, что я могу для нее сделать в качестве компенсации причиненного урона. Мне жаль. Мне стыдно. Но это сильнее меня. Я не хочу чего-то правильного, чего-то нормального, нормальной семьи, что могла быть у меня с этой славной, доброй женщиной. Я хочу только Рыжую, сестра она мне или нет. И после месяцев наших тайных встреч, нашей безумной любви, я уже не смогу сдать назад. Иногда Катарина приходит раньше меня, но сегодня я, вернувшись не от сестры, а действительно со службы, застаю ее дома. Она успела переодеться в домашнее и готовится ко сну, накручивая бигуди в ванной, чем тоже раньше не занималась, но открыла для себя благодаря своей новой подруге. Я вижу ее через неплотно прикрытую дверь — все ее магические ритуалы, но у меня нет сил поздороваться с ней, меня хватает только на то, чтобы стащить одежду и завалиться в постель. Взбивая подушку, прежде чем уткнуться в нее лицом, я нащупываю под ней книжный корешок. Катарина частенько читает в постели перед сном, предпочитая книги и радио телевизору, и как-то раньше я совсем не интересовался ее увлечениями, и уж точно не ждал найти то, что нашел. Я не удивился бы этому роману в Нью-Йорке, ведь среди интеллектуально-пресыщенной молодежи русская эмигрантская литература была популярна, но для моей супруги выбор слишком уж специфичен. И, конечно, я видел экранизацию, удостоенную множества премий, собиравшую полные залы кинотеатров. И мне чудится здесь недобрый знак — уж не начала ли Катарина что-нибудь подозревать из-за моих частых отлучек? Заметила ли она сходство, провела ли те параллели, что сразу же приходят на ум? Напевая себе что-то под нос, она выходит из ванной и устраивается в постели. У меня была ровно минута на принятие решения — спросить о книге или спрятать ее обратно, сделав вид, что я ее не находил, но я растерялся и упустил время. Катарина чуть хмурится, заметив роман у меня в руках. — Ты сегодня рано, — говорит она. — Разве? — откликаюсь я. — Я всегда прихожу примерно в это время. Просто и Катарина сама обычно домой не торопится, ей куда больше по вкусу коротать вечера в доме моего отца с его женой. Они с Шайлой периодически пытаются втянуть в свои женские забавы и Рыжую, и Катарина явно проявляет стремление узнать ее получше. Сестра говорила мне об этом, признавшись, что ее это настораживает, но я успокоил ее, заверив, что вряд ли Катарине придет в голову в чем-то ее подозревать. Она могла бы связать мои отлучки с наличием любовницы, но тихая и скромная Рей явно не подходящая кандидатура. Но преступники так и выдают себя: им всегда кажется, что окружающие в курсе их темных дел. Катарина мягко забирает у меня книгу и, выдвинув ящик тумбочки, небрежно швыряет ее туда. — Как тебе роман? — спрашиваю я, проследив за этим действием. — Нравится? — Нет. — Тогда зачем ты его читаешь? Жена поправляет подушку и укладывается на спину, она всегда предпочитала спать на спине, но теперь у нее нет выбора, — это единственное положение, в котором она не рискует помять свои бигуди. — Видела фильм и стало интересно, вокруг чего такая шумиха, — отмахивается Катарина и тянется, чтобы погасить свет. Мы лежим в тишине, я слушаю ее дыхание, дожидаясь, когда оно станет ровным, свидетельствуя о том, что она уснула. Несмотря на усталость, в ее присутствии меня часто стала мучать бессонница — и правду говорят, что запятнанная совесть не способствует крепкому сну. Я завел привычку по сто раз за ночь вставать, выходить на кухню, чтобы покурить и посмотреть на темные окна дома напротив, на автомобили и редких прохожих. Отец подыскал нам квартиру в хорошем районе, здесь живут и многие его сослуживцы, их семьи и друзья, а в пешей доступности набережная, городской пляж, всевозможные заведения и магазины. Здесь принято спать по ночам, а не болтаться без дела, тут не встретишь проституток и алкоголиков, так что улицы не были сценой, где разыгрывались человеческие драмы во всем своем удивительном многообразии. Но после Детройта с его высоким уровнем преступности мне не на что жаловаться. Катарине здесь нравится. И я надеюсь обставить все таким образом, чтобы потом она смогла остаться. Ради такого я готов наступить на горло собственной гордости — раз уже сделал это летом, то смогу снова — и попросить отца позаботиться о моей бывшей жене. Когда она станет бывшей. Пока еще нет. Она вдруг поворачивается на бок, от движения пригибаются и тихо звенят пружины матраса, и смотрит на меня в темноте. — Ты не хочешь… — начинает она, но ей не хватает смелости закончить. Все-таки из-за своего воспитания она боится всего, касающегося интимной стороны жизни, сильнее, чем геенны огненной. С таким выражением она может говорить только об одном. — Извини, — быстро отвечаю я, — уже глаза слипаются, был тяжелый день… Катарина хмыкает. — Ясно, — произносит она таким будничным тоном, будто ей все равно. И я уже радуюсь, что обошлось и эту тему можно еще немного отложить, но что-то, быть может, «Доктор Живаго», спрятанный у нее под подушкой, или общение с более раскрепощенной Шайлой, вдохновляет Катарину на храбрость. — Мы не делали этого с Детройта, — замечает она, и меня внезапно раздражает формулировка. Катарина никогда не скажет «занимались сексом, любовью, не трахались»... Права была Рыжая, потешаясь над тем, что для моей супруги это в первую очередь долг, который хочешь-не хочешь, а надо исполнять. Нет, она вовсе не мелочная тварь, вцепившаяся в меня из-за богатства отца, — в момент нашего знакомства он уже не был богат, а семья наша переживала раскол и упадок. Но ее взгляд на вещи настолько далек от моего, что я вообще удивляюсь, как мы оказались в одной постели, как мы оказались женаты. Хотя это была моя идея. Мы дружили довольно долго, просто дружили. Я приходил к ним в церковь, чем-то помогал, слушал проповеди, чтобы отвлечься и чем-то занять себя после разрыва с прошлым, мы гуляли, ходили в кино, но без малейшей примеси романтической подоплеки. В какой-то момент я предложил ей пожениться, а она… она согласилась, а почему бы и нет? В конце-концов, ей понравилось, что сейчас молодые люди предпочитают лезть под юбку, не имея серьезных намерений, а не наоборот. Иудей я или нет, но мать моя все-таки была католичкой, так что на дедовские попытки силой увлечь меня в свою религию можно закрыть глаза. Вот что ее волновало. Она обрадовалась возможности съехать от своей большой семьи и начать строить свою. С тем же успехом на моем месте мог оказаться кто-то другой. Это не дает мне права обманывать Катарину, но я испытываю нечто сродни детской обиды, из-за ее холодности, ее равнодушия. Вероятно, будь в ней хоть капля огня, хоть какие-то чувства, я совершил бы пару жалких попыток остановить снежный ком, в который превратилась моя связь с единокровной сестрой. Но с Катариной я словно возвращаюсь в далекое детство, когда никого не волновало, что у меня на душе. Всем был нужен ответственный, серьезный мальчик, что неустанно следует правилам, хорошо учится, добивается успехов, заботится о брате и матери. Я уже давно не такой. Мне больше нравится нарушать правила. Тогда я понятия не имел, как это приятно. Мне нравится тайный роман с сестрой, и — как бы безумно это ни звучало — Катарина невольно стала его частью. Наш брак придает ему остроты. Иначе я давно бы нашел в себе силы, чтобы порвать с ней и во всем признаться. Но без этого между мной и Рыжей не будет препятствий. Против нас не будет настроен весь мир, и наш маленький бунт утратит весь смысл. — Дай мне время, — дипломатично говорю я, — наше положение пока еще слишком… шаткое, чтобы пускать корни. Пускать корни — на ее языке, означает «обзаводиться детьми». Но я не собираюсь делать ни того, ни другого, как это ни называй. Я хочу вырвать корни к чертовой матери и наслаждаться тем, как лечу в пустоту.

***

Но Катарина не отец, пусть она и вспыльчива, как все ирландцы, и может поднять крик, но едва ли оторвет мне голову, когда узнает правду. А он… его гнев всегда холодный, но безжалостно бьет, словно плеть. Оттого, когда он вдруг вызывает меня к себе, — и, судя по жестким ноткам в его голосе, пребывает явно не в духе, я настораживаюсь. Возможно, вот он мой персональный день гнева и пришло время поплатиться за все, за все прекрасные моменты, проведенные с Рыжей на той квартире. Кто-то нас видел. Кто-то ему доложил. И я даже не могу предупредить сестру, что сегодня не приду. Стоя в приемной, возле секретарши, я звоню Катарине, но не ей. Секретарша и без того взирает на меня с любопытством, внимая каждому слову, что я говорю по телефону. Она с большой охотой вцепилась бы в сенсацию, когда после звонка жене я вдруг набрал бы любовницу, чтобы отменить нашу встречу. Я еду за отцом, и он выбегает из своего офиса прямо под дождь, без зонта — высокий и мрачный. В салоне он отряхивает шляпу от воды, и капли с нее и его плаща стекают прямо на сидение. Влажная ткань матово блестит, отражая свет фонарей. Его седые волосы всклокочены. Он садится назад, а не рядом со мной, и смотрит в сторону, пока я наблюдаю за ним через зеркало заднего вида. Сейчас, — думаю я. Но ошибаюсь. Он вдруг спрашивает, глухим, усталым голосом: — Как давно ты видел Кайла? Вопрос застигает меня врасплох и заставляет основательно задуматься. Ответ ему прекрасно известен — еще до колледжа, когда мы с братом в очередной раз поругались по какому-то пустяку так сильно, что он не вышел попрощаться перед моим отбытием. Так что здесь явно дело нечисто. Я прищуриваюсь, вспоминая. Когда это было? — Года четыре назад, — отчитываюсь я, и слова сами собой вырываются наружу, потому что я начинаю не на шутку волноваться. — А что? Что с ним, отец? Он нашелся? Он… он жив? — Да, — откликается отец, — да и да. Поехали. Он диктует адрес, и мы заезжаем в еще одно место, чтобы забрать какого-то господина с лощеными усиками киношного ловеласа, густо набриолиненной прической, щегольским костюмом и кожаным портфелем. Прежде чем сесть в машину, он долго возится, отряхивая и складывая большой черный зонт, а после устраивается рядом с отцом. Отец дает мне следующее распоряжение и тут же переключается на того незнакомца, они беседуют о чем-то вполголоса, так что, как я ни прислушиваюсь, мне не удается разобрать ни слова. Я концентрируюсь на дороге — дождь идет стеной, дворники штурмуют потоки воды, из-за ненастья улицы перегружены, на всех светофорах толпятся машины. Наконец я нахожу нужное место и паркуюсь у здания, им оказывается полицейское управление, о чем говорят табличка у входа и тощий мрачный коп, курящий на ступеньках. Он меряет нас оценивающим взглядом, а я гадаю, нужно ли мне идти внутрь. Отец жестом зовет меня за собой и расщедривается на объяснения. — Кайл нашелся, — сообщает он, — но влип в основательное дерьмо. Как правило, отец не позволяет себе грубых словечек, и это, выскользнувшее у него явно против воли, обличает в каком он состоянии. Его хваленый самоконтроль трещит по швам. Позабыв шляпу в машине, он нервно ерошит пальцами седые пряди. От него исходят злость и отчаяние, так сильно, что с ним рядом становится трудно находиться. Я строю тысячу ужасных предположений и покорно иду за ним сквозь лабиринты, испещряющие старое здание, словно кротовьи норы. Нас приводят в тесное, мрачное помещение, но мне невдомек разглядывать его убранство, всем моим вниманием разом завладевает брат. Он сильно изменился, но, конечно, я его узнаю, хотя нелегко узнать в тощем, как жертва концлагеря, бритом юноше того мальчишку с густыми черными кудрями, кем он был в последнюю нашу встречу. Комбинезон, введенный в моду Ральфом Абернати, висит на его теле рубищем какого-то бродяги. Из-за болезненной худобы темные глаза на скуластом лице кажутся непропорционально огромными. Из-под опущенных ресниц Кайл смотрит на свои руки, прикованные наручниками к столу, будто это зрелище куда интереснее, чем мы, — его потерянная семья. Отец занимает место напротив, а я остаюсь стоять у него за плечом. Все остальные люди, включая полицейских, уходят. Даже тот господин в пижонском костюме. Напоследок он склоняется к отцу и что-то быстро шепчет ему на ухо. Отец хмурит брови и кивает. Кайл наконец поднимает глаза, соизволив хоть как-то отреагировать на наше появление. Отца он все еще игнорирует — его взгляд сразу вперивается в меня. Он кривит уголок рта в подобии улыбки. — О, братишка, — издевательски тянет он. — И как такой хороший мальчик оказался в столь поганом месте? — Кайл! — строго говорит отец, опережая меня. — Лучше расскажи, как ты оказался в «столь поганом месте». — Можно подумать ты не знаешь, — бормочет Кайл себе под нос. — Твой адвокат уже должен был тебе все рассказать. Он склоняет голову к плечу и по-птичьи чешет подбородок о ключицу. — Спасибо за беспокойство, — продолжает он, — но не стоило. Мне это не нужно. Ты зря раскошеливался, а берет он, надо думать, немало. Впрочем… что тебе деньги? Ты можешь позволить себе все, что угодно. Но почему-то не можешь позволить себе совесть, чтобы перестать наживаться на других… — О чем, ради всего святого, ты говоришь? — рявкает отец, впервые на моей памяти повышая голос. И у него есть свой предел. — Обо всех желтых, темнокожих, о женщинах, что работают на тебя за копейки, — чеканит Кайл, и я узнаю знакомые пропагандистские речи. Он поет любимую песню Марджори и многих других моих старых друзей, очарованных идеями социализма, хотя ему прекрасно известно, что наш отец — никакой не угнетатель. Он всегда относился к своим работникам с должным уважением. Его повинность, в глазах Кайла, в другом — в том, что у него вообще были эти работники. — На меня уже давно никто не работает, — чуть совладав с собой, заверяет отец, — и ты бы знал это, если бы не сбежал из дома. Довольно, Кайл. Мы пришли не за этим. Я рассчитываю услышать от тебя самого, правда ли то, в чем тебя обвиняют. Я хочу помочь тебе. Но если ты будешь упрямиться, хорошо. Тебя отправят за решетку, и ты сможешь сколько угодно разбрасываться громкими лозунгами перед другими заключенными… — А ты сам как думаешь? — перебивает Кайл. — Правда ли это? — Я… — начинает отец, но я замечаю, как он сжимает руки, лежащие на коленях, и предостерегающе прикасаюсь к его плечу. Он оборачивается, а я качаю головой: не надо. — Позволь мне с ним поговорить, — прошу я одними губами, неосознанно следуя привычке, приобретенной за время общения с немой сестрой. В ее присутствии я и сам все реже прибегаю к словам, выражая мысли или жестами, или так — полушепотом. Отцу это не нравится, но он сдается и уступает мне место. Он идет к двери, делая каждый шаг так тяжело, словно на него разом свалились все пережитые годы с их потерями и горем, и он за полчаса постарел на сотню лет. Только сейчас я замечаю, что время не пощадило его, — он и правда стал совсем стариком, и никакая молодая жена тут уже не поможет, ни одна, ни целый гарем. Я оборачиваюсь к Кайлу, и несколько долгих, мучительных минут мы просто смотрим друг на друга. — В чем тебя обвиняют? — интересуюсь я. — Он ничего мне не сказал. — А ты продолжаешь жить в своем блаженном неведении, а, маленький Будда? — Кайл смеется, но смех быстро переходит в кашель. Под его глазом синяк, еще парочка гематом расцветает на шее, и, я полагаю, на этом не заканчиваются проявления «теплого» приема, оказанного ему в участке. — Ты не слышал? — Что ты сделал? — повторяю я уже жестче. — Ничего, — выпаливает Кайл, — но меня сцапали и пытаются повесить этот взрыв. И обязательно повесят только потому, что я — подходящая кандидатура. Что же… я готов пострадать за правое дело. «Синоптики» правы во всем. — Значит, «синоптики», — заключаю я. Мне становится смешно от того, как мы, такие разные, все-таки похожи, пусть Кайл и считает иначе. Как переплелись и во многих местах пересеклись наши судьбы. Значит, я не ошибался, подозревая, что Рыжая многое не договаривает об увлечениях брата в последний год, и он действительно связался с радикальными активистами. Я нашел в его вещах кое-какие знакомые книги и коммунистические брошюрки еще до того, как сестра перепрятала их подальше, но не решился поднимать эту тему. Просто знал, на каком-то подсознательном уровне, интуитивно чувствовал. Быть может, даже моя бывшая подружка Марджори, или кто-то подобный ей, вбивал в светлую голову брата все эти идеи, вдохновляя его вести войну против войны. — Осуждаешь меня? — Кайл трактует паузу по-своему и откидывается назад, насколько ему позволяют скованные руки, на спинку железного стульчика. — Конечно, осуждаешь. Ты всегда был таким… хорошим, настоящим примером для подражания. Не то что я. Но тебе самому не надоело? Дай угадаю: ты окончил колледж и вернулся, чтобы отплясывать под сурдинку отца, работаешь на него, женился на правильной женщине? Через какое-то время, когда он уйдет на пенсию, займешь его место? У тебя всегда были нужные для этого качества. Не пойму только, зачем ты теряешь время со мной здесь? — Ты меня не знаешь. — Знаю, Бен, — возражает он, — знаю, как облупленного. Ты предсказуем. Ринулся сюда, спасать меня, бедного беззащитного братика, но я уже не такой. У меня есть кое-что, чего нет у тебя. Свобода воли. Я сам пишу свою судьбу и неважно, какой хреновой она будет. Я не боюсь жить, не боюсь жизни со всем дерьмом в ней. Я настоящий. Я не хочу быть марионеткой, как ты. Так что… Уходи, нечего тебе тут делать. Ты мне не поможешь. Ты меня не исправишь, не перепишешь, не сделаешь подобным себе... Идеальным! Сраной гордостью отца. Мне хочется высказать ему все и разуверить, донести до Кайла, насколько глубоки его заблуждения, но мой главный довод не принадлежит мне. Я не собираюсь исповедоваться перед ним в своей связи с нашей сестрой, прикрываться ею, как щитом против его нападок. Нет смысла доказывать что-то брату — он все равно останется при своем. — Ладно, — говорю я. — Делай, как знаешь. Я пытался, пытался не раз, когда все еще не зашло настолько далеко, но он никогда не хотел дать мне шанса. Вероятно, он наказывает меня за что-то, но самоубийство нашей матери произошло будто в другой жизни, так что все мои преступления перед Кайлом, связанные с ним, утратили силу за сроком давности. У меня нет догадок, почему он так меня ненавидит. Если ему так угодно, пусть продолжает и дальше. Его голос нагоняет меня уже у дверей, и я вцепляюсь в ручку, в ее холод, возвращающий меня обратно в реальность из плена воспоминаний о том, как он снова и снова делал это, — портил все хорошее. — Если… — говорит он, но тут же поправляет себя, — когда меня посадят в тюрьму, позаботься о ней. Я знаю, что отцу на нее наплевать. Всем наплевать, кроме меня. — О ком ты... — О ней, — Кайл опережает меня, прежде чем я задам вопрос, не нуждающийся в ответе, — о «рыжей твари», «мерзкой девчонке», о нашей сестре. Раз тебе так хочется о ком-то заботиться, кого-то защищать и кому-то покровительствовать. Я в этом никогда не нуждался. А она да. И его слова звучат так, будто он прощается. Словно он не принимает жуткую перспективу оказаться за решеткой за преступление, которого, скорее всего, не совершал, но признает из чистого упрямства. Его слова звучат так, будто он собирается, как и мама когда-то, покончить с собой.

***

Еще никогда, наверное, я не разговаривал с отцом так часто, не делал это по собственной инициативе, даже когда был в Нью-Йорке и периодически, не без некоторой доли преодоления себя, справлялся о делах дома. Теперь я каждый вечер или сам наведываюсь к нему в контору, или звоню ему по телефону. Я спрашиваю, как дела у Кайла, и отец успокаивает, что все не так плохо, как кажется, — прямых доказательств его причастности к теракту нет, а адвокат, мистер МакГилл, ловко добьется снятия и других, сопутствующих обвинений. Брату едва ли грозит заключение в тюрьме: в лучшем случае, общественные работы за участие в протестах, вандализм и хулиганство; в худшем, принудительное лечение в психушке. Но и это, по заверениям отца, неплохо — Кайл получит надежную отсрочку от армии и у него будет достаточно времени, чтобы взяться за голову, окончить школу и выбрать себе колледж. Я сомневаюсь, что отец в это верит. Возьмется за голову? Окончит школу? Выберет колледж? Он точно говорит о моем брате, а не о ком-то другом? У меня свои причины для беспокойства, и из-за них я прошу отца лишь об одном — пусть этот МакГилл, или кто угодно, настоит, чтобы за братом получше приглядывали. Кайл не в себе и это… отцу не хуже меня известно, чем это может обернуться. Отец клянется, что «подкупил» кого-то в участке, что Кайлу ничего не угрожает, но заметно переживает и сам. Призрак мамы тянет из могилы свои бледные руки. Зовет брата присоединиться к ней в небытие. В конце-концов, у отца сдают нервы: он берет Шайлу и уезжает во Флориду на все выходные, бросив мальчиков на попечении сестры. Отец предлагает и нам с Катариной поехать куда-нибудь развеяться, но я отказываюсь: мне лучше быть здесь, на случай, если... Кайл вдруг изъявит желание пообщаться с кем-то из нас. Или с ним приключится беда. В любом случае я не хочу бросать его, пока идет суд. Я должен быть рядом. Отец гордится мной. Он рад, что я перестал причинять ему неудобства и вернулся на правильный путь. Конечно. Он и не подозревает, что причина, по которой я хочу остаться, непосредственно касается семьи, но вовсе не его блудного сына. Я безрассудно рассчитываю провести время в компании Рыжей, воспользовавшись тем, что она будет дома одна. Не одна, а с нашими младшими братьями, но они слишком малы, чтобы поведать кому-то об увиденном. Придумать отмазку для Катарины оказывается непросто — я не могу соврать ей, что тоже уехал во Флориду, Шайла в два счета разоблачит мой неуклюжий обман. Пораскинув мозгами, я все же сочиняю внятную легенду: я планирую предстать перед комиссией в университете, чтобы просить о пересмотре дисциплинарного дела. Нельзя же всю жизнь быть мальчиком на побегушках? Мне нужно получить образование. Катарина согласна. Она хвалит меня за это решение, даже если мне придется задержаться в Нью-Йорке. Понятное дело, ни в какой Нью-Йорк я не еду. Я добираюсь до Бриджпорта на общественном транспорте и делаю пару кругов по кварталу для успокоения совести. На улице снег. Прошлой ночью температура резко понизилась, и я успеваю замерзнуть, прежде чем осмеливаюсь наконец нажать на звонок. Рыжая открывает мне не сразу и, появившись в приоткрытой щелке, не верит своим глазам. У меня не было шанса ее предупредить: мое появление — настоящий сюрприз. И, надо думать, приятный. На ее бледном лице расцветает улыбка. Она кивком приглашает меня в дом. «Что ты здесь делаешь?» — частит она. Но прежде чем ответить, я сгребаю ее в охапку, отрываю от пола и кружу в тесном пространстве прихожей, упиваясь ее запахом и пряным ароматом корицы. Только сейчас до меня доходит: она пахнет, как тыквенный пирог с пряностями, что в нашем доме часто пекли в конце осени. Она и есть осень. А я, осыпав ее снежинками со своих волос и одежды, принес ей с улицы немного зимы. Я аккуратно ставлю ее на ноги, все еще не выпуская из своих рук. Радость встречи быстро сменяется на ее лице тревогой. Безусловно, она осведомлена о том, что Кайл нашелся и где именно сейчас находится. Должно быть, она боится, что я принес ей дурные вести о нем. Или… или собираюсь припереть ее к стенке, спросив, зачем она скрыла от меня правду? Зачем убеждала, что он увлекся рок-музыкой, вместо того, чтобы вывалить все, как есть? — С ним все хорошо, — быстро заверяю я. И Кайл — последнее, о чем мне хочется говорить, когда я сбежал к сестре от жены, и у нас есть великолепная возможность провести вместе целые выходные, а не какие-то несколько украденных часов. «Катарина?» — по буквам спрашивает Рыжая. — Катарина думает, что я в Нью-Йорке, — говорю я, наслаждаясь произведенным эффектом, — и буду там… ну… как минимум, пока отец с Шайлой не вернутся. «Ты лжец!» — качает головой сестра, но без тени осуждения. Она мягко снимает мои руки со своей талии, одергивает простую домашнюю футболку и идет на второй этаж. Я следую за ней. Но она не ведет меня в свою комнату, где стоит пианино, а заглядывает в детскую, чтобы проверить младших братьев. Она тихо стоит над их кроватками и смотрит, как они спят. Ее головка склонена к плечу, как у смиренной праведницы во время молитвы, в глазах трепет и нежность. Меня очаровывает эта картина и я обнимаю ее со спины. В доме царит тишина, прерываемая лишь ходом напольных часов где-то внизу. И в такой умиротворяющий, прекрасный момент нетрудно размечтаться о том, что у нас могло быть что-то подобное. Наш общий дом и дети, мирно дремлющие в своих колыбелях. Не безумная, разрушительная, греховная страсть, а свет очага и покой. «Ты не против, если я останусь?» — спрашиваю я жестами, чтобы не разбудить Джекки и Дэна. Рыжая косится на меня чуть лукаво, будто она может мне запретить! Вот прямо сейчас возьмет и выставит за дверь слоняться по всему Чикаго под снегом. За мою ложь. За мою наглость явиться к ней. Она на цыпочках выходит из комнаты. «Ты не голоден?» — буднично интересуется она, и мне кажется, что и она, наблюдая эту умильную сцену, предавалась мечтам о несбыточном. Это висит между нами. Желание — пусть на пару дней, но побыть семьей. Не братом и сестрой, нарушающими все возможные правила, а супругами. Я не ошибся, заподозрив эту потребность и в Рыжей. И тем вечером мы правда играем в семью. Поужинав на их небольшой, но уютной кухне, мы перебираемся в гостиную, к телевизору. Судя по скомканному на диване пледу и корзине с вязанием, Рыжая все же пытается постичь те искусства, что навязала ей Шайла, сестра коротала свое время здесь. Не в своей одинокой постели, не за пианино, чтобы ненароком не растревожить детей. Она устраивается у меня между ног, откидывается мне на грудь и набрасывает на нас плед. На экране — какое-то глупое вечернее шоу, и я невольно вспоминаю другой эпизод, случившийся в нашем старом доме в Детройте. Сейчас создается ощущение, что с него минула тысяча лет, насколько все изменилось. Но я не хочу, чтобы прошлое окутывало нас, в эту ночь мы не будем его ворошить. Мы будем грезить о будущем и представлять свою совместную жизнь, свободную ото всех обстоятельств. Но мне трудно просто сидеть рядом с ней, я слишком скучал. В последнее время из-за всей этой истории с Кайлом, мы почти не встречались. Хоть брат и отказывался от свиданий с отцом или мной, принимая лишь адвоката, и то с сильной неохотой, мы все равно по очереди ездили к месту его заточения, не оставляя надежд поговорить с ним до суда. Без сомнения, я бы с большей радостью провел это время с сестрой, нежели болтался в мрачных коридорах тюрьмы округа Кук. Рыжая тоже соскучилась. Она льнет ко мне, открыто выражая свою потребность оказаться еще ближе. Наши тела так привыкли друг к другу, что непреодолимо стремятся уменьшить дистанцию и слиться воедино. Я поглаживаю ее по животу и, задрав футболку, накрываю ладонями ее упругую грудь. Сестра благодарно кладет голову мне на плечо и поворачивает лицо, выпрашивая поцелуй. У ее губ мятный привкус зубной пасты, она явно намеревалась ложиться спать, не готовясь к приему гостей. В этом есть что-то особенно откровенное — в том, какой беззащитной она предстает в мягкой, открытой одежде для сна, со слегка спутанными волосами, примятыми диванной подушкой, где она дремала под бормотание телевизора до звонка в дверь. Я рисую в своем воображении, что такое могло бы случиться в нашей будущей жизни: она бы маялась здесь, дожидаясь меня со службы, но при встрече сразу бы позабыла про сон. Ее соски под моими пальцами твердеют, пока я разминаю ее нежные груди. Она слегка отодвигается назад, вжимаясь своими ягодицами мне между ног, и довольно урчит, ощутив желанную твердость. Я глажу ее плоский живот и просовываю руку в ее белье, распаляя себя запретной фантазией, родившейся наверху, в комнате наших братьев. Я представляю ее живот не впалым, а округлившимся из-за беременности, ее аккуратную грудь набухшей, налившейся молоком в преддверии того, как к ней припадет наш ребенок. У нас не будет детей, но никто не запретит мне порочные мысли. Мечты о тех плодах, что могла бы дать наша греховная связь. Картинка слишком волнующая. Я приподнимаю Рыжую за бедра и рывком сдергиваю с нее домашние шорты вместе с бельем, нетерпеливо вожусь с ремнем и застежкой на своих джинсах. В их заднем кармане предусмотрительно припрятан кондом, но я не собираюсь его надевать, а сестра об этом не просит. Она больше занята другим — узкой ладонью пианистки она обхватывает член и возится между нашими телами, пристраивая его к своему входу. Рыжая блаженно стонет мне в губы, насаживаясь на него. Ей тоже больше нравится делать это без всяких преград. Она отпихивает в сторону сползший плед и упирается руками в диван по обе стороны от моих ног, чтобы иметь возможность самой контролировать темп, в котором она поднимается и опускается вниз. Я тяну длинный край майки, обнажая и снова лаская ее красивые сиськи. Находиться внутри Рыжей, скачущей на мне, как заправская продажная девка, так опьяняет, что я думаю о том, что в этот раз хочу излиться в нее, и плевать, будь что будет. — Рей, — шепчу я и провожу языком по ее уху, — ты хочешь, чтобы я кончил в тебя? Хочешь этого, моя маленькая шлюшка? Она не может ответить, не сейчас, поглощенная страстью, но ее слабый кивок вполне может сойти за согласие. Рыжая начинает двигаться интенсивнее, яростно вбирая в себя мой член. Ее до одури заводят подобные разговоры и всякие грязные вещи, что мы говорим друг другу в пылу страсти. Она уже близка к пику удовольствия. И я тоже. — Твоя жадная киска готова принять всю мою кончу до капли? — продолжаю я. — Ее будет так много, что тебе придется постараться, малышка. И мы будем повторять это снова и снова, пока ты не забеременеешь. Ты подаришь мне ребенка? Я хочу этого больше всего на свете. Хочу тебя и все, что у нас может быть. Я люблю тебя. Я просто безумно тебя люблю. Рыжая опускается так низко, что прижимается своим разбухшим клитором к моим яйцам. Ее мышцы тесно стискивают меня, и член выстреливает в ее лоно. Мы финишируем вместе, сцепленные, как спаривающиеся звери, и постепенно неистовство похоти сменяется тихой нежностью. Не выходя из нее, я обхватываю сестру до хруста в костях, баюкаю ее в своих руках. Она полностью обессилена и, потершись щекой о мое плечо, по-детски сладко зевает. Я хочу отнести ее наверх, в постель, окружить теплом и окутать одеялом, но мне трудно от нее оторваться. Мы срослись, сплелись, словно корни одного деревца. Рыжая тянется за неспешным, сонным поцелуем, а после оборачивается на телевизор, звук которого постепенно проступает сквозь кокон тишины вокруг нас. И вдруг она издает нечто, близкое к крику. Она слетает с меня, закутывается в плед и, забившись в дальний угол дивана, полными ужаса глазами смотрит куда-то в темноту гостиной. Я примерно представляю, кто там стоит, и кандидатур не так уж и много. За то короткое мгновение, кажущееся вечностью, пока я кое-как заправляю член в штаны и перевожу взгляд, я просчитываю все варианты, начиная с самого худшего. И не зря. Как назло, это — именно самый худший. Там стоит Катарина, ее пальто и шляпка покрыты снегом, но лицо и губы куда белее его. Она что-то бормочет себе под нос и выскакивает из гостиной. И, конечно, я обязан бежать за ней, потому что уже давно задолжал ей объяснения, которых у меня, по правде, нет. Да и есть ли в них смысл? Она видела все своими глазами, возможно, находившись здесь продолжительное время, все время, пока мы с Рыжей были слишком заняты друг другом, своими фантазиями о далеком будущем. Скорее всего, — с мрачным торжеством думаю я, — оно не такое уж и далекое.