Глава восемнадцатая.

Рей.

1966 год, Детройт, Мичиган.

Мы едем к заливу вдвоем — я и Кайл. В действительности, я этого совершенно не хочу, мамы нет всего полгода, и мне не интересен ни залив, ни окружающий мир в целом. Я замкнулась в своем коконе из скорби и тишины. Но Кайл не оставляет попыток выковырять меня из этой раковины со свойственной ему горячностью. Спорить с ним невозможно. Он теперь водит машину Бена и точно так же, как когда-то брат, забирает меня после занятий и, не спрашивая, хочу я этого или нет, гонит за город, едва не сбив по пути собаку и парочку прохожих. Водит он, словно пьяный, слишком импульсивно, как и все, что он делает. Но я даже благодарна. Если бы не он, я бы, наверное, наложила на себя руки или умерла от тоски, хотя его попытки меня утешить временами… ну, довольно специфичные. Впрочем, они все же лучше, чем холодная отстраненность отца, после смерти второй жены с головой нырнувшего в работу; театральные причитания Маз, не очень-то жаловавшей маму, но проникнувшейся ко мне; или жесткая реакция миссис Эмилин. Она ударила меня линейкой по спине и сказала: «Не горбись, Рей, на пианино надо играть руками, а не носом. И не измажь мне клавиатуру в своих соплях». Это было настолько странно и отрезвляюще, что я и правда резко расхотела скорбеть и на наших занятиях стала держаться молодцом. Кайл пришел ко мне в первую же ночь после похорон, по-хозяйски отдернул одеяло и сгреб меня в объятия. Он не произнес ни слова, но после регулярно наведывался ко мне, сидел со мной, иногда читал что-то вслух, дожидаясь, пока меня не усыпит его голос, блестяще поставленный благодаря театральной студии. Он завязал со своими визитами лишь к весне, убедившись, что я больше не плачу ночами, а мирно сплю. Но Кайл стал проводить со мной больше времени — навязчиво много времени, и в школе даже начали шептаться и подозревать нас во всяких жутких вещах. Однажды я слышала слова одной незнакомой мне девчонки в раздевалке, сказанные достаточно громко, чтобы можно было все разобрать. Сплетница не таилась. Она смотрела прямо на меня. «О, это та немая чудачка, что трахается со своим братом». С тех пор я бегала от Кайла, стараясь не попадаться сверстникам на глаза в его компании, но его это лишь раззадоривало. Получив от отца разрешение завладеть машиной старшего брата, Кайл возобновил свою давящую заботу с прежним усердием. Он тащит меня за руку к берегу, как несмышленого ребенка, расстилает плед и усаживает на траву. Вероятно, его плану поспособствовала Маз — сам бы он не собрал все необходимое для пикника, а здесь настоящий пир: и чай в термосе, и бутерброды с джемом и арахисовой пастой, и фрукты. Кайла слишком тянет к воде — он не может устоять. Побросав вещи, он идет искупаться, но все же поглядывает на меня на случай, если я надумаю убежать от него в лес. Я послушно сижу и даже пытаюсь проглотить кусочек бутерброда. Я не чувствую вкуса. Моя боль сделала меня не только немой, но и глухой, слепой, лишенной обаяния и осязания. Я не хочу обижать Кайла, но это сильнее меня. Он выходит, и капли блестят на его бледной, гладкой, как мрамор, коже. Он сильно вымахал и стал менее тощим, нарастил хоть какую-то мышечную массу на теле. Невозможно не признать, но он очень красив, и в его красоте есть что-то библейское — эти черные плотные кудри, глубокие карие глаза и нос с горбинкой на точеном лице. У него все больше поклонниц, но он совсем не обращает на них внимания, как и прежде, предпочитая проводить время или с другими юношами, или со мной. Я по-прежнему его лучший друг, как он говорит. Но догадываюсь, что все намного сложнее, ведь еще когда мы были младше, в его отношении читалась некая подоплека, неуместная при наличии родственных связей. Он уже тогда стремился брать меня за руку, прикоснуться к плечу, по-детски невинно. Но я старалась этого не замечать. А теперь мне некуда деться. — Нет, Рей, — недовольно говорит Кайл, понаблюдав, как я безрадостно давлюсь бутербродом, — мы так не договаривались. Обычно он общается со мной на языке жестов, ведь ему доставляет особое удовольствие, что никто, кроме мамы, не мог нас понимать, но сейчас произносит слова вслух. Они звучат, как предупреждение. Кайл дьявольски упрям. Раз он притащил меня на пикник к заливу, то заставит наслаждаться этой поездкой любым способом. Он подходит ко мне, за руки вздергивает меня вверх, вынуждая встать, и деловито расстегивает пуговицы моей кофты. Она летит вниз, а следом блузка и юбка, хоть я и отбиваюсь. Я стыдливо прикрываюсь руками, оставшись в тонких майке и трусиках. Кайл фыркает — мол, чего он там не видел, пока ночевал у меня? Конечно, он не распускал руки и раза не пытался нарушить границы, но мне все равно некомфортно. Мне четырнадцать, а ему пятнадцать. Мы уже не дети. Кайл хватает меня за талию и забрасывает на плечо, как когда-то это на том же самом месте делал его старший брат. Он затаскивает меня на мелководье и толкает в воду. Мы боремся и вздымаем целые фонтаны брызг, но Кайл не уступает. Он щекочет меня под ребрами, и я издаю тот сиплый свист, что заменяет мне визг. У него ледяные пальцы, они вгрызаются в мою кожу, как черви в землю, невольно вызывая сокращения диафрагмы, похожие на смех. Мне и правда смешно. Я плюхаюсь в воду и барахтаюсь, как котенок, которого пытаются утопить, и еще какое-то время продолжается наша игра, прежде чем из меня не выходит напряжение. Я расслабляюсь. Я почти счастлива. Светит солнце, в нежно-зеленых кронах прячутся стайки птиц, переговаривающихся на все голоса. Это и правда хорошее место, мое любимое в Детройте. Здесь даже моя печаль отступает. Но есть некий неприятный осадок. Мы вдвоем. В уравнении не хватает одной переменной. Кайл садится рядом, выискивая вокруг нас на дне красивые камушки и ракушки. Он частенько так делал, когда мы были младше. — Наконец-то ты улыбнулась, — удовлетворенно хмыкает он.

***

Кайл уговаривает меня пойти с ним на Хэллоуинскую вечеринку, но я остерегаюсь его новых друзей. Когда-нибудь в будущем я скажу Бену, что его младший брат увлекается музыкой, и это не будет обманом. Он действительно ей увлекался, но за год до того: с осени шестьдесят шестого до лета седьмого, когда знакомство с парочкой студентов из чикагского университета вдохновило его на новый поиск себя. Но до этого еще почти год, и он пропадает в каких-то уродливых ангарах с другими ребятами, охочими до алкоголя и наркотиков. Он рассказывает мне обо всем, и даже об этом. Да и кому я там сдалась? Эти дерзкие ребята так и ждут, что Кайл притащит с собой прицеп, — свою младшую немую сестру, тихоню и скромницу. Он считает иначе, и мы почти ссоримся, но все же находим кое-какой компромисс. Отстояв километровую очередь, нам удается пробиться на один из субботних сеансов «Кровавой бани». Кайл уже его видел и теперь хочет показать мне. Ему очень понравилось, в нем проснулся тот мальчик, что обожал всякие мистические рассказы и страшилки, приходил ко мне ночами, не чтобы утешать, а чтобы пугать этими историями. Он почти сдает мне весь сюжет. А меня не назвать поклонницей подобного жанра, но я не против посмотреть что-то жуткое в честь Хэллоуина. Многие посетители кинотеатра пришли в костюмах, и вокруг нас — мерзкие пришельцы, оборотни, вампиры, призраки и всевозможная нечисть. Кайл слишком взрослый, чтобы наряжаться, а я слишком стеснительная. И все же он надевает траурный черный костюм и будто бы чем-то усиливает тени под глазами. Я смотрю фильм и жалею, что согласилась. Мне и правда тревожно и, неспособная закричать, я жмусь к его плечу, пока его взгляд неотрывно прикован к экрану. Кайл берет меня за руку, чтобы успокоить, а после его ладонь вдруг оказывается на моей коленке. Прикосновение жжет даже сквозь ткань шерстяных брюк. Я забываю про фильм. Я нервно ерзаю, раздумывая, как мне поступить: попросить его убрать руку или не обращать на это внимания, ведь это, скорее всего, просто случайность. Кайл и сам не заметил, забывшись. Или нет? На одной напряженной сцене его рука чуть сжимается, двигается вверх и вниз — ближе к бедру до края свитера, и обратно к колену. Я силой заставляю себя смотреть на экран, а не на брата, сконцентрироваться на жуткой сцене, полной оживших восковых фигур. Я боюсь, но не их. Я боюсь, что ладонь, мертвым грузом лежащая на моей ноге, опять оживет и сделает что-то еще. До финальных титров я и сама — восковое изваяние, неподвижно замершее в тисках тревоги. Я выдыхаю лишь тогда, когда его рука исчезает, а он встает и идет впереди меня в темноте, придерживая под локоть, чтобы я не споткнулась о ряды сидений. — Тебе понравилось? — спрашивает Кайл, и мне чудится, будто он говорит не о фильме. Нет. Я все это придумала. Он добавляет: — Было страшно? Я несмело киваю. — Музыка — отпад, — заключает он и, чуть нахмурившись, размышляет о чем-то своем. Мы выходим в октябрьский сумрак, он достает сигареты — недавно начал курить, но не торопится делать это, а вертит их в пальцах. Я смотрю в пол и все же чувствую его взгляд. «Холодно», — говорю я, — «пойдем побыстрее домой». — Пойдем, — соглашается Кайл. — Хочешь повести? В тайне от отца он иногда позволяет мне сесть за руль, и, хотя я побаиваюсь во что-нибудь врезаться или сломать машину неправильным с ней обращением, это увлекательно. Это словно делает меня немного ближе к Бену. Автомобиль когда-то принадлежал ему. Но Бен далеко, а рядом со мной его младший брат. Он обнимает меня за плечи, чтобы согреть. А ночью снова приходит ко мне, хотя я давно уже не нуждаюсь в утешениях и больше не плачу.

1968 год.

Не припомню, сколько мы не виделись на этот раз, кажется, неделю, и вдруг Кайл приезжает за мной после школы. С осени он стал часто пропадать где-то на ночь, а то и на целые сутки, но это, наверное, к лучшему, ибо с появлением в нашей доме Шайлы обстановка там сделалась совсем нездоровая. Кайл ее на дух не переносит. Пока она была беременна Джекки, он пару раз доводил ее до слез и, удовлетворенный достигнутым эффектом, запрыгивал в машину и скрывался в неизвестном направлении. Они все больше ругаются с отцом — то из-за отлучек брата, то из-за его свинского поведения по отношению к новой мачехе. Кайл даже с Кирой был мягче, предпочитая попросту ее не замечать и не нарываться, чтобы не расстраивать меня. С Шайлой у него никаких сдерживающих факторов нет. Шайла — враг. Захватчик. Стервятник, что вгрызается в мертвое тело нашей семьи и вытягивает из него сухожилия своим среднезападным клювом. Была и другая причина, по которой я не расстраиваюсь, что мы стали реже видеться и проводить вместе время. Дело было уже в начале зимы. Кайл приехал от каких-то друзей слегка поддатым, навеселе, но не завалился спать, а пошел в мою комнату. От него разило сигаретами и виски и, кажется, травкой, но я никогда ее не пробовала, а лишь слышала этот запах от старшеклассников и от него самого. Я повернулась к стене и отодвинулась, освобождая ему место, но он улегся совсем рядом. Я чувствовала горячее дыхание на загривке и обмерла, словно загнанный охотником дикий зверь. Хоть он никогда и не угрожал мне, не посягал на мои границы, я испугалась. Надумай Кайл что-то сделать — я и закричать-то не смогу. В тот момент я уже сильно сомневалась в том, что когда-нибудь смогу издавать звуки. Эта способность казалась утраченной, забытой, словно я вообще придумала то время, когда общалась не с помощью жестов или записок. Только мама и могла подтвердить, было ли это моей фантазией или все-таки реальностью. Но она забрала это знание с собой в могилу, как и некоторые другие, вроде подробностей той истории, что поведала мне в больнице. Прежде я была слишком убита горем, чтобы осмыслить ее слова, но сейчас отошла и прокручивала их все чаще. Если она солгала, то зачем? Но мне было проще думать, что она солгала, чем уверовать в правдивость ее шокирующих признаний. Должно быть, своими небылицами она пыталась смягчить удар. Отрезать все нити, что нас с ней связывали. Это нисколько не помогло. Пока я вспоминала наш последний разговор, выдохи брата стали ровными, и я успокоилась. Он заснул. Утром Кайл уползет к себе, прогуляет школу и целые сутки проваляется в постели с похмельем. Я и сама начала проваливаться в забытье. Его прикосновение — сухих, горячих губ к моему плечу — я ощутила уже через сон, так что сомневалась, не показалось ли мне. Но он сделал это снова, чуть ниже, мазнув ртом по спине и лопатке, мягко, едва уловимо, словно травинкой пощекотали. Я застыла, перестав дышать. И, кажется, он это почувствовал, смутился и больше не продолжал. Но до утра я пролежала в темноте, напряженная, натянутая, как струна, с мучительно бьющимся сердцем. Я ждала его следующей ночью и готовилась к худшему, к тому, что Кайл, с появлением очередных новых хобби и новой компании изменившийся до неузнаваемости, может пожелать взять меня против воли. Эта мысль была страшнее всех фильмов ужасов вместе взятых. Ведь приди ему в голову что-то подобное, я не способна буду дать отпор или позвать на помощь. Он не пришел — ни следующей ночью, ни после. Мы почти перестали общаться, и я рассудила, что все к лучшему. Быть может, у него наконец появится девушка, и он позабудет о наивной влюбленности в собственную сестру. Только он почему-то вновь приехал за мной. — У тебя есть планы на вечер? — светским тоном интересуется Кайл. Я недоуменно выгибаю брови — какие у меня, черт возьми, могут быть планы? Я перестала ездить к мисс Эмилин из-за упреков Шайлы, всегда возвращаюсь домой и сижу над уроками или помогаю мачехе по хозяйству. Она выгнала Маз, и нам приходится справляться с этим самостоятельно, Шайла снова беременна и ей тяжело, да и Джекки постоянно нуждается в уходе. Я дьявольски устаю и все, чего я хочу вечерами, — это упасть лицом в подушку и заснуть. Я не та девчонка, что шатается по танцам, кинотеатрам или концертам. Мы с ним даже выглядим, как инопланетяне из разных миров: его дерзкая кожаная куртка, рваные джинсы и моя поношенная скромная школьная форма. Просто гимназистка и хулиган из какого-то старого фильма. Кайлу все это прекрасно известно. Он не нуждается в ответе. Он уже все решил. — Поедешь со мной? — скорее не вопрос, а утверждение. И, пожалуй, то был самый удивительный опыт в моей жизни — путешествие через ночь, через его странный, такой непривычный мне мир. Первой нашей остановкой становится «The Grande Ballroom», и в неприметном сером двухэтажном здании невозможно опознать поистине легендарное место. Я не способна оценить его по достоинству. От густого табачного дыма с примесью травки слезятся глаза, а грохот музыки вгоняет в оцепенение. Кайл не позволяет мне забиться в тихий угол — приобняв за талию, он тащит меня танцевать, и, не имея представления, как делать это таким образом, как принято здесь, я болтаюсь в его руках. У меня нет и капли смелости тех девчонок, что ходят сюда, двигаются плавно и завораживающе, взбираясь то на барную стойку, то на сцену поближе к музыкантам. Наконец Кайлу надоедает болтаться здесь, он ведет меня на улицу, где я жадно вдыхаю полные легкие прохладного воздуха ранней весны, вынырнув из душного марева клуба. «Мне лучше вернуться домой…» — начинаю я, но брат обрывает меня взмахом руки. Нет. Мое мнение не учитывается. Ему плевать, что в этот раз нагоняй от отца и Шайлы получу и я за компанию. Представляю, что они скажут: «А была такая хорошая девочка!». Нет, конечно, но это вытекает из контекста. Мачеха обвинит меня во всех смертных грехах — просмотр мыльных опер по телевидению неплохо питает ее фантазию, отец же… ну, он просто будет тих и мрачен, ведь я стану еще одним разочарованием. А его единственная гордость и радость — Бен, и тот нас бросил. Я не последовала хорошему примеру. Я выбрала «проблемного» Кайла. И никто не спросит, что, по правде, это он выбрал меня. Для Бена я лишь молчаливый шпион, что подглядывает за жизнью младшего брата, чтобы докладывать ему обо всем. После этой ночи мне будет что рассказать. Дальше мы едем к каким-то приятелям Кайла, но я лишь про себя так их зову, не имея представления об их отношениях. Эти ребята зависают в опустевшем особняке, до боли похожем на наш. Дом совсем ветхий: шелковые обои висят лоскутами, а местами проглядывается дранка. У меня создается ощущение, что здание попросту схлопнется, упадет нам на голову, как неустойчивый карточный домик, поверженный тяжелыми вибрациями басов. Музыка играет и здесь. Но в одних комнатах немного тише — и в голубых облаках дыма, рассевшись на потрепанных диванах, люди беседуют между собой. Они — сплошь молодежь, ровесники меня и Кайла или чуточку старше. Я дичусь на их внешность — на длинные волосы и у девушек и парней, широкие джинсы, обилие кожи и бахромы. Я знаю, что таких зовут хиппи. Они пьют алкоголь. Кайл здоровается то с одними, то с другими, прикладываясь к бутылке, что они пускают по кругу. Я молча стою у него за плечом и стараюсь быть невидимкой. Мы выходим в помещение, некогда бывшее кухней: парень с гитарой перебирает струны, устроившись на подоконнике, и за его спиной в окне силуэты растений в одичалом саду. Кайл приветствует его взмахом руки, и тот отвечает легким кивком, не выпуская изо рта сигарету. Девушка с густо подведенными глазами, до того подпевавшая музыканту, подходит к нам, чтобы поздороваться с Кайлом. Они целуются в обе щеки по очереди, и ее крупные серьги звенят. Она первая, кто обращает внимание на мое присутствие. Глаза в черных провалах косметики скользят по мне сверху вниз с любопытством. — Это твоя подружка? — интересуется она и обращается уже ко мне: — Как тебя зовут? — Это моя сестра, — возражает Кайл и отвечает за меня, — она немая. — О, — роняет девушка, — она поедет с нами? — Нет… — говорит брат, но как-то неуверенно. Они обсуждают свои дела и скорый отъезд на запад, в коммуну на севере Калифорнии. Мне неловко подслушивать чужой разговор, но я утешаю себя тем, что брат и не пытается таиться, отойти в сторонку или сделать так, чтобы я не узнала о его планах. Теперь я знаю и мне понятно, зачем он взял меня с собой в свою последнюю одиссею по ночному Детройту. Это прощание. И, конечно, мне нет места в его новой жизни. Он бросит меня, как нас когда-то бросил Бен, словно мы детские игрушки, из которых он вырос. Кайл собирается поступить точно так же. И речи не может идти о том, чтобы он предложил мне последовать в Калифорнию за ним. Как бы они ни враждовали, а все же похожи. Мне делается грустно от осознания, что совсем скоро — буквально через два дня, когда Кайл, вот эта девушка, из-за макияжа похожая на Анну Карину, и несколько других ребят, запрыгнут в машину и умчатся в светлое будущее. Я останусь. Останусь одна, с равнодушным отцом и его вздорной женой, для которой я не более, чем прислуга, бесплатная рабочая сила. Я никому не нужна — ни Хану, ни братьям. Я ошиблась, считая, что много значу для Кайла, и я дьявольски зла. Бен хотя бы никогда не пытался изображать обратное, сразу обозначив положение вещей. А Кайл… он звал меня другом. Но на деле я оказалась для него не больше, чем все его увлечения, — рассказы Брэдбери, фантастические комиксы, театральная студия, гаражные репетиции — всего лишь этапом, всего лишь страницей, которую он перевернет. Незаметно от брата я ухожу в недра дома и, похитив с чьего-то стола початую бутылку, прячусь в пустой комнате и пью в компании висящего на стене плаката с кубинским революционером. Ему точно плевать на мою глупую драму, да я и не собираюсь перед ним исповедоваться. Я давлюсь виски, непривычно горьким и обжигающим рот, размышляя, как бы мне отсюда добраться домой. Это трудно: я не имею четкого представления, где нахожусь. — Эй! — я шарахаюсь от Кайла, когда он все же находит меня. Он порывисто меня обнимает и, отпустив, долго вглядывается мне в лицо. Я аккуратно снимаю его руки со своих плеч и отступаю. «Почему ты не сказал, что уезжаешь?!» — вырывается у меня. Он перехватывает мои кисти, пресекая дальнейшие обвинения и упреки. Хмурит брови и сейчас, пока на его щеках играет румянец от выпитого алкоголя, а темные кудри художественно обрамляют бледное лицо, выглядит как какой-то байронический герой. Он делает круг по комнате и, словно это может немного умерить степень моей обиды, словно не хочет, чтобы кто-то нас слышал, говорит на языке жестов: «Прости меня, Рей, но так будет лучше. Ты еще маленькая и тебе нужно остаться здесь». «Ну конечно!» «Это опасная жизнь, опасный путь, — продолжает Кайл и, отвернувшись от меня, встречается взглядом с храбрым кубинцем, взирающим на нас со стены, — я сам это выбрал. Но мы делаем важное дело. Мир станет лучше. И тогда… Тогда я вернусь за тобой». Это полная чушь, как я считаю, но у меня нет слов, чтобы с ним спорить. Ни он, ни его друзья или кто они ему там, заседающие в опустевшем особняке со всеми их сочинениями Маркса, Троцкого и писателей-битников, ничего не изменят. Даже я, хоть он и сказал, что я «маленькая», способна это понять. Как и то, что он не вернется. Ему плевать на меня. Я делаю еще глоток из бутылки и задумчиво провожу по ее горлышку, стирая оставленный на ней след чужой губной помады. Виски вспыхивает у меня в горле и в животе, но не способен заткнуть комок пустоты, образовавшийся там. «Отвези меня, пожалуйста, домой», — прошу я, рассудив, что наш разговор себя исчерпал. Бессмысленно отговаривать Кайла от его планов — если уж Бену не удавалось до него достучаться, мне и пробовать не стоит. Кайл из тех, чья беспокойная душа находится в постоянном поиске, поиске чего-то — истины, приключений, новых эмоций. Печально, но такие люди часто плохо кончают, и мне не по силам его уберечь. Никому, кроме него самого. — Хорошо, — сдается Кайл, — как скажешь, сестра. Будто я хотела быть здесь! — возмущаюсь я про себя. Как он вообще себе это представлял, притащив меня в свой блистательный мир? Мне повезло, что эти ребята далеки от предрассудков, и уж точно бы не стали надо мной издеваться, но другие с удовольствием вцепились бы зубами в агнца, принесенного им на заклание на блюдечке с голубой каемочкой. В машине каждый из нас погружен в свои мысли, и Кайл почему-то даже не включает радиоприемник. К ночи начинается дождь, по мере приближения к дому, его капли стучат по крыше автомобиля все интенсивнее. У особняка потоки воды с неба прорывают плотину. Очертания опустевших домов и нашего, пока еще жилого, расплываются во влажном воздухе и густом тумане. Я гадаю, пойдет ли Кайл со мной или умчится к своим друзьям, и не тороплюсь выходить под дождь. Он меня не гонит и, склонив голову набок, наблюдает, как дворники елозят по стеклу. — Тебе достаточно просто попросить, — начинает он, но осекается, бросив в мою сторону осторожный взгляд. Его фраза кажется мне очень загадочной. Я недоуменно поднимаю брови, но алкоголь, принятый в том доме, придает мне храбрости. Иначе я бы проигнорировала слова Кайла. «О чем ты?» — Ни о чем, — нервно говорит брат и неожиданно бьет ладонями по рулю — раз, другой, а следом роняет голову на кожаную оплетку. Он смотрит на меня сквозь кружевной занавес своих кудрей, и глаза его как-то странно блестят. — Ты ничего не знаешь, — бормочет он, и я думаю, что сейчас услышу что-нибудь из тех вдохновенных речей, что частенько становились причиной его грызни с отцом. Про свободу и революцию, про неравенство и жажду перемен. Наверное, это так. Мне кажется так, когда он снова говорит, пылко, сбивчиво, тяжело дыша: — Ты ничего не знаешь, Рей. Но я должен так поступить, я вынужден так поступить. У меня нет другого выбора. Этот мир… с ним многое не так, и с нами всеми тоже что-то не так, я могу постараться сделать его чуточку лучше. Я дурной человек. Но это… будет компенсацией. Я решаю, что с меня хватит. Я максимально далека от политики, от всего, что происходит вокруг, полностью сконцентрировавшись на своем маленьком мире, что давно уже трещит по швам. Пусть я эгоистка, но мне нет дела до всех этих грандиозных идей. «Ты молодец», — выдаю я, и, вероятно, даже на языке жестов понятно, каким сухим и злым выходит этот ответ. Я выбегаю на улицу, и струи дождя лупят меня по голове и плечам. Кайл выходит за мной и преграждает дорогу, не позволяя пойти к дому. Он снова обнимает меня, пряча в своих руках от дождя. — Нет, Рей, я ужасный человек, поэтому и должен уехать, — повторяет он. — Ты не знаешь. Не знаешь истинную причину. Мне нужно быть дальше от тебя. Это ненормально. Это… какая-то болезнь, быть может. Но если я буду далеко, я излечусь. Я отрываю лицо и испуганно смотрю на него. — Это из-за тебя, — выплевывает он, — из-за тебя я должен уехать. Кайл склоняется ко мне и целует в плотно сжатые губы. Я не отвечаю — попросту не умею, но в то же время слишком смятена и испугана, чтобы отстраниться и убежать. Я замираю, перестаю дышать, и мы стоим так, омываемые со всех сторон дождевой водой, пока брат не отстраняется сам. Наверное, он плачет, просто из-за дождя не разобрать. — Попроси меня остаться, — говорит он. И вот тогда хлопает входная дверь. Мы отскакиваем друг от друга, но поздно, да и, скорее всего, третий участник этой сцены давно уже наблюдал за ней сквозь смотровые окошки, будучи незамеченным. На пороге стоит отец, очерченный по контуру ярким светом из прихожей, так что нам не видно его лица. Мне и не нужно его видеть — я и отсюда чувствую, как он зол. Он все видел. И сделал вполне себе понятные выводы. — Домой! — рявкает он. Я покорно бреду, едва переставляя непослушные ноги, и мои мягкие мокасины утопают в глубоких лужах и грязи перед крыльцом. Кайл остается на прежнем месте. — Домой, — повторяет отец. — Живо! Обернувшись, я вижу, как Кайл идет к машине, ослушавшись его прямого приказа. — Ну и проваливай, — бросает отец ему вслед, стоит автомобилю с визгом сорваться с места, всколыхнув потоки воды, как при настоящем цунами, — и чтобы ноги твоей здесь больше не было. Отец винил во всем его, считая бегство Кайла тому подтверждением. Потому он его не искал — ни на следующий день, когда брат не явился домой, ни через неделю, ни через месяц, вплоть до возвращения Бена. Отец хотел забыть младшего сына, вычеркнуть из нашей жизни. Он не хотел, чтобы он возвращался, — гнилое, червивое яблоко, оторвавшееся от семейного древа. Как же он заблуждался, ведь червивым яблоком была я.

1969 год. Чикаго, Иллинойс.

Мистер МакГил блестяще знает свое дело, и его трудами с Кайла снимают все обвинения. Его не отправляют в психиатрическую лечебницу, не обязывают к общественным работам, а позволяют вернуться домой. В наш новый дом в Чикаго. Кайлу больше некуда пойти, да и отец его не отпустит. За всеми передвижениями брата отныне чутко следят — начальник отца выделяет для того специального человека, низкорослого, пухлого итальянца, который производит впечатление сущего весельчака, но носит под пиджаком оружие в кобуре. Я легко понимаю: этот человек только кажется безобидным, и с ним стоит быть осторожнее. Он мне не нравится, как не нравится то, что он временно живет с нами, в одной из гостевых спален, чтобы выходить вслед за Кайлом и контролировать каждый его шаг. Кайл подавлен — заточение, длившееся пока шло судебное разбирательство, нанесло ему невосполнимый урон, и это если еще опустить, что никто из нас не знает, где он был больше года и что ему пришлось пережить. Судя по его худобе, нервным повадкам и загнанному взгляду, то было не самое приятное время. Я гадаю, добрался ли он до Калифорнии или был где-то поблизости, в Детройте или Чикаго, посещал всякие вечеринки и подпольные сборища, или и правда мастерил бомбы в компании радикалов. Кайл немногословен. Он ничего не рассказывает. Да и мы почти не общаемся. С того момента, как он впервые появился подле нашего дома, мы не обмолвились и парой слов наедине. Он сидит перед телевизором, уставившись в экран остекленевшим, отсутствующим взглядом, и, по правде, его не волнует, что там происходит. Он не реагирует на подначивания Шайлы и все ее шуточки про блудного сына. Он в упор игнорирует отца и Бена, который появляется у нас все реже, вынужденный разрываться между Чикаго и Детройтом из-за неприятных процедур, связанных с его бракоразводным процессом. Катарина подала на развод и, ожидаемо, ее куда больше волнует решение церковного суда, нежели все государственные бюрократические процедуры. С этим все куда проще. И хоть в качестве причины для аннуляции брака она и заявила супружескую измену, но наши с Беном головы все еще на плечах. Она никому не сказала, с кем именно он ей изменял. Пока мы решили быть осторожнее и прекратить свои тайные встречи, чтобы не усугублять ситуацию, как бы ни было тяжело. Я страшно скучаю, похудела и совсем извелась, меня не радуют ни снег, ни близость рождественских праздников и предшествующая им суматоха. Я ищу утешения за пианино, просиживая часы за пьесами, унаследованными мной от покойной мисс Леи, и лишь сгустившаяся темнота сообщает мне о том, что очередной безрадостный день подходит к концу. В один из таких дней я вдруг замечаю, скорее чувствую спиной, чем вижу присутствие Кайла. Неслышно притворив дверь, он стоит у нее, опершись плечом на косяк, и наблюдает, как я играю. Я прерываюсь, испугавшись, что заставлю его вспомнить о матери, а ему и так сейчас нелегко. — Извини, что помешал, — говорит он виновато и нервно проводит рукой по отросшим плотным черным кудрям. — Пожалуйста, продолжай. Но у меня отпадает всяческое желание. По правде, я сильно истосковалась, пока каждый из нас был оторван друг от друга и заперт в клетке собственной боли. Отец — отвращения и стыда из-за Кайла, Кайл — разочарования, что его искания привели его обратно домой, Бен — из-за чувства вины перед Катариной. А я… я не чувствовала себя перед ней виноватой. Я испытывала мстительное ликование оттого, что она впредь не будет стоять между нами. Это низко и гадко, но я вынуждена это признать. Меня угнетало вовсе не то, как мы обошлись с этой бедной девушкой, а то, что мы с Беном вынуждены соблюдать чертову дистанцию. Я скучаю по нему, по нашей страсти и по возможности поговорить. Поэтому сейчас я цепляюсь за Кайла, как утопающий за соломинку. Он может хоть чуть-чуть скрасить мое одиночество. «Как ты?» — спрашиваю я, повернувшись к нему лицом. Этот глупый, невинный вопрос вызывает у него улыбку. — Как я могу быть… — бормочет он, но, спохватившись, что в доме Шайла и тот итальяшка, переходит на язык жестов. Он его не забыл. «Теперь я такой же пленник в этом долбанном доме, как и ты», — заявляет он, — «хуже, чем в тюрьме. Там за мной хотя бы не ходил персональный надзиратель». «Я не пленница», — заверяю я, и Кайл издает глухой смешок. Конечно-конечно. Он считает, что я не смогу уйти, даже если захочу, ибо мне некуда пойти. Но я уйду. И это случится совсем скоро… у меня достаточно времени, чтобы продумать план, пока Бен занят своим разводом. Как только с Катариной будет покончено, я расскажу ему правду. Я перескажу последнее откровение Киры, и, поверит он в него или нет, но мы будем свободны. Мы сбежим и начнем все сначала. Но Кайл… Теперь, выходит, моя очередь его бросить. «Где ты был? — интересуюсь я, вспомнив нашу последнюю встречу. — В Калифорнии?» Он кивает и опускает глаза — не хочет развивать эту тему. «Как ты оказался в Чикаго?» «Я вернулся в Детройт, — огорошивает меня Кайл, — в наш старый дом, нашел там записку с этим адресом. Но я не сразу решился отправиться сюда…» «Зачем?» Вопрос падает в пустоту между нами, и я уже жалею, что его задала. Еще до того, как руки брата вздымаются, сообщая ответ, я все понимаю. Его взгляд говорит куда больше, чем любые слова или жесты. В нем преданность и печаль. А еще любовь. Он больше года скитался неизвестно где, жил среди других людей, но так и не вытравил из себя чувство, толкнувшее его бежать из отчего дома, бежать от меня, бежать от себя. «Я искал тебя, — говорит он, — я же обещал, что вернусь». И этой же ночью он вновь приходит ко мне.