Глава девятнадцатая.

Бен.

Уж не знаю, почему отец сменяет гнев на милость, позабыв и про мое отчисление, и про непродолжительное бегство из дома, но внезапно он оказывается на моей стороне. Быть может, мои косяки кажутся теперь ему сущей мелочью на фоне эпических проколов Кайла, или для него дело принципа — поспособствовать расторжению союза с католичкой, все это не важно. Важно, что он не осуждает меня, даже услышав причину, с которой Катарина подала прошение в епархиальный суд, требуя признать наш брак недействительным. «Бывает, что люди изменяют друг другу», — заключает отец, и хоть я ему и благодарен, но желание плюнуть в наглую физиономию возрастает в геометрической прогрессии. Он изменял моей матери и так или иначе имеет отношение к ее самоубийству. Впрочем, не мне его осуждать. Он всегда любил другую женщину, но был связан обязательствами по рукам и ногам. И, вероятно, вспомнив свою собственную историю, он помогает мне и поддерживает сейчас. Сам вызывается в качестве свидетеля, нанимает мерзкого мистера МакГила, подключает какие-то свои связи в Чикаго — его друзья-итальянцы католики, и у них есть подвязки в епархии. Он обещает, что к февралю все будет кончено, и ни о каком раздельном проживании не может быть и речи. Катарина получит финансовую компенсацию, и наши пути разойдутся. Надеюсь. Я не желаю ей зла, ведь я страшно перед ней виноват. И оттого мне тревожно, когда отец говорит, что в дело вмешаются его эти самые итальянцы. Дай бог, чтобы проблема решилась мирно, и от Катарины попросту не избавились бы, как это у них принято. Я уже давно понял, кто такой этот мистер МакГил, почему он так ловко отмазал Кайла, и что из себя представляют отцовские друзья, почему они всегда при оружии, откуда у них столько денег. Непостижимо только, как отец умудрился связаться с «чикагской шайкой» и заслужить их доверие. Спрашивать глупо, я не хочу этого знать. И я не тот, кого он станет слушать. Я успокаиваю себя, что после, когда я получу гарантию, что они не тронут мою бывшую жену и забудут про ее существование, мы с Рыжей уедем подальше и больше не будем втянуты в эти игры. Февраль — думаю я, а два месяца — не такой уж большой срок, чтобы набраться терпения и вести себя «хорошо», раз отец уж взялся мне помогать, использовать свои рычаги давления и ездить со мной в Детройт на разбирательства, нудные и унизительные. После такого я даже соглашаюсь разок-другой поужинать у него дома, хотя находиться там — тоже своего рода испытание. Кайл делает вид, что всех нас не существует, — он не спускается к столу и, только заслышав, что намечается семейная трапеза, захлопывает дверь отведенной ему комнаты. Шайла прожигает меня взглядом, полным ненависти и праведного гнева за то, что я так обошелся с супругой и разом лишил ее чудесной подруги. Отец всегда сдержан и мрачен — он уже не молод, и работа, вкупе с необходимостью отлучаться в Детройт, окончательно опустошает его силы. Как правило, он весь ужин сидит, уткнувшись в тарелку, отвечает невпопад и едва способен поддерживать беседу на отвлеченные темы. А Рыжая… мне трудно смотреть на нее, потому что я задыхаюсь от тоски и желания притронуться к ней, от бессильной нежности, которую слишком легко обличить неосторожным, слишком долгим взглядом. Отец уже не раз интересовался, кто же та женщина, из-за которой я решил уйти от жены, но мне нечего было ему ответить. Сейчас слишком опасно давать ему повод для подозрений, хотя правда слишком шокирующая, чтобы он мог догадаться. За столом болтает лишь Шайла, разглагольствуя о делах своих сыновей и планах на праздничные каникулы. Ей очень понравилась Флорида, и она рассчитывает, что в следующий раз они поедут туда на подольше и возьмут с собой и мальчишек. Отец никак на это не реагирует — у него слишком много забот, чтобы позволять себе отпуск. — И мы могли бы поехать все вместе, — выдает Шайла, и тут уже я выныриваю из своих мыслей. Ее новая идея по-настоящему впечатляющая, и меня интригует, кого она имеет в виду, говоря «все». Она более-менее примирилась с сестрой, но мы с Кайлом для нее — враги номер один. Я — из-за Катарины, а Кайл… у них свои особые возвышенные отношения. Шайла открыто заводит речь о том, что его нужно «куда-нибудь сбагрить и лучше бы он совсем не возвращался домой». Меня злят эти ее рассуждения, да и в целом ужин больше напоминает второсортное телешоу, где Шайла — разговорчивая ведущая, а мы — молчаливые зрители, внимающие ее монологу. Так и хочется поставить ее на место. — В смысле все? — невинно интересуюсь я. — Тебе будет скучно во Флориде без Кайла? Отец посылает мне предупреждающий взгляд и слегка качает головой. Только я не хочу останавливаться. Шайла корчит физиономию. — Нет, понятное дело, что он останется здесь, — возражает она. — Я имею в виду нас с Ханом, малышей и Рей. А ты уж решай сам, можешь поехать, а можешь остаться и присмотреть за ним. Но в этом нет необходимости — Тони хорошо справляется. Тони — тот низкорослый качок-итальянец, которого отец приставил к Кайлу, чтобы он опять не влип в неприятности. Он ходит за ним по пятам, словно брату не хватило месяцев, проведенных за решеткой. Но не это выводит меня из себя сильнее всего, а то, что Шайла смеет посягать на мою сестру. Нашла себе, черт возьми, новую игрушку вместо Катарины. И когда она только к ней так прониклась? Я не позволю ей забрать у меня Рыжую на все праздники, пусть лучше увезут во Флориду Кайла, чтобы он не путался у нас под ногами. Ему пойдет на пользу развеяться, а тут он будет мешать. У меня зубы сводит, как хочется уже остаться наедине с сестрой без всех наших прекрасных родственников. Замечтавшись об этом, я слегка касаюсь ее коленки под скатертью. Она сидит совсем рядом, на дальнем от отца с мачехой конце стола, и никто не может этого заметить. — Кайлу не три года, чтобы он нуждался в няньке, — замечаю я. — Ему бы не мешало сменить обстановку… — Ну, конечно, — фыркает Шайла, — там и до Кубы недалеко, наш маленький революционер сможет добраться вплавь. Вот будет смена обстановки! — Хватит, — встревает отец и указывает вилкой по очереди на Шайлу и на меня. — Замолчите, оба. Тема закрыта. Мы все равно никуда не поедем, пока с твоим разводом ничего не решено. Но я думаю, что с ним уже все решено — уж МакГил и итальянцы об этом позаботятся. К несчастью, я один смотрю на ситуацию с таким оптимизмом. Кажется, Рыжая иного мнения. Она мягко сбрасывает мою ладонь с бедра и отодвигается на сидении, чтобы я больше не мог до нее дотянуться. Я бросаю в ее сторону осторожный взгляд, пока никто не замечает, но она отводит глаза. Теперь и мне становится страшно. Я боюсь, а вдруг она передумала? Вдруг неловкий момент, когда нас застукала Катарина, ее отрезвил, и она осознала, что мы зашли слишком далеко? Решила со всем этим покончить? Покончить со мной и нашей преступной связью.

***

Я поджидаю Рыжую у конторы, где она работает, и, болтаясь возле здания под непрерывно идущим снегом, испытываю новый укол обиды на отца. Он не только заимел тесное знакомство с чикагской мафией, но и умудрился втянуть в это всю семью. Ладно еще я, ведь я всего лишь выполняю мелкие поручения, но сестра, исполняющая роль секретаря, оказалась куда ближе к эпицентру. Она говорила, что ей поручено всего лишь сводить цифры, и толком не вдавалась в подробности. Рыжая ни сном, ни духом, чем по правде занимается ее контора, и мне стоило бы ей рассказать. Они принимают нелегальные ставки и выдают займы, проценты по которым потом выколачивают из несчастных должников жуткие типы вроде Тони. Конечно, хозяева заведения ничуть не волнуются, имея таких адвокатов, как мистер МакГилл, да только зачастую их проблемы решаются без адвоката, а с оружием. Я боюсь за нее. Я хочу поскорее забрать Рыжую подальше отсюда, от отца и его новых опасных друзей. Но хочет ли этого она? Я не могу подходить к ней возле входа в контору, чтобы не давать повода для пересудов, и иду за ней к автобусной остановке. Сестра слышит хруст снега за спиной и вместо того, чтобы обернуться, ускоряет шаг. Я едва не теряю ее из виду, стоит ей свернуть на оживленную улицу, и ее красный вязаный берет, почти сливающийся цветом с волосами, мелькает в толпе все дальше. Протиснувшись сквозь скопление народу, я ровняюсь с ней на светофоре и накрываю ее ладонь своей. Не глядя на меня, Рыжая выдергивает свою руку и прячет в карман. — Нам нужно поговорить, — наклонившись к ней, шепчу я, — пожалуйста. Она слегка качает подбородком — и это окончательно выбивает меня из колеи. Я не собираюсь за ней бегать, мне хватает всяких странных игр и без нее. Если она надумала со мной порвать после всего, я имею право об этом услышать. Вернее, узнать. И я не позволю ей просто оборвать все так, словно ничего не было. После светофора я снова беру ее за руку и увлекаю в безлюдную подворотню. Кроме бездомного, роющегося в мусорном контейнере у заднего входа в какую-то закусочную, здесь никого, а мы ему не особенно интересны. Я не выдерживаю и прижимаю сестру к стене здания, а затем быстро целую, прежде чем начать говорить. Она не отвечает — и поцелуй, холодный от мороза, похож на поцелуй со статуей с плотно сомкнутыми губами. — Что происходит? — вырывается у меня, и, все же смутившись присутствия постороннего лица, я перехожу на жестовый язык. «Почему ты меня избегаешь?» «Нам нужно быть осторожнее», — откликается она. Она права, чертовски права, но меня не удовлетворяет такой ответ. Я близок к отчаянию и мне нужно хоть что-то, чтобы удержаться и не улететь в бездонную пропасть. Черными кольцами на ее дне вьется злость. Злость на Рыжую, что она бросает меня сейчас, когда я перечеркнул, скомкал и уничтожил свою жизнь. Ради нее я пошел на преступление против морали, ради нее я порвал здоровые отношения с другой женщиной. Не своей сестрой. И ради нее я готов идти дальше, стоит ей только попросить. «Пожалуйста, — прошу я, — скажи, что ты не передумала… и как только все закончится, мы сбежим». Рыжая чуть отмирает. Она кладет ладонь мне на грудь, расправляет лацкан пальто и заботливо отряхивает с него снежинки. «Я не передумала, — заверяет она, — но если у отца есть люди, что следят за Кайлом, вероятно, есть и другие, кто может следить за нами». — И с каких пор ты веришь в теории заговора? — усмехаюсь я вслух. Ее бледные губы расплываются в легкой, грустной улыбке. Эта улыбка вселяет в меня надежду. Все мои страхи были ложью. Она по-прежнему любит меня и не страшится возможной расплаты за наши запретные чувства. «Просто… надо подождать», — говорит она. — Я не хочу ждать, — перебиваю я. Меня дурманит ее близость и нежность в ее глазах. Я прижимаю ее к себе и снова целую, и на этот раз она отвечает, запускает пальчики в мои волосы. — Приходи ко мне, — шепчу я ей в губы, — пожалуйста, милая. Ты нужна мне. Мне безумно тебя не хватает. Она прижимается лбом к моей щеке, и от дыхания в облачках пара трепещут ее огненно-рыжие пряди, осыпая на землю запутавшиеся в них снежинки. — Ты придешь? «Я приду».

***

И я уже был готов поверить, что Рыжая меня обманула, пообещав это, чтобы отмахнуться, когда она появляется у меня на пороге одним зимним вечером. Я внял ее рациональным доводам и старался быть осторожнее, перестав караулить ее у работы, и все, что мне оставалось, — это терпеливо ждать. Но стоит ей появиться, терпение иссякает. Вместо того, чтобы поговорить и обсудить все важные темы, коих накопилось не мало, мы бросаемся друг на друга с голодом диких зверей. Мы начинаем прямо в прихожей, толком не раздеваясь, и с огромным трудом заставляем себя доползти до спальни. Однако вместо того, чтобы остаться со мной после и понежиться в постели, сестра вдруг встает. Она приглаживает растрепанную гриву и натягивает брюки. Я отмечаю, что ее движения какие-то дерганные. — Куда ты? — я не могу сдержать своего разочарования. Мне мало быстрого, пусть и прекрасного секса, я хочу больше. Хочу насладиться наконец ее присутствием, ее теплом, излечить им все тревоги и заботы последних тяжелых недель. Только Рыжая отчего-то не хочет дать мне противоядие. «Уже поздно, — оправдывается она, — я не смогу объяснить, если слишком сильно задержусь…» Она возится с застежкой лифчика, и, воспользовавшись тем, что она отвлеклась, не способная совладать с ней непослушными пальцами, я тяну ее за руку к себе и снова увлекаю в постель. Лиф так и остается болтаться на ее плечах. — Эй, — я целую ее в висок, отодвинув спутанные пряди. — Что с тобой, малышка? Подумаешь, какой-то час. Ты видела, какая там метель? Весь город стоит. Я сам тебя отвезу, но позднее, как закончатся пробки. Она качает головой, но заметно расслабляется в моих руках. Я опускаюсь губами ниже — на ее скулу, шею, пока не добираюсь до все еще обнаженной груди. Я начинаю ласкать ее круговыми движениями, и, млея, Рыжая откидывает голову мне на плечо. Она ненасытна, и мне известно, что страсть всегда способна затмить в ней любой здравый смысл. Еще немного — и она позабудет обо всем и останется тут не на час, а на всю ночь. И в этот самый момент кто-то начинает барабанить во входную дверь, игнорируя существование звонка. Рыжая мигом подбирается, отскакивает от меня и возобновляет свое сражение с лифчиком. Кое-как застегнув его, она уже тянется на пол за своей водолазкой. — Не волнуйся, — успокаиваю я сестру, но слабо верю в свои слова. Мне становится не по себе, ведь прежде еще никому не приходило в голову ломиться в эту квартиру. С соседями мы не общаемся, сослуживцев я избегаю. Рей была единственной, кто посещал меня здесь, и я уже начинаю волноваться, не нагрянула ли за какой-нибудь забытой вещью Катарина. Я точно не горю желанием с ней говорить, но это будет меньшим злом, чем пугающая неизвестность. Я надеюсь, что нарушитель нашего спокойствия уйдет, и все же одеваюсь. Он не уходит, и мне приходится пойти посмотреть, кого там принесло. Рыжая благоразумно остается в спальне. Кем бы ни был незваный гость, ему или ей не следует видеть сестру у меня в гостях в поздний час. Взглянув в глазок, я не верю своим глазам. Вот кого-кого, а Кайла точно не может здесь быть. Он не в курсе, где я живу, и как-то не сильно этим интересовался. С момента его возвращения домой мы ни разу не поговорили без ссоры. Наши отношения стали еще хуже, чем до моего отъезда в колледж, ведь по какой-то непостижимой причине во всех своих злоключениях он винит именно меня. Думаю, он не пришел бы без серьезного повода, так что мне стоит его впустить. Вероятно, он снова влип в какие-то неприятности. Точно влип, а как иначе он улизнул бы от своего навязчивого спутника? Не связано ли это с темными делишками отца и его новых друзей? Что если какой-нибудь конкурентный преступный синдикат задумал устроить расправу всем друзьям тех итальяшек, и сейчас дома отец, мачеха и их дети купаются в реках собственной крови, а Кайл — единственный, кому удалось убежать? Он молча проходит мимо меня в гостиную, совмещенную с кухней, и с любопытством оглядывается. Не похоже, чтобы он примчался сюда после жуткой расправы, произошедшей у него на глазах. Он спокоен, как-то неестественно даже спокоен для его излишне бурного нрава. И в его руках я замечаю початую бутылку виски. Поймав мой взгляд, он поднимает ее выше, предлагая мне припасть к ней, как к некой трубке мира. — Что ты здесь делаешь? — строго спрашиваю я, игнорируя этот дружественный жест. — Где Тони? — У Тони, кажется, случился инфаркт, — ухмыляясь, сообщает Кайл, но, заметив, как вытянулось мое лицо, берется объясниться: — ему пришлось побегать за мной… как этот жиртрест, наверное, никогда в жизни не бегал. С ним все в порядке, Бен. Я думаю. — Ты сбежал от него? — озвучиваю я очевидное. — Ага, — не без гордости подтверждает Кайл и проходится по комнате, приглядываясь к деталям интерьера. — А у тебя тут мило. Не зря ты всю жизнь рвал жопу, чтобы угодить отцу. Своя квартира, своя машина, ходи куда хочешь, делай что хочешь. Вот они — привилегии «гордости» семьи. Он подбирает с книжной полки статуэтку девы Марии, брошенную тут Катариной вместе с другими глупыми безделушками, что она приобрела в Чикаго и здесь же и оставила, чтобы не тащить с собой груз воспоминаний. Эти гипсовые идолы мне не нравились, но руки не доходили от них избавиться, да и это казалось неуважительным по отношению к ней и ее религии. Религии нашей матери тоже. — Ты об этом пришел поговорить? — вырывается у меня. — Если собираешься жаловаться на деспотизм отца, то я не хочу это слушать. Ты сам виноват. Тебе никто никогда ничего не запрещал, а то что теперь тебя в чем-то ограничивают — следствие твоих собственных решений. — Ага, — легко соглашается Кайл, — конечно, Бенни. Ты как всегда прав и рассуждаешь очень мудро. Ну, не просто так ты надежда и опора и все в таком духе. — Кайл... — устало говорю я. — Что тебе нужно? Он меня не слушает. Отставив фигурку обратно, он ведет пальцем по корешкам книг, чуть нахмурившись. Некоторые экземпляры, что обосновались здесь, должны прийтись ему по вкусу. Догадываюсь, что он и сам их читал. Но он оставляет это без внимания, а мог бы поискать у нас что-то общее. Он прихлебывает виски прямо из горла. — Но ведь отец не знает, — продолжает Кайл, — иначе перестал бы тобой гордиться. Вот тут я напрягаюсь и невольно вспоминаю, что за дверью спальни прячется Рыжая, и, надумай брат заглянуть туда в рамках своей экскурсии, его ждет самый любопытный экспонат. Мне нужно его выпроводить. Сдать отцу. Рассказать ему, что Кайл умудрился смыться от Тони, и попросить в следующий раз приставить к нему уже двух таких Тони, а лучше кого-то с хорошей физической подготовкой, способного бегать марафоны по заснеженному городу за этим сумасшедшим. — О чем ты? — осторожно спрашиваю я. Кайл косится в мою сторону, разгуливая мимо книжного шкафа туда-сюда. Его походка размашистая, нервная, как у зверя, загнанного в клетку, а спина под байковой курткой напряжена так, что лопатки натягивают ткань, когда он ведет плечами. — У тебя было все, — говорит он, — но тебе, черт возьми, понадобилось забрать у меня самое дорогое. Но… забавно. Я готов поспорить, что если бы отец и узнал… Не прогнал бы тебя, не вышвырнул, как бешеного пса… Ты ведь не в курсе, почему я ушел из дома? Из-за нее, из-за Рей. Он прознал о моих чувствах к ней и сказал, что после такого я ему больше не сын, что я перешел черту, все возможные. Но тебе бы он все простил, благословил, черт возьми. Как там было? Поговори с царем; он не откажет отдать ее тебе… Еще один глоток. Я подмечаю, что виски плещется уже на донышке, и я почти готов перехватить у него бутылку и приложиться к ней следом. Но я уже отобрал у него кое-что более ценное, чем паршивый напиток. Я с легкостью узнаю цитату и восстанавливаю недостающие фрагменты. Я так часто обращался ко второй книге царств, что уже выучил нужное место наизусть. «И сказал ей Авессалом, брат ее: не Амнон ли, брат твой, был с тобою?» — Мне вот… мне больше всего интересно, зачем ты это затеял? — задумчиво тянет Кайл, глядя на меня в упор. — Что тобой двигало? Ненависть? Ты настолько ее ненавидел, что был готов ввязаться в это, запятнать себя такой мерзостью, как инцест, просто ради того, чтобы ее унизить? Он удрученно качает головой. — Какое же гадкое слово. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — пытаюсь отбрехаться я, но Кайл яростно рычит. Его ноздри раздуваются, а темные глаза лихорадочно блестят. — Прекрати! — требует он. — Я все знаю. И хочу услышать ответ: зачем. Ты нашел то письмо, да? Ты думал, что так отыграешься на ней за то, что она угробила нашу мать? — Она не гробила нашу мать, — перебиваю я, — она была ребенком и не хотела… — Попался! — Кайл обличительно тычет в мою сторону пальцем. — Ты попался, Бен. Теперь больше не пытайся мне врать. Ты знаешь про письмо. Я сам его перепрятал после того, как нашел в маминых вещах. Я не хотел, чтобы кто-то об этом знал, но и уничтожить его у меня рука не поднималась. Впрочем, я был уверен, что ты его читал тоже, потому и ведешь так себя с ней. Иначе… иначе я не понимаю, почему ты так ее ненавидишь. Но тебе мало было ее изводить. Когда это случилось? Когда началось? Ты уже знал, что я люблю ее, но и это тебя не остановило? Идеальный Бен, гордость семьи! Пока я боролся со своими чувствами, давил их в себе, не смел притронуться к ней и пальцем, ты имел ее, как какую-то шлюху. Это началось в Детройте и продолжилось уже здесь? Я видел вас, когда ты таскал ее в эту милую квартирку. Видел, как ты забираешь ее после работы. Ты запугивал ее тем, что покажешь отцу письмо? Так? «…я скажу вам: «поразите Амнона», тогда убейте его, не бойтесь; это я приказываю вам, будьте смелы и мужественны». — Нет, — возражаю я, — все было не так, Кайл. Я догадываюсь, что он не станет меня слушать, не поверит ни единому слову, сказанному в свою защиту, и нам придется разыграть до конца этот библейский сюжет, где одному из братьев так или иначе предрешена смерть. Вопрос лишь, какой она будет? У кого из нас хватит храбрости довести дело до конца? Есть ли у Кайла оружие или он попытается прикончить меня голыми руками? У меня есть. В Чикаго отец выдал мне револьвер «на всякий случай» вместе с машиной, и я, слишком занятый своей личной драмой, толком и не задумался, зачем он может понадобиться курьеру. Я не сразу понял, почему все новое окружение отца предпочитает иметь под рукой пушки. — Расскажи мне, как все было, — тихо говорит Кайл. — Хочу услышать твою версию. Мы оба упустили из внимания кое-что важное. Нашу немую, но не глухую сестру, что, должно быть, слышала разговор из спальни и поняла, что настало время вмешаться. Пока мы не убили друг друга. Она распахивает дверь и застывает, вцепившись в дерево так сильно, что костяшки ее пальцев белеют. — Конечно, ты тут, — разочарованно выдыхает брат, но снова переключается на меня. — Так что, Бен? Скажешь, что ты ее не принуждал, не склонял к этой связи против воли? Не насиловал в номере того самого отеля, где покончила с собой наша мать? Я давлюсь словами. Кайла там не было, и единственный, кто мог ему рассказать и сдать мое преступление, — Рыжая. Но зачем? Зачем она выставила все в таком свете? Зачем сказала ему эту извращенную версию правды? Я поступил отвратительно в отношении нее, но все остальные мои поступки были продиктованы совершенно иными порывами. Я любил ее и люблю. Я пустил свою жизнь под откос ради нее. Неужели она считает иначе? Неужели верит, что все это — весь наш тайный роман, как говорит Кайл, лишь попытка отыграться за ее роль в гибели моей мамы? Или за то, что она рассорила нас с братом, ведь все началось именно тогда, — с ее появления в нашем доме. С ним земля разверзлась, и трещина между нами начала расти в геометрической прогрессии. — Ты сказала ему, что я тебя принуждал? — только и могу, что вымолвить я. Рыжая отводит взгляд. И молчит. И в этот самый момент я ненавижу ее молчание больше всего. Мне хочется подскочить к ней, хорошенько тряхнуть за плечи и заставить говорить. Говорить правду. Ведь немотой ей так легко было скрывать свою ложь. Она врала нам обоим, утаив свое истинное происхождение. Она врала мне о причинах, почему Кайл ушел из дома, и пустила по ложному следу. Она и словом не обмолвилась о том, что отец сам выгнал его из дома, уличив в противоестественной страсти к своей сестре. Он больше года пропадал неизвестно где, вернулся, будучи тенью себя прежнего, сломленный своими скитаниями и пребыванием в тюрьме, озлобленный и опустевший внутри. Она солгала и ему, выставив нашу с ней любовь изуверским актом насилия. — Это ложь, — беспомощно роняю я, — я не поступил бы так… — поступил, пусть и всего единожды, — Кайл, это ложь… Он обрывает меня взмахом руки и нервно смеется. Хриплый смех исходит из горла, вынуждая все его долговязое, болезненно худое тело содрогаться, но в нем нет и тени веселья. Чуть успокоившись, он говорит: — Я тебе верю, Бен. Немыслимо, но я тебе верю. Наша сестренка… настоящая сказочница. Признаться, мне страшно даже представить, что творится в ее хорошенькой голове. Скажи, она явилась сегодня к тебе на свиданку, но не поведала, с кем проводит свои ночи? Рыжая даже не пытается оправдаться. Она выдерживает его обличающий взгляд и распрямляет плечи, словно готовая взойти на костер инквизиции и пострадать за свою правоту. Но, кажется, Кайл не ошибся: у нее свои представления о правде. Брата все это не устраивает. Он делает в ее сторону угрожающий шаг, а я слишком парализован услышанным, чтобы вмешаться. Я не хочу за нее заступаться. Больше нет. Он спрашивает: — Так уж ли ты невинна, Рей? — Его пальцы стискивают ее подбородок, не позволяя отвернуть голову. — Я всегда считал, что ты не замышляла ничего плохого, когда пошла к нашей матери… Но сейчас мне кажется, что ты знала, что делаешь. Вы с Кирой… другие, не такие, как мы. Вам пришлось научиться выживать. Быть может, тогда ты и была несмышленым ребенком, но после… Какое у тебя оправдание? Когда ты стала путаться с нами обоими? Тебе мало было нас рассорить, ты хотела… Чего ты хотела? Чтобы мы перегрызли друг друга? Зачем ты привязала нас к себе? Тебя радует собственная власть? Ты разрушила жизнь Бена, ты разрушила мою. Теперь довольна? С кем тебе, кстати, больше понравилось трахаться? Кого ты выбираешь в итоге? Или ты собираешься и дальше пытаться усидеть на двух стульях. На двух членах, если быть точным. Рыжая вздымает кисть вверх, и я жду, что она что-то ответит, но она отцепляет руку Кайла от своего лица. На мгновение мне кажется, что сейчас она его ударит. Или он ее. Я оказываюсь рядом с ними, чтобы этому воспрепятствовать, но ничего не происходит. Сестра переводит взгляд на меня, и этот взгляд, наверное, мог бы все исправить. У нас отлично выходило общаться без слов, без жестов, без ее записок. Она прекрасно умеет вкладывать достаточно смысла в один только взгляд. Но она этого не делает. Она смотрит так, будто не отрицает свою вину и подписывается под каждым его словом. И я думаю, что не ошибся еще тогда — много лет назад, когда ненавидел ее и считал исчадием ада. В ее нежном теле, обманчиво хрупком и невинном на вид, прячется дьявол. Этот дьявол извел нашу мать, а теперь принялся за нас двоих, — меня и Кайла. Этот дьявол не остановится ни перед чем. Ее огненные волосы — кусочек ада, что она принесла с собой из преисподней, что ее породила. Как же я ее ненавижу. — Кайл, пожалуйста, — прошу я и не узнаю собственный голос, — нам не стоит ссориться из-за нее. Как и тогда, я, ничуть не смущаясь присутствия Рыжей, говорю о ней в третьем лице. Но я больше не беспомощен против мерзкой рыжей девчонки, коварной твари, что выросла как побег омелы на дереве нашей семьи. Я полон решимости. — И что ты предлагаешь? — со злой насмешкой спрашивает Кайл, но язвительность едва способна скрыть степень его отчаяния. Я бы мог озвучить ему еще одну цитату из маминой Библии, что сама собой просится на ум: «И сказал царь: рассеките живое дитя надвое и отдайте половину одной и половину другой». Но некому совершить этот суд и разобраться, кто из нас больше имеет прав на сестру, чьи чувства истинные, а чьи ложные, кто больше пострадал по ее вине. Да и она — не дитя. Я сомневаюсь, что она вообще когда-то была невинным ребенком, а не лживым чудовищем, прячущимся в теле ребенка. — Она больше не сможет нас разделить, — заключаю я, — но мы можем разделить ее. Кайл хмурится, осмысляя мои слова, а потом его губы изгибаются в удовлетворенной улыбке. Он понимает, к чему я веду, и он не против. В кои-то веки он согласен и на моей стороне. Рыжая, наблюдающая наше бессловесное соглашение с братом, чувствует угрозу и резко дергается в направлении выхода, но я перехватываю ее под ребра и прижимаю спиной к себе. Меня обдает знакомым ароматом корицы и пряностей. Ароматом порока. — Если ты хотела нас обоих, — произношу я ей на ухо, — ты нас получишь, моя ненасытная маленькая шлюха. Она сразу как-то оседает в моих руках, теряет прежний запал к сопротивлению. Она готова принять наказание. Наказание, соответствующее ее преступлению.

***

1970 год. Чикаго, Иллинойс.

Первое, что бросается в глаза, когда я вхожу в больничную палату, — это обилие цветов, расставленных по всем возможным поверхностям, словно здесь лежит какая-то оперная дива или кинозвезда, обласканная вниманием поклонников. Нет. Все эти букеты за каким-то чертом натащила Шайла, и мне трудно понять ее мотивацию. Они не нужны отцу. И это просто смешно — заваливать жесткого, брутального мужчину такими подношениями, словно они могут что-то исправить. Вряд ли несметным розам, хризантемам, гвоздикам и всему остальному под силу то, что не под силу врачам. Они только раздражают. И меня — я сразу задыхаюсь от густого запаха, и, видимо, отца. Он чуть приподнимается на подушке, завидев меня, и окидывает их виноватым взглядом — все это девичье безобразие. — Будь добр, — начинает он вместо приветствия, — сделай что-то с этим кошмаром, избавься от них. И пусть Шайла их больше не приносит. Я скорее откинусь от этой вони, чем от… Он умолкает и кашляет. Ему нелегко говорить — легкие горят огнем. Все признаки болезни налицо — он сгорбился, стал крошечным, словно мумия, а кожа приобрела оттенок растопленного масла. Прогнозы неутешительные. Даже такой трехсотлетний дуб-исполин, как отец, не в силах противостоять сокрушительным ударам топора лесоруба по имени рак. Долгие годы работы на производстве с токсичными химикатами, привычка к табакокурению, изнурительная жизнь — врачи не могут дать объяснения, почему это произошло, как и утешения. Они могут лишь немного облегчить его последние дни. У меня свои соображения на этот счет: отец забрал себе наше «проклятие», чтобы уберечь от печальной участи последнюю из своих жен. Мама, Кира, а теперь и он — все они становились жертвами злого рока, но глупышке Шайле повезло. Она будет жить. Унаследует достаточное состояние, чтобы обеспечить сыновей и ни в чем не нуждаться, вероятно, выйдет замуж повторно. Она совсем молода, ей еще нет и тридцати. Но, надумай отец попросить меня жениться на ней и позаботиться, я пошлю его к черту. С меня хватит. — Ты для этого меня позвал? — спрашиваю я. — Попросить выбросить гребаные цветы? Мне хочется добавить что-то о том, что я не для этого мчался сюда из Нью-Йорка, но я сдерживаюсь. Отцу не нужны мои жалобы. Никогда не были нужны. Он машет рукой, кожа на которой обвисла и покрылась коричневыми пятнами. — Следи за своим языком, — ворчит отец, — уж точно не слушать твое сквернословие. — Конечно, сэр, — фыркаю я, и он слабо улыбается. Я переставляю стул поближе к изголовью его кровати, чтобы он мог говорить тише и лишний раз не напрягался. Он благодарно кивает и откидывает голову на подушку, разглядывая панели на потолке. — Извини, что оторвал тебя от учебы… — говорит он, — но я хотел тебя увидеть до того, как… Фраза обрывается эхом выстрела. И в эту паузу неуютная тишина заползает мне в голову. Я заставляю себя посмотреть на него и удивляюсь тому, что даже такие атланты, как он, оказываются смертны. Мне всегда казалось, что его сильные плечи вынесут любую бурю. Две мертвых жены. Сын и дочь, сбежавшие из дома. Только один из старших детей явился, чтобы посидеть у его смертного одра, но это кажется мне закономерным: я с детства был рабом обязательств. Но я боюсь, что отец спросит о них, о сестре и брате, а мне нечего будет ответить. Я не знаю, где Кайл, и не знаю, где Рыжая. Еще в первое время после их исчезновения итальянцы прочесали Чикаго вдоль и поперек, но беглецы… как в воду канули, словно их никогда не было. И я догадываюсь, что находятся они сейчас в разных местах, ведь никто из нас троих после случившегося больше не хотел видеть друг друга. — Я давно должен был тебе кое-что рассказать, — отец отрывает меня от этих невеселых мыслей. — И сейчас, пожалуй, самое время. Я настораживаюсь. Его трясущаяся рука указывает мне куда-то за спину, и я уже готов поверить, что там стоит призрак мамы, пришедший за ним вместо ангела смерти, но на деле он хочет, чтобы я выдвинул ящик тумбочки. Сам он не может. Каждое движение дается с огромным трудом. Внутри не так много вещей, и я с легкостью нахожу искомое — его старый бумажник из филигранно выделанной кожи, подаренный ему еще дедом. Я не раз его видел и слышал историю этого предмета. Отец был ему верен куда сильнее, чем своим женщинам. Этот предмет был живым воплощением памяти о прошлом, о его пути на вершину. Отец вытаскивает из бумажника жесткую, пожелтевшую от времени фотокарточку и сам разглядывает со всех сторон, прежде чем протянуть мне. Я недоуменно поднимаю брови, вглядываясь в снимок мамы с каким-то незнакомым мужчиной в военной форме. Фотография черно-белая, но на ней легко можно разобрать, что у незнакомца светлые глаза. Эта деталь почему-то завладевает моим вниманием, хотя в целом… в целом в нем есть что-то смутно знакомое. — Я никогда тебе не говорил, — начинает отец, — но мы с Кирой встречались еще в старших классах и собирались пожениться, но я ушел в армию, а когда вернулся… многое изменилось. Он был моим хорошим другом, армейским товарищем. Поэтому, конечно, когда он, умирая, попросил меня позаботиться о его жене и ребенке, я не мог отказать. Дед… ну, ты помнишь деда, каким он был. Он вбил мне в голову, что долг важнее чувств, что долг превыше всего. Твоя мама так не считала. Она всегда любила только… — Подожди, — обрываю я, но мне нелегко говорить из-за разбирающего меня нервного смеха, — что, черт возьми, ты пытаешься сказать? — Она так и не смогла это пережить, — вздыхает отец. Нет, я не верю. Отказываюсь в это поверить. Он не имеет права теперь вываливать на меня еще одну семейную тайну, чтобы очистить свою совесть. Он умрет, а мне придется с этим жить. Со всеми этими сожалениями, мыслями о том, что, обладай я этим знанием прежде, все сложилось бы иначе. Это слишком жестоко с его стороны. — Так странно… — говорит отец, — что сейчас со мной ты, а не Кайл, но в то же время… это правильно. Ты мой сын, как бы там ни было. Я горжусь тобой. Ты… — Хватит! — вырывается у меня. — Я не хочу это слушать, отец. Оставь свои откровения при себе. Это ничего не исправит. Последнее вырывается у меня против воли, но мне не удержаться: я смятен и растерян. Я возвращаю ему фотографию, и он так и лежит, прижимая к груди ее и свой драгоценный бумажник. Я собираюсь уйти. Его слова нагоняют меня уже на пороге палаты. — Найди ее. Я подавляю желчный смешок: а то я не пытался! И если уж толпе чикагских мафиози со всеми их подручными, связями в полиции и разных сферах этого не удалось, какой шанс у меня? Она не хочет, чтобы я нашел ее. Не после всего. Да и откуда отцу вообще об этом известно? Обернувшись через плечо, я встречаю его взгляд — и в нем ответ. Он давно знал. И Кайл не ошибся, сказав, что мне бы отец даровал свое благословение. Он дает его сейчас. Ведь что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Я хочу сказать: ты опоздал. Но говорю: — Прощай. И, вернувшись домой, в их дом в Бриджпорте, я иду в кладовую, где хранятся старые вещи, особо не рассчитывая на успех. Прошло много времени, и вполне возможно, Шайла с ее безжалостным отношением ко всякому устаревшему хламу уже побывала там и вытряхнула вон мой старый чемодан. Я не сильно беспокоился о его судьбе, когда вернулся в Нью-Йорк, чтобы продолжить учебу. Невыносимо было тащить этот груз за собой. Но он здесь, погребен под коробками с одеждой и игрушками Джека и Дэна, из которых они уже выросли, кухонной утварью и старым постельным бельем. В нем — невесть каким чудом уцелевшая гипсовая Мадонна, стопка нот, книги и револьвер. Вовсе не тот револьвер, из которого когда-то моя мать вышибла себе мозги, а другой, но он тоже сойдет. От нее здесь — лишь Библия в кожаной черной обложке. Я раскладываю свои сокровища на кровати. Передо мной — Библия и револьвер. Но это больше, чем просто предметы, хранящие в себе мрачную, тяжелую память. Мне нужно выбрать, чем именно я осмелюсь воспользоваться.