Часть 19. Земля. Огонь. Вода. Воздух.

— Что, генерал, тебе бумажки наскучили? Гарри слегка наклоняет голову вбок, точно хищник. Холодные голубые глаза врезаются в Робардса. — Разрешаю начать. Гарри знает, куда бить. Робардс посылает несколько разминочных «Остолбеней». Вспышки света рассекают воздух. Гарри моментально блокирует каждый удар. Энергия в воздухе вибрирует, как натянутая струна. Каждое его «Протего» бьет чётко в цель. Он бросает беглый взгляд на трибуны за стеклом. Гермиона напряжённо придвинулась ближе к стеклу, сцепив руки между собой. Лёгкий кивок в его сторону. Она мысленно с ним. Вдруг Гэвин резко взмахивает сверху вниз, будто разрубает воздух: — Инкантацио! — рявкает Робардс. Из кончика его палочки вырывается электрическая вспышка. — Протего! Гарри уводит заклинание в магическое небо, и вспышка света на миг ослепляет весь зал, точно молния. Зал ахает. Кто-то закрывает глаза руками. Отсутствие зрения обостряет чувства. Гарри нутром чувствует, как Робардс выпускает вторую волну. — Круцио! — Протего Максима! Красные искры рассыпаются в миллиметре от его сердца. Он чувствует лёгкое покалывание в груди. Кости вибрируют. — Робардс, — Гарри угрожающими шагами начинает наступать. — Чёрная магия запрещена в этих стенах. Ты это знаешь. И нарушаешь закон. Тон Гарри непреклонен. Голубые глаза точно льдинки врезаются в противника. Робардс сжимает палочку, будто готов разломить её на две части. В глазах вспышки гнева. — Генерал Поттер, что скажут ваши авроры, когда Пожиратели Смерти применят Непростительное? Думаете, закон их защитит? Гарри слегка опускает палочку, лицо каменное. Он сжимает челюсть. Толпа начинает пятиться назад, щиты поднимаются автоматически. — Если ты будешь метать в ярости круциатусы на новую гвардию Волан-де-Морта, — голос Гарри разрывает воздух. — Они подорвут тебя к чёртям! Голубой луч Глациуса летит в сторону Робардса, и тот еле успевает его отразить. Заклинание рикошетит в дерево, отчего оно тут же покрывается льдом. — Контролируй эмоции. Дисциплинируй свой ум. Только так ты сможешь переиграть их. — Гарри наступает быстрыми шагами, сокращая расстояние. Трава под ногами зашелестела от поднимающегося ветра. Чёрные волосы Гарри затрепетали в воздухе. Он чувствует ток, пробегающий под кожей. Это адреналин наполняет каждую клеточку тела. Бой делает его живым. Заставляет дышать глубоко. Робардс теряет контроль. — Вспыхни! — истошный крик Гэвина разрывает перепонки. Гарри отражает заклятие, и шар огня летит обратно в Робардса, обжигая его плечо. Тот истошно вопит от боли. На лице Гарри не возникает ни одной эмоции. Он видел ожоги и оторванные конечности тысячи раз. Вдруг за спиной Гэвина начинает собираться в одну точку магия. Тёмный сгусток за его спиной точно колотится в истерике, пытаясь приобрести форму. Гарри резко встаёт в боевую стойку. В воздухе пахнет гарью и озоном. Привкус металла на языке. Это значит только одно — это больше не демонстрация. Это настоящий бой. Тем временем волшебники в зале возбуждённо шептались. Кто-то обсуждал технику заклинаний, кто-то просто сплетничал. — Мерлин, как Гарри Поттер хорош, — с благоговением лепечет блондинка слева от Гермионы. Гермиона слышит её приторно сладкий голос и раздражённо смотрит в одну точку невидящим взглядом. Шейла Кросс. Отдел магического международного сотрудничества. Длинные блондинистые волосы, кукольные голубые глаза. — Шейла, кому-кому, а тебе точно нужно смотреть на технику боя, а не на красивые глаза Поттера. — насмешливо замечает её коллега, слегка толкая её в бок. Гермиона ухмыляется. — Чёрт, Гермиона, ты видишь это!? — Парвати вскакивает с места, прилипая к защитному стеклу вместе с толпой. Гермиона протискивается сквозь возбуждённых людей, и её глаза расширяются от ужаса. Робардс противно ухмыляется, и тёмная энергия за его спиной приобретает форму огромного языка пламени. Трава под его ногами выжжена дотла, деревья вспыхивают точно спички. Жар начинает лизать ботинки Гарри, но он не двигается с места. Он зол. Очень зол. Он пригласил Робардса, чтобы показать мастерство светлой магии. Их превосходство над тьмой. Над Волан-де-Мортом. А вместо этого этот придурок вызывает адское пламя, которое Дин и Симус будут гасить ещё неделю. Гэвин ломает его авторитет при всем Министерстве. Что он за генерал, если не преподаст урок своему солдату? Гарри начинает сыпать заклятиями в Робардса. Белый луч. Синий. Вспышка молнии. Гэвин отвечает мгновенно: огненные вспышки летят в Поттера с такой скоростью, что тот едва успевает спрятаться за дерево. Оглушительный треск. Дерево разрывает огненной волной на куски. Гарри падает, перекатывается и пытается сбить пламя с мантии. Блять. Вот почему он не носит этот бесполезный кусок ткани. Он поднимается и начинает бежать вдоль края арены. Там — бугры и неровная почва, а значит, есть возможность лавировать. Языки пламени летят за ним. Ладони обдаёт жаром. Он, как и раньше, бежит по краю, балансируя между жизнью и смертью. Слегка улыбается. Он на своём месте. Как и всегда. Но тут почва под ногами кончается, и он кубарем несётся в земляную яму. Больше он не чувствует жар огня. Теперь — только оглушительный удар головой об твердую землю. Чёрт. Как же больно. Искры летят из глаз. Гарри уже поднимает палочку, чтобы потоком воздуха вытолкнуть себя из ямы, но слишком поздно — Гэвин посылает огромный, яростный шар огня прямо в яму. Ударная волна бьёт по защитному стеклу с такой силой, что волшебники моментально отскакивают от окна. Около барьера остается лишь Гермиона. Она видит, как яма, в которую только что упал Гарри, стала похожа на котёл с огнём. Она считает секунды, бьющие набатом по сердцу. Раз. Два. Три. Он не успел? Гермиона опускается вниз, садясь на пол перед стеклом. Неужели она потеряет его так? Глупо. Нелепо. Случайно. Слёзы текут из глаз, заслоняя обзор. Гарри жарко. Очень жарко. Гнев взрывается внутри, сливаясь с огнём. Ничего не видно. Тело будто плавится. Дышит ли он? Даже это он не может почувствовать. По горлу точно течёт раскалённая лава. Какая тупость. Он что, был столько раз на волоске от смерти, чтобы умереть вот так? Упав случайно в яму, наколдованную им же? Гермиона. Он был так близок к тому, чтобы быть счастливым. Сколько времени он будет плавиться в Адском огне, пока мозг будет отчаянно не хотеть умирать? Он чувствует, как кровь в венах вскипает, и огонь… больше не жжёт. Он отвечает ему. Становится его стихией. Он поднимает руку, и в тот же миг огонь выталкивает его вверх, точно трамплин. Шары Робардса больше не долетают — они распадаются, сплетаясь в кольцо, которое вспыхивает вокруг Гарри. Он делает резкое движение рукой вниз — и пламенный круг врезается в землю, оставляя за собой ровный круг чёрного пепла. Робардс бросает палочку на землю в знак поражения. Он смотрит на Гарри всё так же злобно, но теперь ещё и с опаской. Волшебники, наблюдающие за боем, начинают испуганно шептаться. — Гермиона, милая, отойди оттуда. Ради Мерлина. Парвати делает несколько осторожных шагов к стеклу и берёт Гермиону за руку. Та неохотно подчиняется и отходит, не отрывая взгляд от стекла. — Он подчинил себе стихию огня, — бесцветным голосом шепчет Парвати. Гермиона судорожно выдыхает. — Это дурной знак. Только тёмные волшебники могут овладеть огнём. Настоящим. Первородным. Парвати вскидывает голову: — Что ты хочешь сказать? — Только то, что пойдут разговоры. Люди будут думать, что он связан с тёмной магией. В самом конце, почти у двери, самодовольно ухмылялся Картер, стоя рядом с министром в зелёной мантии. — Оказывается, генерал Аврората владеет наитемнейшей формой магии. Он подчинил себе стихию огня. Я говорил вам, что он уже не тот, кем был раньше. Когда был ребёнком. — Я постараюсь донести до Министра Магии эту ситуацию… правильно. Но это потребует времени. — Конечно, мистер Корнфилд. Я терпелив.

***

— Добрый день, министр Бруствер. Две медсестры в светло-голубых мантиях склонились в уважительном поклоне. Кингсли входит в палату не спеша, молча кивая персоналу. Гарри, сидящий на больничной койке, резко вскидывает руку, поправляя волосы. Медсёстры синхронно отскакивают в стороны, будто от удара молнии, испуганно таращась на него. Министр, наблюдавший эту сцену у двери, спокойно произносит: — Прошу оставить нас. Повторять не пришлось. Девушки почти бегом покинули палату, всё ещё украдкой бросая взгляды на Поттера. Когда они остались одни, Кингсли шаркающей походкой подошёл ближе. Гарри протянул ему руку, и Бруствер пожал её. По-свойски. По-домашнему. Как старые друзья. — Как ты себя чувствуешь, Поттер? Гарри был чернее тучи. — Они боятся меня. Все. Абсолютно. Кингсли сел напротив, переплетая пальцы. — Я спросил, как ты себя чувствуешь, Гарри. Звучный бас министра был непреклонен. Гарри удивлённо поднял на него глаза. — Жив. На сегодня мне этого хватит. Кингсли усмехается, откидываясь на спинку кресла. Гарри вытаскивает из кармана помятую пачку сигарет, зажимает одну зубами. Он не успевает щёлкнуть пальцами — табак уже начинает гореть. Это Кингсли послал к нему тонкий язычок пламени. — Давай ты сегодня больше не будешь вызывать огонь, а? — мягко замечает министр. Гарри делает глубокую затяжку, шумно выдыхая. — Как скажете, босс. Кингсли задумчиво смотрит в окно. Весь его вид говорит о том, что его разум блуждает по воспоминаниям. — Помню, как Фадж сидел в своём кабинете, белый как полотно. — тихо произносит он. — Он не мог поверить, что Дамблдор и Поттер, мальчишка пятнадцати лет, оказались правы. Что Волан-де-Морт вернулся. Ох, Корнелиус… Поверил бы ты раньше, и твоя судьба могла сложиться иначе. И судьба магической Британии. Гарри молчит, слушает, медленно выпуская зелёный дым. Кингсли переводит взгляд на него: — Помню, что в Ордене шептались. Некоторые утверждали, что с тобой что-то не так. Что в тебе есть что-то… тёмное. Гарри спокойно отвечает: — Они были правы. Во мне был крестраж Волан-де-Морта. — А сейчас? — мягко спрашивает Кингсли. — Как ты подчинил себе Адское пламя? — Понятия не имею. — Гарри пожимает плечами. — Вы пришли за этим? Кингсли трёт переносицу, тяжело вздыхая. — Сегодня поднялась паника. Министры забросали меня служебными письмами. Совет требует объяснений. Кто-то… льёт масло в огонь с особым удовольствием. — Так скажите им, что вы мне доверяете. Кингсли хмыкает. — Не всё так просто, Гарри. Я — министр Магии. Но мир волшебников держится не только на моих решениях. Совет обладает реальной властью. И сейчас он очень обеспокоен. Пауза. Кингсли подаётся вперёд, и Гарри наклоняется ему навстречу. — Тебе нужно понять, что произошло. Почему огонь подчинился тебе так, будто ты владел им всю жизнь. Снаружи раздаётся торопливый стук каблуков. Оба переводят взгляд на дверь. Кингсли поднимается. — Надеюсь, мисс Грейнджер поможет тебе с этим. Хоть кто-то, кому ты позволишь приблизиться. Он шагает к двери — и та распахивается. На пороге стоит Гермиона. Волосы растрепались, глаза красные от слёз. — Мисс Грейнджер, — Кингсли кивает и быстро выходит из палаты. Её взгляд прикован к Гарри. Он сидит вполоборота, сигарета в его зубах почти догорела. Обтягивающая чёрная футболка подчёркивает рельеф плеч. — Я думала, что ты умер. Гарри медленно выдыхает: — Я тоже. Она бросается ему в объятия. Прижимается с такой силой, будто он в любую секунду может раствориться. Будто хочет убедиться, что вот он — настоящий, живой, родной. Его руки обхватывают её талию. Крепко. Слишком крепко. От него пахнет дымом и гарью. Кожа впитала запах огня. — Больше так не делай, Гарри. Не играй со смертью, когда… когда я за стеклом и ничего не могу сделать. Голос, звучавший с надрывом, ломается. Она дрожит мелко, почти незаметно, но плечи выдают её. Гарри чуть отстраняется, заглядывая в её карие глаза, полные тревоги. — Тише… Всё, всё. Я здесь. Я с тобой. Он касается её лица большим пальцем, стирая маленькую слезу на щеке. Она прикрывает глаза, растворяясь в ласковых руках. — Не оставляй меня, — чуть слышно шепчет. Он не отвечает — вместо этого наклоняется к ней. Поцелуй выходит резким, неосторожным, точно вдох после минуты под водой. Гермиона сжимает его футболку, притягивая ближе. Её сердце бешено колотится. Так громко, что Гарри почти слышит его. — Я всегда буду где-то между жизнью и смертью. Ты же знаешь. Его ладонь ложится ей на бок, горячая и уверенная. Он скользит пальцами вверх, поднимая ткань мантии, и от этого у неё сбивается дыхание. — Знаю. И я буду рядом. Гарри чуть отстраняется, но его руки всё ещё властно лежат на её спине. — Нет, — он смотрит серьёзно, не отрывая взгляда от неё, — Пообещай мне, что не будешь рисковать собой. Ты будешь со мной только в безопасности. Смертельную опасность оставь мне. Она улыбается и тихо шепчет ему в губы: — Никогда не пообещаю такого. Какая же она упёртая. И как его это злит и заводит одновременно. Он наклоняется к её шее, дыхание обжигает кожу. Гермиона вскидывает подбородок, открывая ему доступ, и тихий, сорвавшийся с губ звук заставляет его руку сжаться на талии. — Какая же ты упрямая. Гарри резко бросает её на подушки, сам нависая сверху, но всё это время удерживая контроль. Даже сейчас, когда его дыхание сбито, а пальцы дрожат. — Хочешь, чтобы я была послушной? Она закидывает руки за голову, играясь с ним. Гарри хрипло смеётся. Его плечи всё ещё напряжены, а взгляд потемнел — тот самый, от которого у неё подгибаются коленки. Одежда летит на пол очень быстро. Он оглядывает её тело голодным взглядом, негрубо сжимая грудь рукой. — Гарри… — шепчет она, будто предупреждает, но сама тянется к нему. Он намеренно медленно скользит пальцем по внутренней стороне бедра, от чего она сразу вздрагивает. — Скажи ещё, — его голос низкий и опасный, — Как ты думала, что я умер. Гермиона игриво улыбается. — Тебя это заводит? Холодные голубые глаза вспыхивают тёмным огнём. Гарри почувствовал, что позволил выйти наружу той части себя, которую он никогда не выпускал. Которую боялся. Он наклоняется к ней, обхватывая шею ладонью. Не сжимает, но удерживает её внимание полностью, без остатка. — Скажи, — тихо, требовательно, почти с отчаянием. — Я… — она судорожно глотает, — я не переживу этого ещё раз. Гарри закрывает глаза на секунду, будто эти слова ударили его сильнее любой магии. Страсть и боль смешались так, что эти два чувства уже не разобрать на части. Он входит в неё медленно, удерживая её взгляд также крепко, как и её шею. Гермиона выгибается под ним, рвано хватая воздух. Её глаза на миг вспыхивают огнём, а затем покрываются тёмной дымкой. Между ними точно натянутая струна, готовая вот-вот оборваться. — Ты сошёл с ума. Волосы рассыпались по подушке тёмным облаком. Её голос дрожит от того, как безоговорочно она теряет контроль. — Не говори, что тебе это не нравится, — хрипло бросает он прямо в губы. — Ты сегодня много командуешь, — она улыбается дерзко. Вызывающе. Играясь. Он сжимает её горло так, что ей почти нечем дышать. Она не сопротивляется. Больничная койка скрипит в такт мерным толчкам. — Я имею на это право. Поняла меня? — опасный, хищный голос режет тишину. Она не отвечает. Лишь зарывается рукой в его чёрные волосы и сжимает. Сильно. Движения становятся резче, отчаяннее, но по-прежнему уверенные. Сейчас весь мир сжался до одного мгновения. До одной точки, рвущей на части момент. Её дыхание рвётся. Его голос срывается в низкий, бессвязный стон. Они падают. Одновременно, стремительно. Точно в пропасть. Вспышка. Такая же яркая, как огонь, который он подчинил.

***

Поместье Мраксов располагалось в горах, заколдованное и скрытое от маггловских глаз. У огромного особняка из чёрного кирпича не осталось наследника, но никто из Министерства Магии не решался распоряжаться имуществом такой семьи. Слишком тёмная, слишком древняя кровь. Все знали, что семья Мраксов колдовала чёрную, тёмную магию. Ту, которую следовало бы забыть и похоронить под тяжестью времени, войн и разрушений. Как только Гарри и Гермиона оказались рядом с домом, они сразу почувствовали тяжесть, сдавливающую виски. Замогильный холод ходил по ногам. Гермиона ощущала, как он впивается острыми иголками в кожу. Казалось, они зашли не в фамильный дом, а в старинный, проклятый склеп. Внутри стояла атмосфера незаконченного ремонта. Зеркала, занавешенные тряпками, портреты, закрытые старыми одеялами, и местами прогнивший деревянный пол. В доме было темно, хотя за окном стоял яркий полдень. Магия сгущала темноту. Заставляла её струится по углам. Гермиона шла впереди, шаг за шагом вслушиваясь в тишину. Портреты на стенах спали, но даже во сне излучали такую густую тьму, что подходить к ним ближе никто из них не решался. — Гарри, — вдруг произносит она, разворачиваясь на пятках. — Ты же овладел не только стихией огня! Он вопросительно выгибает бровь. — Чем же ещё? — А что насчёт магии земли? — она делает шаг к нему. — Помнишь, как земля раскололась надвое в Фелдкрофте? Гарри морщит лоб: — Это я, что ли, сделал? — А кто же ещё? — Гермиона разводит руками. — Том свалился в дыру. И ему пришлось повозиться, чтобы выбраться. Это не было случайностью. Это была магия. Твоя магия. Он шумно выдыхает, устремляя взгляд куда-то вдаль. — Земля… огонь… Не понимаю. Откуда это могло взяться. Я никогда не владел стихиями. Её глаза теплеют, а рука ложится ему на грудь, поверх толстовки. — Я не знаю. Но мы обязательно разберёмся. Он чувствует тепло её ладони у него на сердце. Стало теплее. — Хм-хм. Шторка на одном из портретов дёрнулась. Гарри и Гермиона застыли напротив него. Гермиона ведёт палочкой в сторону – и их взгляду предстаёт портрет совсем молодого волшебника. Пепельно-белые волосы, идеально уложенные. Лицо, ещё не тронутое морщинами. А глаза… без зрачков. Светлые. Безэмоциональные и пугающие. Надпись снизу гласит: Оминис Мракс. — Зачем вы пришли в мой дом? — юный, почти мальчишеский голос режет гробовую тишину. От портрета повеяло холодом. У Гарри закололо в висках. Магия портрета будто дышала вместе с его собственной в одном ритме. — Оминис Мракс? Гермиона сжимает палочку в руке крепче, но не поднимает её. — Я задал вопрос. — его тон был непреклонен, губы скривились в презрительной насмешке. — Твой потомок не даёт покоя магическому миру уже больше полувека, — уверенно отвечает Гарри, будто они знакомы с парнем с портрета тысячу лет. — Том Риддл? — протянул Оминис, и на его лице мелькнула гримаса. — Или как он любит себя называть… Волан-де-морт? Последние слова Оминис точно выплюнул. Гарри почувствовал презрение, сквозившее в его голосе. — Именно, — удовлетворённо кивает Гарри. — А что вы хотите от меня? Если он мой потомок, это не значит, что я знаю, как его убить. Гарри и Гермиона многозначительно переглядываются. У Оминиса оказался тяжёлый характер. Впрочем, неудивительно. — Он завладел магией Морганак. Твоя подруга… — Гермиона опасливо бросает взгляд на портрет, — умела обращаться с ней. Оминис не отвечает сразу. Воздух вокруг портрета стал тяжёлым, удушливым. — Присцилла. На его лице была невыразимая тоска. Несмотря на пустые зрачки, в них плескалась боль, скорбь и что-то ещё, чего Гермиона пока не разобрала. — Её образ стоит у меня перед глазами. Сколько бы времени не прошло, я помню её, будто это было вчера. — Оминис, мне нужно сказать тебе кое-что важное. — Гермиона делает шаг к портрету, убирая палочку за спину. — Она умерла, но часть её души осталась заключена в сфере. Она говорила со мной. И то, что осталось от её души… медленно пожирает сфера. Её личность пропадает оттого, что Том пробудил её. Безэмоциональные, пустые глаза Оминиса смотрели куда-то вдаль, но скривившиеся губы выдавали то, как ему тяжело слышать слова Гермионы. Она на выдохе произносит: — Прошу, Оминис, расскажи нам всё, что случилось. Мы поможем освободить её душу. И он рассказал. Сначала их было трое. С самого первого курса Оминис дружил только с Себастьяном Сэллоу и его сестрой Анной. Они стали для него семьей. Той, которую он выбрал себе сам. Потом Анну проклял гоблин. Болезнь сломала её, а вместе с ней и Себастьяна. Он начал искать любые способы, любые проклятия и запрещённые заклинания, лишь бы его сестра снова была здорова. Оминис всегда был рядом. Он помогал как мог, но когда Себастьян заходил слишком далеко, он каждый раз отстранялся. Он не мог переносить даже мысль об использовании тёмной магии. Она была в его крови, и именно поэтому он ненавидел её всем сердцем. Удивительно, как Оминис отчаянно бежал от всего тёмного, всего того, что он унаследовал от своего рода, и нашёл друга в человеке, который фанатично и самозабвенно полюбил эту самую тьму. Но потом в школу поступила новая студентка. Девушка пятнадцати лет, которая раньше не знала ни заклинаний, ни магии, ни даже самого факта существования волшебного мира. Её способности были… фантастическими. Всё, что она упустила за пять лет обучения в Хогвартсе, она нагнала за год. Легко, играючи, будто вспоминала то, что давно знала. Себастьян сразу увидел в ней достойного соперника и союзницу. Оминис же… хоть и не мог увидеть её глазами, но чувствовал душой. Ощущал, даже не видя её черт лица, насколько она чиста и добра. Но её магия… Та древняя, первородная сила, что текла в ней, медленно подминала Присциллу под себя. После её победы над гоблинами и обретения магии сферы ей захотелось большего. Для неё мир больше не делился на добро и зло. Осталась только сила и желание множить её любой ценой. И мощь сферы пожирала её тихо. Неотвратимо. Оминис любил Прис. По-настоящему. Ему было невыносимо видеть, как светлая часть её души разрушается. Как она становится жестокой, бескомпромиссной и, самое главное, несущей хаос. — Я просидел в библиотеке Малфой Мэнора почти три года, — голос Оминиса на портрете стал сдавленным, — Арманд Малфой, мой сокурсник, позволил мне там жить. Он не задавал вопросов, потому что достаточно читал о Присцилле в Ежедневном Пророке. Чёрные, пыльные книги по старой магии. Древние, рассыпающиеся в руках дневники предков Малфоя. Рукописи, которые сам Арманд боялся открывать. Оминис прочитал всё, до чего смог дотянуться. Мучительно искал ответ на единственный вопрос: Как остановить её? Спустя годы он нашел его. — Первородную магию Морганак может победить только такая же первородная сила, — тихо произнес портрет. — Но не тёмная, а стихийная. Та, что была в этом мире до людей и волшебников. Та, что возникла вместе с тьмой. Казалось, время в поместье остановилось. Пыль висела в воздухе неподвижно. Гарри и Гермиона стояли перед портретом, опустив палочки. — Я смог овладеть лишь одной. Землёй. Она была… спокойной. Надёжной. Непреклонной. Как то, каким был я. Он разработал план, что разбивал его сердце на маленькие части. Но единственно возможный. Оминис ждал её высоко в горах. Ледяной ветер трепал зелёную мантию, хлестал по лицу. Палочка была плотно зажата в руке. Она не просто пришла, она точно обрушилась с небес. В том месте, где она приземлилась, земля под её ногами стала чёрной. Оминис не мог видеть этого, но чувствовал, как часть природы рядом с ним умерла безвозвратно. — Зачем ты позвал меня сюда, Оминис? — её звонкий, родной голос заставил его сердце болезненно дёрнуться. — Ты пропал на три года. Где ты был? Сфера над её головой недовольно завибрировала, точно живая. — Я наблюдал за тобой, — просто ответил он. — За тем, какие… подвиги ты совершаешь. — Ты бы мог быть рядом со мной. Идти рука об руку. — В голосе Присциллы прозвучали нотки обиды. Слишком человеческие для той, чьё появление убивает живое. — Я скучал по тебе, — прошептал он тихо, ломающимся от горечи голосом. — Ох, Оминис… Он слышал её шаги. То, как стремительно она шла к нему навстречу. Ещё немного, и она бы бросилась ему в объятия, и они бы сгорели вместе от нежности, пронизывающей их обоих к друг другу. От силы, что Прис сдерживает в себе. Но ему пришлось сделать то, ради чего они пришли сюда. Он резко опустился на колени, ударяя кулаком о промёрзшую землю. Костяшки покрылись кровью. Земля под ногами Присциллы разломилась мгновенно. Оминис услышал только сдавленный крик, прежде чем она провалилась вместе со сферой глубоко под землю. И, прежде чем сила, разъярённая и разрушающая, успела вырваться наружу, он закрыл разлом. Ему пришлось отдать всю магию, что у него была. — Магия земли оказалась сильнее меня. Я не выдержал. Волны земли разорвали моё тело ещё до того, как трещина сомкнулась окончательно. Портрет молчал. Долго. Казалось, в горле Оминиса застрял ком, который не давал ему продолжить. Гарри и Гермиона были в оцепенении, не в силах пошевелиться от навалившейся на них тайны. — Я сделал то, что должен был. — тихо подытожил он. — Я думал, на этом всё. Но Том Риддл нашёл сферу и пробудил её… снова. Гермиона, точно заворожённая, смотрела на умолкший портрет. В голове Гарри сложился пазл. Земля. Огонь. Вода. Воздух. Он должен подчинить себе все четыре стихии, чтобы победить не просто Тома, а то, что он достал из-под земли, так хорошо спрятанное Оминисом. Он бросает изучающий взгляд на Гермиону. Она тоже как-то связана со всем этим. С Томом. Её видения. Её палочка — двойник палочки Тома. Это всё не может быть совпадением. Во взгляде Гарри вдруг появляется что-то новое. Недоверие? Страх? И тут тишину режет чужой голос: — Довольно. Бархатный, гладкий. Ложащийся на стены, как тень. Из глубины поместья, от массивной арочной двери слышится размеренный стук ботинок. Нарочито медленно, и оттого особенно пугающе. Он идёт как человек, который никуда не спешит. Потому что знает — никто не убежит от него. Свет едва цепляется за его силуэт и тут же поглощается тьмой, сгустившейся за его спиной. Том Риддл выходит из-за колонны и опирается плечом на неё. Ужасающе спокойно.