Часть 3

Глава 3. Семейный ужин Стук в дверь раздался ровно в тот момент, когда солнце коснулось горизонта, окрашивая небо над Новым Орлеаном в густые оттенки пурпура и расплавленного золота. Ная стояла у окна, наблюдая за тем, как город внизу зажигает первые вечерние огни, и даже не обернулась на звук. Она знала, что это не Клаус — тот не утруждал себя стуком. Он просто входил, когда ему вздумается, заполняя пространство своим присутствием, как хищник заполняет клетку с добычей. — Войдите, — бросила она, ожидая увидеть очередную бессловесную служанку. Дверь отворилась, и на пороге возник мужчина. Он был высок, широкоплеч, одет с той безупречной элегантностью, которая не терпит суеты и не прощает небрежности. Тёмно-серый костюм сидел как влитой, белая рубашка была застёгнута на все пуговицы, кроме верхней, и в этом жесте не чувствовалось расслабленности — только сдержанная, контролируемая угроза. Лицо его казалось высеченным из мрамора рукой мастера, который знал толк в красоте, но не вложил в свою работу ни капли тепла: резкие скулы, твёрдая линия челюсти, холодные карие глаза, смотревшие на неё с вежливым, но ощутимым отчуждением. Ная не знала его лично, но узнала мгновенно. Элайджа Майклсон. Первородный вампир, старший брат Клауса, тот самый, о ком в Новом Орлеане говорили шёпотом — не потому, что он внушал ужас, как Клаус, а потому, что он внушал... трепет. Он был другим. Более сдержанным. Более непредсказуемым в своей предсказуемости. Если Клаус мог вспыхнуть и разорвать глотку в приступе ярости, то Элайджа, поговаривали, убьёт тебя с той же вежливой улыбкой, с какой предложил бы чаю. — Прошу прощения за вторжение, — произнёс он, и голос его оказался именно таким, каким она его себе представляла: низкий, ровный, обволакивающий, как дорогой виски. — Мой брат просил передать, что ужин будет подан через полчаса. Он ожидает тебя в столовой. Ная медленно повернулась к нему лицом, прислонившись плечом к оконной раме. Она не стала изображать любезность — не видела в этом смысла. — Ожидает? — переспросила она, вкладывая в это слово всю порцию сарказма, на которую была способна. — Как трогательно. А если я откажусь? Элайджа чуть склонил голову, разглядывая её так, как энтомолог разглядывает редкое насекомое, попавшее в его коллекцию. — Тогда он придёт за тобой лично, — ответил он без тени угрозы, просто констатируя факт. — И, полагаю, этот вариант понравится тебе ещё меньше. Она хмыкнула, отворачиваясь обратно к окну. — Ты всегда выполняешь поручения брата, как послушный пёс? Тишина. Долгая, густая, как патока. Ная уже решила, что перегнула палку и сейчас дорого заплатит за свой острый язык, но Элайджа не взорвался. Вместо этого он издал звук, который можно было бы принять за смешок, если бы он принадлежал кому-то менее сдержанному. — Я выполняю поручения брата, когда считаю их разумными, — сказал он, и в его голосе проскользнула едва заметная тень иронии. — А ещё я стараюсь предотвратить катастрофы. Прямо сейчас ты стоишь на пороге одной из них. Поверь, ужин — меньшее из зол. — Что ж, — Ная оттолкнулась от окна и направилась к двери, — тогда не будем заставлять твоего брата ждать. Не хочу, чтобы он решил, будто я его боюсь. Она прошла мимо Элайджи, почти коснувшись плечом его рукава, и на мгновение их взгляды встретились. В его глазах она увидела нечто неожиданное: не угрозу, не холод, а странную, едва заметную искру интереса. Словно он только что пересмотрел свою оценку и повысил её на несколько пунктов. — Я провожу тебя, — сказал он, и это прозвучало не как предложение, а как утверждение. Столовая особняка Майклсонов была огромной. Нет — она была колоссальной, подавляющей, вызывающей трепет одним своим существованием. Ная переступила порог и на секунду забыла, как дышать. Высоченные потолки, украшенные лепниной, терялись в полумраке. Хрустальная люстра размером с неплохую карету свисала над центром длиннющего дубового стола, разбрасывая по стенам сотни радужных бликов. Свечи в массивных серебряных канделябрах горели ровным, спокойным пламенем, и их мягкий свет отражался в фарфоре, хрустале и начищенном до блеска серебре. Каждая деталь кричала о старом богатстве — том, что копилось веками, передавалось по наследству, пропитывалось кровью и временем. Клаус уже сидел во главе стола. Он был расслаблен — по-королевски, по-хозяйски, откинувшись на спинку резного кресла с бокалом красного вина в руке. Тёмная рубашка с расстёгнутым воротом открывала ключицы, в свете свечей его глаза казались почти чёрными, а на губах играла та самая ухмылка — ленивая, чуть кривоватая, полная скрытой угрозы и неприкрытого превосходства. Рядом с ним, по правую руку, сидела женщина. Ная узнала её так же мгновенно, как и Элайджу. Ребекка Майклсон. Длинные светлые волосы, уложенные в небрежные, но явно продуманные локоны, спадали на обнажённые плечи. Голубые глаза — яркие, холодные, как арктический лёд, — оглядели Наю с головы до ног с откровенной, даже демонстративной бесцеремонностью. На губах, тронутых помадой оттенка спелой вишни, змеилась усмешка — не такая хищная, как у Клауса, но куда более ядовитая. — А вот и она, — протянул Клаус, отсалютовав ей бокалом. — Позволь представить: моя сестра Ребекка. Моего брата Элайджу ты, полагаю, уже имела удовольствие встретить. Присаживайся. Чувствуй себя как дома. — Я не дома, — отрезала Ная, но села — туда, куда указал ей Элайджа, отодвинувший для неё стул с той же безупречной, старомодной галантностью. — Дом — понятие растяжимое, — заметил Элайджа, занимая место слева от Клауса. — Со временем привыкаешь. — Я не собираюсь здесь привыкать. — Это мы уже слышали, — фыркнула Ребекка, поднося к губам бокал. — Ты, кажется, собираешься морить себя голодом в знак протеста? Или всё-таки соизволишь отведать ужин, который наш повар готовил битых три часа? Ная взяла бокал, стоявший перед ней, и сделала глоток — вино было густым, терпким, великолепным. Чёрт бы их всех побрал, даже вино у них было идеальным. — Я не объявляла голодовку, — сказала она, ставя бокал на место. — Я просто не вижу смысла улыбаться и делать вид, что всё в порядке. Меня похитили. Меня держат здесь против воли. Вы хотите, чтобы я воскресила вашего брата, хотя я ясно дала понять, что не стану этого делать. По-моему, поводов для светской беседы маловато. — О, ради бога! — Ребекка закатила глаза так выразительно, что это было почти театрально. — Ты говоришь так, будто тебя держат в кандалах и кормят объедками. У тебя отдельная комната, чистая одежда, изысканная еда. Многие люди живут хуже по собственной воле. — Многие люди не обладают даром, за который их могут запереть в золотой клетке и заставить плясать под чужую дудку. — О, так ты у нас особенная? — Ребекка подалась вперёд, и в её глазах вспыхнул опасный, почти азартный огонёк. — Послушай меня, милочка. Ты не первая ведьма, которая сидит за этим столом и считает себя пупом земли. И, поверь моему тысячелетнему опыту, не последняя. Единственное, что отличает тебя от остальных, — это то, что мой брат ещё не вытряс из тебя всё, что ему нужно. — Бекка, — негромко предостерёг Клаус, но Ребекка только отмахнулась. — А я говорила ему, — продолжала она, не сводя глаз с Наи, — что проще было бы вырвать тебе сердце и найти другую ведьму. Менее... проблемную. Но Ник у нас романтик. Ему нравится, когда его пленницы огрызаются. Ная чувствовала, как внутри закипает гнев — горячий, обжигающий, требующий выхода. Она слишком устала, слишком долго сдерживалась, слишком многое потеряла, чтобы теперь сидеть и молча глотать оскорбления от бессмертной стервы с манерами выпускницы пансиона. — Знаешь что, Ребекка? — она отложила вилку и посмотрела блондинке прямо в глаза. — Ты можешь сколько угодно строить из себя королеву, но я вижу тебя насквозь. Ты — просто ещё одна игрушка своего брата, которая боится остаться без его внимания. Поэтому ты сидишь здесь и поливаешь меня грязью — потому что не можешь вынести, что в этом доме появился кто-то интереснее тебя. Тишина, повисшая в столовой, была такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Элайджа замер с бокалом в руке, переводя взгляд с Наи на Ребекку и обратно с выражением человека, наблюдающего за столкновением двух скорых поездов. Клаус... Клаус улыбался — нехорошей, предвкушающей улыбкой, явно наслаждаясь представлением. Ребекка медленно поставила бокал на стол. Её ноздри раздувались, а в глазах зажёгся тот самый опасный вампирский блеск, который предвещал кровопролитие. — Интереснее меня? — её голос стал низким, свистящим шёпотом. — Дорогая моя, ты даже не представляешь, с кем разговариваешь. Я прожила на этом свете больше тысячи лет. Я пережила войны, чуму, предательства и проклятия. А ты... ты — просто очередная смертная букашка, которая думает, что её дар делает её неуязвимой. Но знаешь, что? Твой дар — это не благословение. Это приговор. Потому что пока ты нужна моему брату, ты в безопасности. Но как только ты перестанешь быть полезной... Она не закончила фразу. Вместо этого она провела пальцем по кромке бокала, и звук получился режущим, как лезвие по стеклу. — Довольно, — произнёс Элайджа, и одно это слово, произнесённое его спокойным, ровным голосом, подействовало, как ушат холодной воды. — Мы собрались за этим столом не для того, чтобы обмениваться оскорблениями. — А для чего мы собрались, Элайджа? — Ная перевела взгляд на него. — Объясни мне. Потому что я, честно говоря, не понимаю. Я пленница. Вы — мои тюремщики. Зачем весь этот спектакль с ужином и свечами? Хотите убедить меня, что вы — цивилизованные люди? Что вы не монстры? — Мы не пытаемся убедить тебя в чём-либо, — ответил Элайджа, и в его голосе прозвучала усталость, которая была древнее, чем этот город, чем эта страна, чем, возможно, сама память человечества. — Мы просто... ужинаем. Так принято в нашей семье. Даже когда обстоятельства оставляют желать лучшего. Ная не нашлась, что ответить. В его словах была какая-то простая, обезоруживающая честность, которая сбивала с толку больше, чем любые угрозы. Клаус, наблюдавший за их диалогом с явным интересом, откинулся на спинку кресла и поднял бокал. — Предлагаю тост, — объявил он, и в его голосе зазвучала неприкрытая ирония. — За нашу очаровательную гостью. За её несгибаемый дух. И за то, чтобы она всё-таки передумала — пока моё терпение не лопнуло. Он отпил вина, не сводя с Наи глаз, и в этом взгляде было обещание — не угроза, нет. Что-то более тонкое. Более пугающее. Обещание того, что игра только начинается. Ужин тянулся бесконечно. Блюда сменяли друг друга — изысканные, дорогие, безупречно приготовленные. Суп из тыквы с трюфельным маслом. Филе-миньон с соусом из красного вина. Запечённые овощи, приправленные прованскими травами. Десерт — шоколадный фондан с ванильным мороженым, которое таяло на языке, оставляя сладкое послевкусие. Ная ела — не потому, что хотела, а потому, что отказываться от еды было бы глупо. Ей нужны были силы. Ей нужен был ясный ум. Всё это — каждая калория, каждый глоток воды — было топливом для побега, который она планировала совершить рано или поздно. Разговоры текли мимо неё, как вода — обрывки историй, которыми обменивались Майклсоны с той непринуждённостью, что свойственна только очень старым семьям. Ребекка жаловалась на какого-то вампира, который посмел проявить к ней неуважение в баре. Элайджа что-то говорил о делах во Французском квартале — о напряжённости между фракциями, о ведьмах, которые снова начали собирать советы. Клаус слушал вполуха, время от времени вставляя колкие комментарии, и всё это напоминало Нае странный, сюрреалистический театр — семья чудовищ, обсуждающая бытовые мелочи за ужином, как обычные люди. Она молчала. Не потому, что боялась открыть рот, а потому, что каждое слово, сказанное за этим столом, могло быть использовано против неё. Но молчание давалось ей тяжело. Слишком много мыслей роилось в голове. Слишком много вопросов, на которые она пока не находила ответов. Когда с десертом было покончено, а кофе допит до последней капли, Клаус поднялся из-за стола. — Что ж, — произнёс он, одёргивая манжеты, — вечер был... познавательным. Элайджа, будь добр, проводи нашу гостью в её комнату. А мы с Ребеккой, — он бросил на сестру многозначительный взгляд, — должны обсудить кое-какие семейные вопросы. Ребекка закатила глаза, но поднялась без возражений, бросив на Наю последний, уничижительный взгляд. — Увидимся, ведьма, — сказала она на прощание, и в её голосе было обещание — не угрозы, нет. Скорее, предупреждения. Когда они остались вдвоём в коридоре, Ная вдруг поняла, что напряжение, державшее её всё это время, немного отпустило. Элайджа шёл рядом молча, не пытаясь заполнить тишину ненужными словами, и в этом молчании было что-то почти успокаивающее. У дверей её комнаты он остановился. — Ты хорошо держалась, — сказал он негромко. — Ребекка... она бывает резка. Но она не злая. Просто устала. — От чего? — спросила Ная, хотя не собиралась вступать в разговор. Элайджа помедлил, подбирая слова. — От жизни, которая никогда не становится легче. От семьи, которая никогда не становится проще. От брата, который... — он осёкся и покачал головой. — Впрочем, это не моя история, чтобы её рассказывать. Спокойной ночи. Он кивнул — коротко, но почти тепло — и исчез в темноте коридора. Ная закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле. Весь этот вечер был как прогулка по минному полю — каждый шаг грозил взрывом, каждое слово могло стать последним. Но она выжила. И она кое-что поняла. Майклсоны не были единым фронтом. Клаус — да, он был опасен и целеустремлён. Ребекка — язвительная и вспыльчивая, но в её злости сквозила какая-то застарелая боль. Элайджа — холодный и сдержанный, но... в нём было что-то ещё. Что-то похожее на человечность, которую его брат, казалось, утратил много веков назад. Это была слабость. И Ная собиралась её использовать. Она отошла от двери и направилась к окну. Город внизу мерцал огнями, жил своей шумной, беспечной жизнью, не подозревая о том, что происходило за стенами особняка Майклсонов. Где-то там, за горизонтом, была свобода. И однажды она до неё доберётся.

***

Поздно ночью, когда особняк затих и даже свечи в коридорах погасли, Ная всё ещё не спала. Она стояла у окна, глядя на луну, и прокручивала в голове события этого вечера. Перепалка с Ребеккой. Взгляд Элайджи. Слова Клауса о брате — те, что он сказал ей на террасе, пока остальные ещё не вышли из столовой: «Кол был сложным. Раздражающим. Но он был моим братом. Я не смог защитить его. И этот груз никуда не девается». Она помнила, как дрогнул его голос — едва заметно, на долю секунды. Но она заметила. И теперь эта картина стояла у неё перед глазами: Клаус Майклсон, чудовище с тысячелетним стажем, говорил о мёртвом брате с такой болью, будто это случилось вчера. «Не смей ему сочувствовать, — мысленно приказала она себе. — Он манипулятор. Он играет на твоих чувствах. Он хочет, чтобы ты размякла и согласилась». Но червь сомнения уже поселился внутри, и вытравить его было не так-то просто. Потому что если Клаус Майклсон действительно способен на такую глубокую, незаживающую скорбь, значит, он не просто монстр. Значит, в нём есть что-то ещё. И понять, что именно, было для Наи сейчас самым опасным искушением из всех.

Продолжение следует...