Экстра. Песня о любви и ненависти

Много лет назад. Было возмутительно светло, когда в дверь хижины раздался стук. Хагаррэ открыла, даже не пытаясь скрыть раздражение. Холодный воздух ворвался внутрь. Бледное зимнее солнце клонилось к закату, но свет все равно резанул по глазам. Обнаружившийся на пороге деревенский мальчишка икнул. От него пахнуло резким испугом. — А… а где?.. — Целительница Акира уехала в город по делам, — перебила мальчишку Хагаррэ. — А… — Я за нее. Снова испуг, недоверие. Хагаррэ сравнила выражение лица мальчишки с его запахом. Она все еще не привыкла к свету и тому, как выражаются эмоции низших на их лицах. Как и различать сами лица. — Там… там заболел… Да что ты говоришь, а она думала, к ней на чаек заглянули. — Кто? Чем? — Э-э… О земля и первородная бездна, можно он либо соберет свои невыросшие яйца в кулак, либо прозаикается до захода солнца, а там, может, больной как-нибудь сам выздоровеет или отойдет в Хакабаку. — Горяча у него, — наконец родил мальчишка. — Перхает и сопли. Простуда, грит. Так горячка или простуда? Ох, ладно, сама разберется. — У кого? — А? — Простуда у кого, спрашиваю, — раздраженно уточнила Хагаррэ. — У энтого… в плаще таком ходил. Неделю назад пришел. Как кузнец наш, дядька Кацу, помер, так и пришел. Похороны ево делал, дядька вроде как завещал так. В доме еще ево остановился. А. Хагаррэ видела его мельком, когда ходила собирать подснежные травы. Чужак, кому внезапно доверил свои похороны старый кузнец, переполошил всю деревню, а Акира до отъезда надоедала Хагаррэ сплетнями. — Папка говорит, дух его проклял, — чуть осмелел мальчишка. — А то пришел, лез… — Рада за него, — буркнула Хагаррэ, не уточняя, за кого. — А чего он сам не пришел? — Плохо ему. С простудой мог бы и доковылять. Ноги же не оторвало. Люди… — Ясно. Жди тут. — А вы куда?! Хагаррэ мысленно досчитала с десяти до одного. — За травами. Я как, по-твоему, лечить должна? Целительным пинком под зад? Мальчишка что-то забормотал, но Хагаррэ уже задвинула дверь. Подумала. Открыла, затащила слабое, легко заболевающее существо внутрь и закрыла обратно. Человечье лекарство от простуды готовилось легко. Почти не отличалось от Багнарекского. Только некоторые травы здесь заменялись другими, потому что на родине они не росли. Несмотря на это, Хагаррэ собирала нужные ингредиенты медленно. Солнце бы, конечно, не успело зайти, но она все равно пыталась сократить время до наступления ночи. В темноте она ощущала себя уютнее, а открытые, продуваемые пронзительным ветром пространства становились не такими ощутимыми. Была бы ее воля, она бы не находила выход из Подземной Империи, ведущий на поверхность. Осталась бы в родных темных туннелях, в толще земли, среди полумрака, к которому привыкли ее глаза. Не пришла бы в человеческое поселение и не терпела бы присутствие человеческой целительницы в надежде, что она знает другие лекарства и способы заживлять раны. Но Багнарек не любил полукровок. Сейчас он переживал всплеск ненависти ко всему человеческому, и лишь вопрос времени, когда в дом Хагаррэ бы пришли. Она подождет, когда все утихнет, и вернется. Вместе со знаниями, которые будут нужны ее народу. Хотят не хотят, они примут ее обратно. Потому что другого дома не было. *** Нужный дом, как назло, стоял на другом конце деревни. К счастью, мальчишка сокращал путь через узкие переулки, и Хагаррэ не так сильно чувствовала слишком огромное пространство людского мира. Она старалась идти с непроницаемым выражением лица и твердой походкой — еще не хватало показывать слабость низшим формам жизни. Днем выпал снег. Ее ступни оставляли в смеси его и дорожной грязи гораздо более глубокие следы, чем ноги мальчишки. Мальчишка, осмелев, о чем-то болтал, но она его не слушала. Человеческий ребенок зябко кутался в слои одежды, старой и потрепанной, Хагаррэ же, одетой примерно в то же самое, было… нормально. Хоть какой-то подарок в виде выносливости ей достался от существа, делившего с ней кровь и родство. Нужный дом покосился. Окна выглядели запыленными, огород зарастал сорняками. Жена кузнеца умерла раньше, детей у них не было, а старик не мог нормально присматривать за жилищем. Калитка оказалась открыта. Хагаррэ шугнула мальчишку. Замолчав на полуслове, он убежал, взрывая тощими ногами снег. Хагаррэ подошла к дверям и постучала. Почти сразу за ней раздались шаги. Медленные, шаркающие. Дверь отъехала вбок. Чужак так и остался в белом балахоне с капюшоном, скрывающим все. Вместо человеческого лица Хагаррэ увидела железную маску паука. Кровь вскипела. Стоило огромных усилий сохранить самообладание. Хагаррэ знала, как погиб тот, который как бы ее отец. Знала, какая предательница-воительница в этом виновата. И знала, что у этой воительницы, паучихи, был сын, такой же полукровка, как сама Хагаррэ. Она никогда его не видела и, честно говоря, думала, что он давно умер от старости. Но слышала сказки про человека в паучьей маске, появляющегося и исчезающего, ускользающего от всех любопытных, а слишком любопытные и/или злые обнаруживали себя побитыми и замотанными паутиной. Даже пару раз видела рисунки с ним. Теперь она вспомнила, что и Акира что-то болтала про маску, а Хагаррэ не слушала. И зря. Какого-то хрена сын отступницы или тот, кто выдает его за себя, оказался в ее деревне, и она пришла лечить его. Узнал бы так называемый отец — отказался бы от нее третий раз. Второй — после прихода в человеческую деревню. — Добрый вечер? — с вежливой вопросительной интонацией поинтересовался предполагаемый полукровка-паук. Вопрос прозвучал хрипло, и за ним последовал резкий кашель. Хагаррэ запоздало различила идущий от пациента жар и запах болезни. Интересно, чувствует ли он от нее запах потрясения? — Целительница Акира отъехала в город по делам, я ее ученица и временно замещаю, — повторила Хагаррэ, старательно контролируя голос. — Ох ты ж, тот мальчик мне ничего такого не говорил. Какой молодой голос. Странно. Или наоборот, ничего странного. Ведь Хагаррэ тоже выглядит молодо. — Слишком многого от него требуете, скажите спасибо, что парень дорогу на полпути не забыл. Вы пустите меня внутрь или хотите тут окончательно простудиться? — Простите. — По голосу Хагаррэ лучше определяла людские эмоции и сейчас поняла, что полупаук смутился. — Проходите, отогревайтесь. Но, похоже, вы прирожденная целительница. Хагаррэ зашла внутрь. — Почему? — Вы наверняка замерзли, пока шли, но в первую очередь подумали обо мне. Хагаррэ неопределенно угукнула. На самом деле, ей стало приятно. И неловко от того, что приятно. Она буркнула: — Ложитесь. Я пока сделаю лекарство. — Я могу обращаться на «ты»? — Пока ты не мешаешь мне работать, можешь хоть на голове стоять, — машинально перешла на то же обращение Хагаррэ. И тут же предупредила: — Про голову я пошутила. Лежать. Он рассмеялся — тихий всплеск выдыхаемого воздуха. И снова закашлялся. Развел в невинном жесте руки в ответ на грозный взгляд Хагаррэ, закрыл дверь  и поковылял в комнату. Одна его рука была человеческой. Вторую скрывала перчатка. Пока все сходилось. В единственной комнате, согретой напольным очагом, он без помощи Хагаррэ улегся на футон. Пламя уютно потрескивало. Хагаррэ привычно потянулась пощупать лоб и осеклась. — А маску ты не можешь снять? — Я работаю над этим, — уклончиво ответил паук. — Но сейчас не могу. Прости. Но если ты хочешь измерить температуру… — Да и так понятно, в принципе, — перебила Хагаррэ. Когда ты большую часть жизни живешь в полутемных туннелях и не особо дружишь со зрением, у тебя развиваются другие органы чувств. Слух и обоняние, например. А если ты очень долго живешь, то можешь научиться различать по запаху болезни. Не все, конечно. Но самые простые — легко. А еще Хагаррэ различала запах Багнарека и людей. И ее пациент пах смесью этих запахов. Итак, как минимум он полукровка. — У тебя самая обычная простуда, — резюмировала Хагррэ. — Можно было даже меня не звать, если у тебя есть кто-то, кто может тебе вскипятить воды, налить ее в таз для ног и заварить травяной настой. Вообще-то все это сделать можно и самому. Люди… и слишком человечные полукровки… — У меня… — От паука пахнуло грустью. — Нет, здесь я знал лишь Кацу. Ну да, логично. — Откуда знал? — Он был моим другом. Давним другом… Печаль и сожаление. И все продолжало сходиться. — Соболезную. А мальчишка тогда откуда, которого ты ко мне отправил? — К счастью, случайно оказался поблизости. Как ты определила, что у меня обычная простуда? — Врачебная тайна, — спокойно ответила Хагаррэ. Она и не врала. Тайна. — Хм, — отчетливо произнес паук. Когда Хагаррэ выходила из комнаты, ей казалось, что ее тяжелые ступни ударяют о пол громче, чем обычно. Отвар она готовила на очаге в другой комнате. Вскипятила в чайнике воду, опустила туда сушеные травы и ягоды, дала настояться. Ничего сложного. Из дома не успел выветриться запах предыдущего владельца, но запах чужака успел к нему примешаться. Деревянный пол протерт, татами в другой комнате, открытой, которую Хагаррэ видела из своего положения — выметены. До окон паук, видимо, не успел добраться. В воздухе витал еле ощутимый сладковатый след разложения. Но это не страшно. Всего лишь запах, и густой травянистый аромат отвара его перебил. Когда Хагаррэ принесла отвар, паук так и лежал возле очага, завернувшись в футон. Огонь отблескивал на его маске. Паук поприветствовал Хагаррэ нарочито бодрым: — Все как ты просила, я лежу, госпожа целительница… Пауза в конце как будто предполагала какое-то продолжение, и его почему-то не было. Повисла пауза. Паук едва слышно вздохнул. — Меня зовут Джереми Бразиери. В голове Хагаррэ столкнулись две мысли: «Так звали сына той предательницы? Не помню. Я вообще когда-нибудь это знала?» и «А, вот чего ему от меня надо». — Хагаррэ. Просто Хагаррэ. Пей. Она протянула ему отвар. Джереми приподнялся и осторожно взял кружку. Произошла еще одна пауза. Хагаррэ осознала. — Все в порядке, — опередил ее Джереми. Он выудил откуда-то из складок балахона тростниковую трубочку (готовился, что ли?) и опустил ее в кружку. Хагаррэ следила, как он просовывает другой конец в одну из щелей маски и, судя по всему, ловит ртом. — Снимет симптомы, собьет температуру, укрепит организм, — говорила Хагаррэ, пока по трубочке поднималась и опускалась тень воды. — Пить три раза в день, я оставлю нужное количество смеси. После первого тебе должно полегчать достаточно, чтобы самому суметь все заварить. От кашля и насморка — вот эти пилюли. Сможешь съесть? Джереми оценил размер пилюли, поднеся к щелям в маске. Как этот бедолага вообще питается? — Да, вполне. Я могу?.. — Нет, проглоти ее позже. И в горячей ванне отлежись. Могу подогреть воду, но дальше сам. — Спасибо. Ты прекрасно поешь. Внезапные слова сбили Хагаррэ с мысли. Она мгновенно ощутила необходимость в маске — скрыть прилившую к щекам кровь. Хотя, может, в неверном свете очага и сквозь маску Джереми не заметил. Если только у него не такое же острое обоняние и он не ощутил запах смущения. — Я не пела при тебе, — буркнула она. — Ты пела в другой комнате, пока готовила отвар. Из-за тонких стен так получилось, что я подслушал. Дерьмо Богостражей. Хагаррэ на самом деле часто напевала, когда готовила лекарства. Она так привыкла к этому, что даже не замечала. — Ты напевала старинную мелодию. — В голосе Джереми послышалась… ностальгия? — Я давно не слышал ее. Думал, что она давно забыта. — Я много старинных песен знаю. Слышал про героя, который отправляется в подземный мир, чтобы убить чудовище? — Конечно. — Знал, что раньше это была песня Багнарека? Хагаррэ специально это спросила. Он замер. — Да. Она напряглась, готовая к непринятию и отвращению, но услышала лишь грусть. Значит, действительно… — В ней пелось о герое, который шел на борьбу с могущественным королем насекомых, — продолжал Джереми. — Герой погибает в бою, тяжело раня его. Дома остается его возлюбленная. Она берет в руки его оружие и завершает дело любимого. Все спасены, живут в мире, а сами герои счастливы в Хакабаке. Эта песня исполнялась на традиционном инструменте Багнарека, на… — Эхео, — закончила Хагаррэ. — Люди переделали ее под борьбу с Багнареком, потому что раз дело в подземном мире, с кем еще сражаться. А потом забыли. На самом деле, я рада, что они забыли. Ох как же она сейчас рисковала. И зачем так открываться? Да потому что надоело скрываться. Надоело молчать, когда низшие отпускали свои пренебрежительные шуточки про ее народ и считали его какими-то неразумными насекомыми, копошащимися в грязи. Плевать. В худшем случае она просто убьет его. Она чувствовала, как взгляд Джереми сверлит ее. За маской мимолетно блеснули его глаза. Интересно, а как он выглядит без нее? Вот бы как паук-Багнарек, вдруг подумала Хагаррэ, люди все на одно лицо и вообще они некрасивые. Все какие-то гладкие, как личинки. Сейчас он спросит «кто ты?». Но Джереми спросил: — Почему «просто» Хагаррэ? У тебя нет фамилии? — Я ее лишена. — Могу спросить, почему? Хагаррэ фыркнула. — Потому что родилась. Молчание. А потом Джереми поставил кружку на пол и снял с правой руки перчатку. Свет огня пробежался по фиолетовым пластинам и отразился от черной кожи. Она была права. — Ты дурак? — поинтересовалась Хагаррэ. Он опешил. — Что?.. — А если бы я была человеком? А если бы я сейчас побежала орать на всю деревню, что ты гребаное чудовище багнарекское? — Ты бы не сделала это. Ведь ты сама полукровка, — с полной уверенностью в своей правоте сказал Джереми. Ну ладно, она сама это сказала. Хагаррэ приподняла слои юбок. Пластины на ее багнарекских ногах были голубыми. Кожа — темнее, чем они. Она опять увидела блеск в глазах за маской, когда они расширились. — Мое полное имя — Джереми Идмонарек Нэ Бразиери, — наконец после оглушительного молчания произнес Джереми. — Я сын… — Нефилы Идмонарек Нэ, — закончила Хагаррэ. — Я знаю. Твою мать весь Багнарек знает. — Как предательницу. Хотя она всего лишь полюбила человека. Как и твои родители, верно? Хагаррэ не удержалась от саркастичного смешка. Джереми выпрямился от неожиданности на своем футоне. Она пояснила: — Мой отец из Багнарека изнасиловал мою человеческую мать. Молчание. — А моя мать выкинула меня в яму. Молчание. — А мой отец хотел разбить мою голову о камень, непонятно, что ему помешало. И… да. Молчание. — Я слышал эту историю, — проговорил Джереми. — Ребенок, принадлежащий двум расам, отвергнутый людьми и презираемый отцом. История, написанная ненавистью. Кто твой отец, Хагаррэ? — Генерал-одноударник Дайгорг. Но ты сам это уже понял. Твоя мать убила моего отца. Высшие силы, угадавшие, что сейчас произошло молчание, получили восхитительное ничего. — Ты… ненавидишь мою маму за это? — с тревогой спросил Джереми. — Нет. На самом деле, я даже ей благодарна. Отца я знать не знала до десяти лет, а потом он меня чуть не убил. — Это… ужасная история. Я сочувствую тебе. — Не нужно. Я выжила, а он нет. Значит, у меня как раз все замечательно. Сильный воин не нуждается в сочувствии, даже если он не воин, а врач. И все же на миг Хагаррэ ощутила тепло. Оказывается, это приятно, когда тебя поддерживают. — Спасибо, что не осуждаешь мою маму, — вдруг сказал Джереми. — Я бы не хотел, чтобы отношения наших родителей повлияли на нас. В конце концов, они не мы. Да, а то вдруг дочь униженного «сильнейшего» воина захочет отравить тебя или уже отравила… Ладно. Он не высказал подозрений, она не будет шутить на эту тему. — Не хочу говорить о родителях. — Хорошо. О чем я могу тебя спросить? — Сколько тебе лет? — Кажется, полторы тысячи. А тебе? — Мне тоже. Может, поменьше. На них опять накатило молчание. Не потому, что говорить было не о чем — на языке Хагаррэ роилась куча вопросов. Но она не знала, какой выбрать, а Джереми вдруг обессиленно лег обратно, и вспомнилось, что он вообще-то ее пациент, и надо не вываливать историю своей жизни и душевные терзания, а работать. — Тебе есть что поесть? — спросила Хагаррэ. — Н-нет, — произнес Джереми так, как будто она задала очень сложный вопрос. — Понятно. К куриному бульону как относишься? На этот раз она, похоже, вогнала Джереми в ступор. — Он… есть и нравится некоторым людям, а некоторым не нравится?.. — Значит, ты будешь в части тех, кому он нравится. С ванной, напоминаю, ты сам. От Джереми отчетливо пахнуло эмоцией «Да что происходит?!» — Или ты хочешь, чтобы я оставила тебя одного, чтобы ты окочурился от голода или какого-нибудь осложнения? Бездна темная изначальная, что такого сложного она спрашивает?! — Спасибо, — спустя вечность тяжелейших раздумий тихо донеслось от футона. Ладно, сойдет. Хагаррэ уже выходила из комнаты, когда услышала такое же тихое: — Ты и правда прекрасная целительница. И прекрасна… во всем остальном. Хагаррэ вылетела за перегородку, распространяя ошеломленно-приятную эмоцию «это что сейчас было?!». *** Время спустя она играла на эхео. Хагаррэ любила уходить с инструментом в лес. Она не боялась диких зверей — на них было достаточно топнуть ногой и устроить маленькое землетрясение. Зато над головой смыкались деревья, не пропуская свет и напоминая о родных подземельях, не было людей, но была шелестящая тишина и вкусные лесные запахи. Лесной запах — чуть ли не единственное, за что Хагаррэ нравился верхний мир. Сейчас потеплело. Снег растаял, но под деревьями остались белые островки. Голые черные деревья смыкались над головой. Стояла пасмурная погода, и на опушке было еще темнее. Запах влажной земли — как же Хагаррэ любила запах влажной земли. Прежде чем заиграть, она блаженно зажмурилась и вдохнула его еще раз. Потом тронула сегменты. Эхео походил на четырехлистный цветок. Для каждой руки по сегменту, для четырехруких Багнарек, но Хагаррэ это игнорировала. Инструмент уютной тяжестью оттягивал пояс и шею, на которых был закреплен. Мелодия плыла между древесных стволов. Лиричная грусть переходила в отчаянную решимость. Хагаррэ играла момент, когда вторая героиня песни подбирала оружие жениха. Ей нравилось, как тоска и печаль здесь отбрасывались и превращались в силу, побеждающую зло. С двумя руками, честно говоря, куплет выглядел куцо. Хагаррэ постаралась подстроить мелодию под себя и развить достаточную скорость, чтобы успевать играть на четырех частях эхео, но до идеала было далеко. Она играла и пыталась понять, чего не хватает и как это исправить. Переигрывала, пробуя разные сочетания клавиш, струн и рычагов. И наслаждалась процессом. В какой-то момент под чьей-то ногой хрустнула ветка, и это была не нога Хагаррэ. Хагаррэ подлетела в воздух и развернулась прямо в нем. Джереми предпринял попытку спрятаться за дерево. Даже с учетом его тощего тела выглядело это провально. Хагаррэ подождала, когда он сам это поймет и примет самую беззаботную позу, на какую способен. И только потом поинтересовалась: — Ты какого ляда тут забыл? — Гулял? — невинно предположил Джереми. Хагаррэ застонала: — Да ты бы хоть чуть подольше подумал! Слушай, ты же вроде любишь читать между строк. — Я не «люблю» читать между строк, это мой стиль жизни, — поправил Джереми. — Как ты думаешь, когда я ухожу в лес одна играть на эхео, я что между строк хочу сказать? Маска паука опустилась чуть вниз и в сторону. Джереми смутился. Но когда он поднял голову обратно, прозвучавшие слова стали неожиданностью: — Я ухожу. Эхео стал раза в три тяжелее. — Когда? — спросила Хагаррэ. — Скоро. Я завершил все дела Кацу. Похоронил его. Привел его дом в порядок. Проводил моего друга так, как он того заслуживает. Мне… нужно идти дальше. Хагаррэ ощутила всплеск разочарования. Ей захотелось сказать «ну и катись» и придать направление пинком. — Подожди весну, — почему-то вместо этого сказала она. — Потеплеет, дороги высохнут. А то ты опять простудишься, и никто тебе посреди леса лекарства не принесет. — Ты за меня волнуешься? — ничего не понял и обрадовался этот ушибленный головой паук. — Я волнуюсь, что мои труды пропадут зря. Ты хоть представляешь, сколько я трав и времени на тебя потратила? Умрешь от воспаления легких — и нахрена я все это делала? Хагаррэ казалось, что ее голосом говорит кто-то другой. Ее это злило. Она сердито прижала к себе эхео. Нет бы подождать, когда она закончит играть и вернется домой, надо обязательно настроение испортить. Хагаррэ решила больше не открывать рот, чтобы не наговорить непонятно-злой чепухи. Джереми тоже молчал. Это было очень сосредоточенное, размышляющее молчание. Наверное, если вскрыть ему черепушку, можно увидеть, как лихорадочно бегают и полыхают электрические импульсы. Кажется, что-то такое описывалось в учебнике анатомии. — Я ухожу, — наконец повторил Джереми, как будто она с первого раза не поняла. — И напоследок я хотел… послушать твою игру на эхео. Я очень давно не слышал его звучания, и мне было интересно послушать, и я впервые узнал, что кто-то способен играть на нем двумя руками, и… Если он скажет, что Хагаррэ плохо играет, она его убьет и прикопает вот прям под тем деревом, за которым он пытался спрятаться. — И ты играешь словно… «О нет», — подумала Хагаррэ. — Словно солнечные лучи проливаются ясным утром и сплетаются с песней утренних птиц, поющих о цикле жизни и смерти. Хагаррэ передумала. Пожалуй, она сама прикопается под деревом, предварительно схватив сердечный приступ. Флиртовал Джереми отвратительно. Хагаррэ еле как поняла, что это именно флирт, и то продолжала сомневаться, что это он, а не издевательства. Самая лучшая попытка была та самая «прекрасна во всем остальном», все остальное вызывало у Хагаррэ стремление провалиться сквозь землю. Это были незабываемые ощущения, когда она готовила очередные лекарства, или шла на рынок, или приходила к Джереми домой проверить его состояние — и понимала, что сейчас будет тот самый момент. Джереми подходил, поднимал на нее свою маску, Хагаррэ слышала легкое шипение набираемого воздуха, у нее внутри все замирало, и… Дальше следовала проникновенная, красивая и очень непонятная тарабарщина. В ней обычно фигурировали закаты, рассветы, цветы и оттенки красного. Джереми заливался соловьем, а Хагаррэ испытывала смесь желания снести ему голову и ощущения, что она сейчас сгорит. Но никогда его не останавливала. И если бы его попробовал остановить кто-то другой, она бы придушила эту сволочь. Потому что это его тарабарщина для нее. — Это хорошо или плохо? — решила уточнить Хагаррэ, когда желания убивать и умирать от сердечного приступа взаимно уничтожили друг друга. В следующий миг дерево опять стало очень привлекательным, потому что Джереми ответил: — Это прекрасно. Так. Хорошие новости. Никого убивать не придется. Плохая… После всего этого он все равно уходит. Хагаррэ поправила эхео, хотя в этом не было необходимости. И сказала: — Тогда спой со мной. От Джереми пахнуло изумлением и недоверчивой радостью. Из всех вопросов он задал самый глупый: — Почему? «Потому что хочу так сохранить в памяти все это». — Потому что у тебя красивый голос. Мне кажется, ты хорошо поешь. Голос у него и правда был красивый. Напевный и хорошо поставленный. Когда Джереми начинал на улице рассказывать какую-нибудь историю, обязательно где-то поблизости нарисовывалась стайка детей и слушала, открыв рты. А Хагаррэ хотела их прогнать, потому что сама желала послушать. Лучше бы Джереми флиртовал чтением вслух. — Я с удовольствием спою с тобой. Мелодия плыла между стволов. Их голоса сплетались, как… эти все закатные лучи и птицы, и кто там еще был. Они вдвоем стояли спина к спине, и Джереми действительно красиво пел. Хагаррэ потерялась во времени. Она не чувствовала пальцы, струны и клавиши эхео, ей казалось, песня существует сама по себе. И вдруг подумалось, что плевать, кто ее поет, Багнарек или люди, потому что песня нечто более глубокое и настоящее. Последний звук затих. Хагаррэ опустила руки. И наткнулась одной из них на человеческую руку Джереми. Его пальцы дернулись от неожиданности. Хагаррэ хотела отстраниться, но как будто сама по себе ее ладонь сжала его. Гладкая. И мягкая. А всегда человеческие руки были такими приятными на ощупь? — Пойдем со мной, — тихо попросил Джереми. Внутри Хагаррэ задрожала струна. Сначала легко, недоверчиво, но постепенно разрастаясь легким радостным чувством. — Пойдем, — так же тихо ответила она. Пальцы в ее руке дрогнули и сжались крепче. Пропустили между собой ее. — Тебя ничто не держит здесь, да? — Я узнала от Акиры все, что хотела. Не так уж и много она знала, на самом деле. Я бы и так скоро ушла. Его багнарекская рука была грубее на ощупь, с твердыми краями пластин на фалангах. Эстетически Хагаррэ нравилась эта, но она поймала себя на мысли, что ощущать ей хочется человеческую. Они по-прежнему стояли спинами к друг другу. Хотелось повернуться. Хотелось сделать кое-что, что окончательно бы закрепило решимость Хагаррэ. Но этого нельзя было сделать физически. — Жаль, что на тебе маска. — Почему? Да что за привычка задавать глупые вопросы. С нарочитой грубоватостью Хагаррэ буркнула: — Между строк прочти. …Спустя время, в одну из ночей, она позволила ему увести ее намного дальше. И, пока они лежали в объятиях друг друга, расслабленные и счастливые, он предложил ей руку и сердце. Хагаррэ помнила, как сонно пробормотала, что согласна только на весь комплект рук, потому что они сегодня очень хорошо дополняли друг друга, да и вдруг ей все-таки понадобится партнер для эхео. И, засыпая, она чувствовала себя так, будто вернулась домой. …А еще спустя время все кончилось. Это была не первая их ссора, но она стала последней. Как-то одновременно, опять разозлившись из-за одной и той же темы, в тысячный раз перебрав аргументы, в тысяча первый раз наткнувшись с обеих сторон на глухую стену непонимания, они поняли — это конец. В небе бушевала первая весенняя гроза. Дождь еще не пошел, но ветер от души гнул верхушки деревьев, трепал молодые листья. Он трепал плащ Джереми, когда тот удалялся от их с Хагаррэ дома. И, раздираемая болью, яростью и разочарованием, желая напоследок тоже причинить побольше боли, Хагаррэ выкрикнула ему вслед, что только рада случившемуся выкидышу. Вспышка молнии высветила застывшую спину в белом плаще. Молния не попала в Джереми, но выглядело так, будто наоборот. Когда он двинулся вперед, казалось, что сейчас его ноги подломятся. Он не сказал ни слова и не обернулся. Дождь скрыл его. На утро Хагаррэ покинула дом и вернулась в подземелья.