Том 4. Грезы. Глава 10

Золотые прутья мелькали лишь на мгновение. Только успевали отпечататься на сетчатке. Но они появлялись постоянно, стоило Джереми резко обернуться. В любую сторону. Золотой блеск — и мир закрывает его. Не убедить себя, что это лишь игра воображения. И даже если попытаться игнорировать прутья, как забыть тот факт, что у его сына нет имени? Казалось, что он выпал из ТАРДИС и только что ударился о землю. — Джереми, — раздался за спиной тихий взволнованный голос. За несколько минут у Джереми уже выработался страх поворотов. Или вновь вступила в дело защитная магия, внушающая это чувство. А может… не хотел видеть настоящую сущность друга. — Героджим… — лишь произнес он. Неожиданно спокойно. Голос всегда получалось контролировать лучше, чем лицо. Голосом Джереми учился передавать и скрывать эмоции две тысячи лет, а про закрытое маской лицо забыл. — Как ты? Джереми захотелось рассмеяться. Чувства раскачивало, как канатоходца на ветру и плохо закрепленной веревке. Вот-вот сорвутся. «Возьми себя в руки», — привычно приказал он себе. Усилием воли схватил веревку и натянул. — Со мной все хорошо. Не волнуйся. Он услышал вздох. Обычный тихий вздох Героджима, когда друг ощущал фальшь в словах Джереми, но был слишком деликатен, чтобы настаивать на честном ответе. Этот шелест воздуха был так естественен и привычен, что опять захотелось забыть об иллюзорности мира. Джереми повернулся. Медленно. Героджим смотрел на него грустно… и с пониманием. — Я… видел, как ты обернулся. Едва достигнутый хрупкий баланс чувств задрожал. Замерев, Джереми осмыслял слова Героджима и стоящий за ними подтекст. Мысли вернулись ко вчера и подсветили одно воспоминание. — Все здесь должно было мешать мне понять, что это за мир. Все отталкивало меня от Руби и ее слов. Но ты… ты сказал, что она пришла. Привел меня к ней. — Мне снится сон, где ты попал в беду, и нужно помочь тебе выбраться, — подтвердил Героджим. — Так ты… и есть настоящий. Джереми присмотрелся. Настоящий Героджим ничем не отличался от привычного. Но раз нет разницы… — Скажи. У меня есть сын? Я знаю его имя? Горечь и печаль, заволокшие взгляд Героджима, сказали все яснее слов. Джереми показалось, что его опять вытолкнули из ТАРДИС на большой высоте. Очень большой. Такой, где нет воздуха. — Но есть король Гира, — добавил Героджим. — Доктор, Хагаррэ. И я. — Ты не назвал мою маму. Опять молчание Героджима лишило воздуха. Нет. Он не мог в это поверить. Джереми малодушно захотел отвернуться и приказать оставить его. Зачем просыпаться, если!.. — Нельзя все время пребывать в грезах, — произнес Героджим. Почему-то эта фраза была знакома. — Однажды ты так сказал. Тогда ты принял тяжелое решение и выставил себя злодеем, потому что так требовали обстоятельства. Своей жертвой ты спас репутацию королей и отношения между странами. Тогда мы еще раз поняли, что никогда не будет легко. «Но почему нельзя хотеть, чтобы было легко?» Тоже малодушная, отчаянная мысль, но как настойчиво она застучала. — Но ведь я могу. — Джереми почти улыбнулся. — Могу пребывать в грезах вечно. К тому же откуда мне знать, не лжешь ли ты мне. И Руби, и Донна. Героджим дернулся, точно Джереми вытащил меч и направил на него. Неверие и ранимость в его взгляде вдруг покрылись жесткостью и… Злостью. — Ты бросишь свое настоящее королевство, настоящих друзей ради иллюзий? Настал черед Джереми дернуться. — Я знаю твою боль, я разделяю ее. Но твоя мама давно мертва, — твердо продолжал Героджим. — Твой сын отсюда никогда не существовал. И ты давно не цепляешься за их призраки. Тем более не заменяешь ими реальных людей. Джереми вспомнил голос той Доктор, которая была настоящей. Представил, что испытала бы она, если бы он вдруг погрузился в вечный сон. Представил… каково бы было ему самому. Вспомнил золотые прутья. Как пощечина и холодная вода вместе. — Иногда я думаю, что будет, если по-настоящему разозлить тебя, и мне становится страшно, — признался Джереми. — Один раз по-настоящему разозлил. — В какой? — Когда вы с королями решили в одиночку задержать Дагдэда, ничего не сказали нам и обманом почти посадили в космический корабль. Я был очень зол. Хотел ударить тебя на поле боя, но промахнулся. Джереми закрыл распахнутый рот. Он вообще-то всегда думал, что Героджим целился именно во врагов, а сам Джереми просто случайно рядом оказался… Что это за воспоминания? Они… из реальности?.. — Папа! Ты все пропустил! Мальчик без имени врезался ему в бок и затараторил: — Я всех привез в библиотеку! Она такая большая! Там все есть! И тени совсем не страшные и тоже любят книги! А потом Доктор возила нас смотреть на космос! Там так красиво! Звезды так близко! А еще мы катались на звездном ките! — Хотели взять тебя с собой, но тебе больше нравилось вертеться вокруг своей оси, мы решили тебе не мешать, — добавила Доктор. — Что это было? Если новый танец, то даже не зови на него меня. Мода, конечно, интересная штука, но иногда просто меня убивает. — Доктор, расскажи, как мы смотрели на солнце вблизи, расскажи, расскажи! Папа, не бойся, мы тебя возьмем в следующий раз! И тебя, Героджим! Мальчик от избытка чувств подпрыгивал и крутился на месте. Доктор наперебой с ним рассказывала, как они договаривались с тенями. Хагаррэ сдержанно отозвалась о приключении, но ее глаза сияли. Мама умиленно смотрела на мальчика, а Гира улыбался ему. Среди них стояла полупрозрачная Василиса. Она послала Джереми грустную улыбку. Ее губы шевельнулись, но, едва Джереми шагнул к ней, как Василиса испарилась. *** Волны темноты омывали прохладой. Текли мимо открытых глаз. Джереми лежал на боку, и рядом мерно поднимался и опускался от дыхания бок Доктора. Она лежала спиной. Ее ночная рубашка немного задралась, полоска кожи белела в лунном свете, и обрисованные луной же очертания, казалось, просили остаться. Где-то он читал — или кто-то рассказал ему?.. — что сон о ночи с богиней — к смерти. Можно ли считать древнюю, заточенную в теле Повелительницы Времени, богиней? Можно ли назвать смертью пробуждение? Может ли умереть то, что не существует?.. Он ощутил, что не один в своем разуме. Как сон предыдущей ночью, но теперь он не спал. Тихий вздох — такой знакомый. — Доктор, — позвал Джереми внутрь себя — и наружу. — Джереми. Тоже не можешь решиться? — Здесь… живы те, кого я потерял. Мама. Наш… наш с Хагаррэ неродившийся ребенок. Он такой, каким я его представлял тогда, давно. — То же самое. Галактика Тюльпан живет и сияет. Лиоса и Валгил познакомились с тобой и забрасывают просьбами рассказать истории. Гира носится с местными детьми и учит их сражаться палками. Ты невероятно доволен, у тебя улыбка до ушей. Буквально. У меня ощущение, что я вообразила ее еще более широкой. — Мне жаль. — Это моя фраза, нелюбитель плагиата. Во-первых. Во-вторых — нужна не жалость. В этих грезах все так легко. Ты получаешь то, что хочешь. Любой негатив давится на корню. Прекрасный эскапизм. Я понимаю, почему люди не хотят выбираться из него, даже понимая, что все это ненастоящее. Любая мечта слаще, чем реальность. Она идеальна, а в реальности тысяча неучтенных факторов, которые портят мечту и путь к ней. Мне повезло, что я не ищу идеалов и не люблю, когда все легко. И когда сложность подкручивается благодаря моему желанию. И повезло, что я в бешенстве от того, что этих людей грезами взяли в заложники. Что там, в реальности, плачут настоящие дети. — Все упирается в настоящих людей. В связи. — И в комплекс героя, конечно же. Как это просто спать и получать удовольствие, там злодей не повержен. Джереми улыбнулся. — Спасибо. Теперь я знаю, чего лишился. Она поняла, о чем он. — И я. Ты в моем мире, конечно, по-прежнему междустрочный и кактотаковый, а Гира злокоролевский и ржет очень громко, но всего как-то недостаточно. Вы делаете только то, чего я хочу, ровно столько, сколько надо мне. Первое время мне очень нравилось, но потом… поняла, что это не вы. Ты из моего мира не уберег бы меня от сомнительных решений. — Пока ты не заговорила со мной, я не чувствовал разницы. Но теперь… Я не знаю, как описать. Ты — это ты. Она — твоя хорошая имитация. Более удобная. Более предсказуемая. Как и Гира, как и Хагаррэ. Вы не такие. — Тогда идем, настоящий неудобный Джереми. — Идем. Доктор из этого мира все так же мерно дышала во сне. Захотелось на прощание коснуться ее волос… но Джереми знал: захочется вдохнуть запах, а потом зарыться в них, а потом разбудить Доктора и попросить не выпускать его никуда этой ночью, и другие, и всю жизнь. Поэтому он выпрямился, не давая сомнениям одолеть себя. Тихо миновал спящего сына, опять пробравшегося к ним ночью… Зачем он сделал это, только что стало тяжелее решиться, но, может, так будет еще легче оборвать сон… «Спасибо, что ты был со мной. И тебе, мама. Ненадолго, но с вами было так хорошо». Мягкий толстый ворс приглушил момент, когда ступни коснулись пола. Кровать не скрипнула. Джереми выпрямился. Десидерий ждал. Он сидел у потухшего камина, забрался с ногами на кресло. При приближении Джереми он так же аккуратно спустил ноги на пол и встал. Он держался за подлокотник. Внезапно Джереми осознал, насколько же этот малыш… малыш. Ему же самое большое — год. Маленький бог желаний посматривал выжидательно и робко. Как обычно дети смотрят на незнакомых взрослых. Джереми присел на колени, чтобы их лица оказались вровень. — Когда я загадаю желание, прижмись ко мне. Так… не будет страшно. — Я не буду плакать. Кит грустит, когда дети плачут. Он говорил как более подросший ребенок, со слишком чистой речью, но с еще явными детскими интонациями. — Ты знаешь Кита? — Я сказал ему, что дети плачут, и он сказал, что придут его друзья и никто не будет плакать. — Вот как… Ты правда бог? — не сдержал любопытства Джереми. — Я исполняю желания, — похвастался Десидерий. — Но сейчас только маленькие. Большие трудно. — Как мне?.. Десидерий показал на свой лоб. — Поцелуй сюда. Потом пожелай. Джереми закрыл глаза. Он нырял глубоко-глубоко, в непроглядную бездну, где невидимые острые камни раздирают упавшее тело, где нет никого, и даже мир кончается там… Лоб Десидерия был теплым и мягким, как обычный лобик ребенка. И Джереми пожелал. Это присутствие он ощутил лопатками. Давлением на спину. Смещенным центром тяжести. Фантомными болями в конечностях, которые никогда не принадлежали ему. Поворачиваться было чуть ли не страшнее, чем чтобы узнать правду об этом мире. Силуэт, неотличимый от собственного, расправил паучьи лапы. — Интересно. Значит, именно я твой главный кошмар? Как этот голос был похож на его. И как был полон незнакомой жути. — Весь твой мир — мой кошмар, — ответил Джереми. Его темный двойник приподнял голову, всматриваясь куда-то за пределы зрения. — Хороший мир. И даже Гира тут есть. Жаль, что не мой, а твой. — Я прошу только об одном. — Джереми прижимал к себе Десидерия и не давал ему повернуть голову. — Пусть они не страдают. В улыбке двойника не было сожаления, злорадства или веселья, только обыденная, застарелая жестокость: — Нет. Они будут. Это ведь должен быть кошмар. Он отличается от мечты тем, что все происходит не так, как ты хочешь. А что, если Джереми ошибся?! Если этот мир все-таки реальность?! — Смотри, малыш. Он двигался плавно, но у кровати оказался мгновенно. Все это время Доктор и сын спали. Не слышали разговоров и шагов. Мир откликнулся на желание, чтобы они не страдали. Но теперь Джереми отчаянно хотел, чтобы они проснулись. И Доктор проснулась. Подняла голову быстро и настороженно. Она расслабилась от прикосновения темной версии и тут же напряглась опять. Хотела повернуться, вот только он действовал быстрее. Крика не было. Только золотистый блеск регенерационной энергии. И он потух, когда темная версия снова пронзила лапами еще живое тело Доктора. Джереми хотел двинуться, но, как и свойственно кошмарам, не мог. Он боялся, что кто-то из его близких придет — и в спальню ворвались Хагаррэ с Гирой. Хагаррэ темный двойник дал себя увидеть. А затем мелькнули паучьи лапы, и Хагаррэ упала. Живая. Только без ног. Потоки крови были жидкой непроглядной тьмой. Гира кинулся на него, и он увернулся. Даже сквозь темноту Джереми увидел, как вспыхнул его взгляд. С Гирой двойник сражался с жадным, почти одержимым удовольствием. Играл, путая обманными маневрами; дразнил, делая вид, что вот-вот пропустит удар, и уворачиваясь в последний момент. Наносил раны так, что Гира в пылу боя не замечал. И, когда тот упал от потери крови, двойник медленно, с наслаждением пронзил его сердце. Мама ворвалась свирепым торнадо, состоящим из паутины, боевых пируэтов и кинжально-точных ударов. Впервые на лице темного двойника мелькнуло беспокойство, пока она теснила его, крича: «Очнись!». Очень быстро она повалила его. Замерла со своей версией Ядомикс-пушки, направленной ему в грудь. И тогда он шепнул: «Мама…». Она обняла его, и он обнял ее — руками и лапами. И Джереми не мог предупредить ее. Когти на их концах вонзились в ее спину, и глубже, и насквозь, и, чтобы наверняка, он разорвал ее тело на части. А потом повернулся к забившемуся в угол мальчику без имени. — Оставь его! — прохрипела умирающая Хагаррэ. Двойник навис над мальчиком, не трогая. — Его убью не я, — сказал он. И Джереми ощутил тяжесть паучьих лап по-настоящему, и это он уже склонялся над ребенком, и это на него смотрели с ужасом. — Папа… Но он не контролировал свое тело. «Это сон». Взметнулись паучьи лапы. «Пусть это будет сон!!!» Его крик смешался с… *** Ветви дерева качались над ним. За ними уходили ввысь стены из хрусталя. Дверца золотой клетки была распахнута, а сама клетка раскачивалась, как если бы птица с силой рванулась из нее. Все это Джереми разглядел, когда слезы перестали застилать глаза. И бешено стучащее сердце пронзила ошеломляющая мысль. Через миры снов общались он, Доктор и Гира. Они не слышали Василису.