Первый снег

Прошлое. Ноябрь. 1997 год. Холод в этом ноябре был какой-то неправильный: не бодрящий, как бывало раньше, а вязкий, тянущий, проникающий под кожу и оставляющий там только усталость. Казалось, будто сама природа отказалась от привычного хода времени. Вместо первого снега землю укрывала серая плёнка пепла: он оседал на траве, на крыше Норы, на ладонях тех, кто решался выйти наружу, и походил на память о сгоревших домах, о семьях, которых больше не существовало, которых стёрла с лица земли война. В тот день небо было низким и тяжёлым, готовым раздавить маленькое кладбище в Оттери-Сент-Кэчпол. Надгробья выглядели покосившимися, покрытые травой, и мокрый туман стекал по ним, как слёзы. Никто не решался нарушить эту вязкую липкую тишину. Даже магия в этом месте была бессильна: заклинания для защиты от дождя держались не больше минуты — сама земля здесь не желала облегчать боль. Гроб стоял у свежевырытой ямы: светлое дерево, обитое простыми ручками. На крышке — ветка омелы и сломанный прут от старой метлы, символы, которые знали только близкие. Артур мог чинить всё на свете, даже то, что, казалось, давно утратило смысл — это было его особенным хобби. Молли Уизли стояла неподвижно, прижав к груди сложенные руки, но когда члены Ордена начали опускать гроб в землю, её голос разорвал воздух. Это был не крик и не стон — это был звук, в котором сошлись все ночи, когда она ждала мужа домой, все улыбки, которыми он встречал её на пороге, все моменты, когда она дарила ребёнка, а он первым брал его на руки, и всё то, чему не суждено было повториться. Сначала её держала Джинни, но потом дочь сама дрогнула, и тогда близнецы шагнули вперёд, обняли мать, сами едва удерживая равновесие. Гермиона стояла немного позади, рядом с Роном и Гарри, в её пальцах, стиснутых в кулак, ногти впивались в кожу, но она не замечала боли. Всё происходящее казалось нереальным — как будто она смотрела чужую жизнь, она всегда знала, что Артур был больше, чем просто добрый отец семейства: он был их опорой, человеком, который верил в лучшее, даже тогда, когда вокруг рушился мир. Когда земля глухо осыпалась на крышку гроба, первые капли дождя смешались с пеплом и легли на лица собравшихся. Дождь становился всё сильнее, вместе с холодом, в тот миг Гермиона впервые подумала: может быть, снег больше никогда не выпадет. Рон стоял неподвижно у самого края ямы, чуть впереди всех, он не плакал, даже не моргнул ни разу с того момента, как гроб закрыли. Его глаза, обычно слишком живые, подвижные, теперь были пустыми — как стёкла окон, заколоченных изнутри. Гермиона украдкой посмотрела на него и почувствовала холод сильнее, чем от этого ноябрьского ветра, в этом его оцепенении было что-то страшнее крика или слёз. — Рон… — прошептала она, дотронувшись до его локтя. Он даже не обернулся. — Если я сейчас скажу хоть слово, — произнёс он низко, почти глухо, — я не остановлюсь. Джинни стиснула губы так, что они побелели, её руки дрожали, хотя она упрямо пыталась спрятать это в складках плаща, она смотрела на мать, которая то рыдала, то замолкала в страшной тишине, и, стиснув зубы, прошептала: — Я не позволю им забрать ещё кого-то. Не позволю. — Джин… — начал Гарри, но она резко повернулась к нему. — Не смей говорить мне, что «всё будет хорошо»! — её голос сорвался. — Ничего уже не будет. Фред и Джордж стояли рядом с Молли, и каждый пытался удержать её. Фред, прижимая мать к себе, вслух что-то бормотал, Джордж то и дело вытаскивал из кармана платок и пытался утереть слёзы с её лица, но руки у него тряслись так сильно, что он лишь размазывал влагу от слёз. — Мам, хватит… — Фред попытался говорить твёрдо, но голос предательски дрогнул. — Папа… он… он не хотел бы, чтобы мы… — и слова застряли в горле. — Замолчи! — выкрикнула Молли, обернувшись к сыновьям. — Вы ничего не понимаете! Ничего! — она металась глазами по лицам детей, будто проверяла: все ли здесь. — Где Билл? Где Чарли? Почему их нет рядом? Они же… они же не бросили… — Мам… — Джордж с трудом удерживал её за плечи. — Они в дороге… они приедут… — А если не приедут?! — выкрикнула она. — А если их тоже убили?! — она начала истерить, нарушая тишину кладбища. Рон сжал кулаки. — Хватит, — произнёс он твёрдо, всё ещё глядя в землю. — Папа… папа не хотел бы, чтобы ты… устраивала цирк на его собственных похоронах. На этом его голос дрогнул, сорвался, но он всё равно не заплакал, Гермиона сделала шаг ближе и положила ладонь на его спину, ощущая, как он каменеет под её прикосновением. Рон не обернулся, но и не отстранился. Тишину прорезал Билл, который всё-таки успел явиться к моменту церемонии. В его глазах был такой же застывший ужас, что и у Рона, только глубже — как у старшего сына, что слишком хорошо понимает цену происходящего, он обнял мать за плечи, оттеснив близнецов, и тихо сказал: — Мы все здесь, мам. — Все, кроме него… — сказала Молли слегка приглушённым тоном. — Да. Но мы должны держаться ради него. Молли стояла прямо, сжав кулаки, её глаза были полны боли, но в них светилась решимость. Джинни, Фред и Джордж стиснули губы, сдерживая эмоции. Гарри сделал шаг вперёд и тихо сказал: — За отца… Он поднял палочку, и мягкое золотое свечение осветило свежую могилу, Рон, едва заметно кивнув, поднял свою палочку, Гермиона и Джинни повторили за ним, Фред и Джордж, молча переглянувшись, сделали то же самое,Молли опустила взгляд на могилу, глубоко вдохнула и медленно подняла палочку. Все одновременно подняли свои палочки вверх. Золотой свет озарил их лица, смешался с моросящим дождём так, будто сама магия решила почтить память Артура. На мгновение показалось, что он где-то рядом, и этот свет согрел сердца, несмотря на горечь утраты. Палочки медленно опустили, и тишина вновь окутала кладбище. Никто не сказал ни слова — все понимали: память о нём будет жить в каждом жесте, в каждом дыхании, в каждом их поступке.

***

Нора больше не пахла тёплым хлебом, как раньше,дом был тихим, пустым и как будто чужим, в воздухе витал запах гари и сажи. Молли сидела за столом, её взгляд был прикован к пустому стулу Артура, будто она пыталась удержать его здесь ещё на несколько циклов дыхания, дети стояли вокруг,Рон наконец нарушил тишину: — Мы… мы должны как-то справляться, да? Гарри кивнул, сжимая письмо от Ордена в руках: — Да, но… Рон, это очень сложно… всё так быстро меняется. Джинни шагнула к нему тихо: — Мы будем вместе, Гарри. Мы со всем справимся, если будем держаться вместе. Гермиона подошла к Молли и мягко коснулась её плеча: — Мы должны думать о будущем, о том, что ещё можем сделать. Молли подняла взгляд и тихо, но твёрдо сказала: — Здесь оставаться небезопасно… Хогвартс всё ещё безопасен, вам нужно вернуться в школу! — Но мы не можем оставить тебя здесь! Ты должна отправиться с нами! Мы ведь и приезжали, чтобы забрать вас с отцом… Рон согласился, нахмурившись: — Хогвартс — безопасное место? Вы серьёзно? В этом мире не осталось безопасных мест, везде небезопасно… — фыркнул он. В этот момент Букля врезалась в чёрное от сажи окно Норы, оставив письмо для Гарри. Гарри развернул письмо, пробежал глазами и сказал: — Сегодня ещё одно собрание Ордена, война не имеет свойства ждать… — он сложил письмо и убрал его в карман, но в комнате и без того чувствовалось, что ответ был написан уже в их сердцах. Возвращение в Хогвартс оказалось спокойнее, чем ожидалось: никто не задавал лишних вопросов, но безопасность замка ощущалась не так сильно, как раньше. После последнего нападения портреты прятали взгляды, и все знали, что мир снаружи рушится. Учёба стала формальностью, которую больше никто не соблюдал — все мысли были о войне. Уже через несколько дней после возвращения Гарри и Невилл снова собрали всех, кто был готов принимать активное участие в сопротивлении, Выручай-комната приняла их без слов: каменные стены скользнули в сторону, и за дверью раскрылся огромный зал с матами на полу, полками с учебными пособиями, мишенями для заклинаний и манекенами, на которых можно было отрабатывать боевые чары. Тренировки стали рутиной: сначала простые защитные заклинания — «Протего», «Экспеллиармус», «Ступефай», чуть позже — тактика дуэлей, сражения в парах, Гермиона чаще других брала слово: объясняла, разбирала ошибки, заставляла повторять снова и снова, пока руки не дрожали от усталости, по вечерам они с Джинни ходили помогать медсёстрами в больницу Святого Мунго.Каждый день был одинаковым: утром завтрак, потом занятия, тренировки… И всё это время Драко не появлялся, Гермиона старалась не думать об этом, но замечала его отсутствие в каждом пустом углу. На похоронах его не было — и, конечно, он и не должен был там быть, после — он тоже не приходил. Она знала: он умел резко пропадать, но раньше хотя бы писал письма, теперь не было и этого. Прошёл ноябрь, наступил декабрь — холодный и ещё более серый, чем прежний месяц, но первый снег так и выпал. Это было поистине впервые: скоро канун Нового года, а на ёлках не лежало белого пушистого снега. Иногда, когда Гермиона задерживалась после тренировки, собирая книги и переворачивая упавшие манекены, её взгляд невольно цеплялся за дверь, казалось — вот-вот она откроется, и он войдёт, но дверь так и оставалась неподвижной. Никто не знал, где именно он был, МакГонагал лишь сказала, что он заходил к ней вместе с Блейзом Забини, сказала, что у них состоялся разговор, после которого Минерва ему поверила и приняла тот факт, что ему приходится играть двойную игру, профессор лишь добавила, что после разговора его вызвали «по делам», но прошёл уже месяц… Гермиона каждый раз, засыпая, ловила себя на мысли: — «А что если он слишком сблизился с Пожирателямии принял их сторону?» — «А что если он больше не вернётся?» С друзьями она молчала — даже с Джинни, даже с Гарри, она лишь сжимала зубы, загоняя мысли всё глубже, потому что впереди была очередная тренировка, а значит — нужно держаться.

***

Гермиона устало поднималась по лестнице к своей спальне после тренировки в Выручай-комнате, ноги наливались тяжестью, пальцы всё ещё зудели от десятков заклинаний, а мысли путались в бесконечной тревоге. Замок спал, тишина Хогвартса была обманчивой — под ней скрывалось напряжение, как будто сам воздух ждал, когда грянет очередной удар. На третьем пролёте она услышала голоса, едва различимые в тишине, они доносились из закутка у коридора гобеленов, где редко кто задерживался, Гермиона хотела пройти мимо, но слова заставили её замереть. — Нет… — это была Джинни. Голос её дрожал, но в нём звенела решимость. — Нет, Блэйз, я против. Ты передашь всё. Это невозможно. Гермиона прижалась к каменной стене, сердце упаловниз. — Ради тебя, Джинни, — услышала она голос Блэйза, низкий, срывающийся. — Ты не понимаешь… Это единственный шанс, я стану одним из них, и тогда… я буду знать их планы, я смогу защитить тебя. В коридоре повисла напряжённая пауза, а потом всплеск ярости. — Защитить?! — Джинни почти закричала. — Ты хочешь продать душу Волдеморту и называешь это защитой? После того как они разрушили мою жизнь, подожгли Нору? После того как убили моего отца?! Гермиона крепко прижала ладонь к губам, воздух в груди сжался, ей казалось, что каждое слово слышно слишком ясно. Блэйз заговорил снова, и в его голосе прозвучала боль, от которой у Гермионы пробежали мурашки по коже: — Именно поэтому, потому что они убили его, потому что я больше не хочу стоять в стороне. Я… я не знаю, кто я в твоей жизни. Друг? Лучший друг? Если так, то на правах хотя бы твоего друга я хочу знать, что ты будешь в безопасности. Если у меня будет метка, я стану ближе к ним, меня допустят в совет, я смогу предупредить вас о каждом их шаге. Джинни… я сделаю это ради тебя. Раздалась долгая тишина, а потом её голос, сорванный и горький: — Ты не просто друг… Мне кажется, я… я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя. Я любил тебя всегда. Как только увидел твои ведьминские глаза, я сразу понял — я влип. Джинни, я не дам им тебя и не переживу, если с тобой что-то случится. Дай мне… дай мне сделать это для тебя. — Нет. Для меня? Это не ради меня. Это предательство — так и знай. Она резко отвернулась, звук её шагов по камню отдалился, и Гермиона поняла — Джинни ушла, оставив его одного. Блэйз не пошёл за ней, несколько мгновений он стоял неподвижно, а потом — тихий, глухой удар кулаком о стену с такой силой, что казалось, камень содрогнулся. — Я всё равно сделаю это, — прошептал он, и в его голосе было что-то окончательное. Гермиона прижалась к холодному камню, чувствуя, как колотится сердце, она не должна была этого слышать, но теперь знала: она нужна Джинни. Когда она вернулась в спальню, Джинни уже спала, свернувшись калачиком на кровати, Гермиона тихо положила сумку, проверила окно и, убедившись, что всё спокойно, села за стол и разложила учебники. На следующий день всё повторилось: завтрак в Большом зале, тренировки, дуэли с Гарри и остальными, каждый день был похож на предыдущий. До Рождества оставалось чуть меньше двух недель, а снега так и не было — только пепел от близь горящих деревень. Ночь опустилась на Хогвартс, и тишина коридоров была плотной, как бархатная ткань. Гермиона медленно поднималась по лестнице к своей спальне, когда на одной из ступеней заметила Джинни, она сидела одна, плечи чуть согнуты, в руках — сигарета, которую подносила ко рту, делая затяжку, после этого начинала откашливаться. — Джинн… — тихо сказала Гермиона, но девушка не услышала. Внезапно Джинни закашлялась сильнее, дёрнувшись и задыхаясь, Гермиона бросилась к ней, выхватывая сигарету из рук. — Ты с ума сошла?! Что это за гадость?! Джинни тяжело дышала, её лицо пылало, глаза блестели от слёз и гнева. — Я… я просто… — прошептала она. — Всё… так сложно. Отец… я так скучаю. И Блэйз… всё, сука, нереально сложно. Он хочет получить клеймо Тёмного лорда, прикрываясь тем, что делает это ради меня. Гермиона обвела её взглядом, лёгким движением руки убрала прядь волос с лица подруги и присела рядом. — Джинни, послушай меня. Если он делает это ради тебя, ради того, чтобы защитить тебя… может, он и правда любит тебя. Война меняет людей, иногда то, что кажется предательством, на самом деле — единственный шанс спасти того, кого любишь. Джинни дрожала. Её взгляд упал на темноту коридора, а затем на собственные руки. — А если… если метка изменит его? Если он станет другим?.. — её голос едва слышно дрожал. — Тогда… — Гермиона сжала её ладонь. — Главное помнить, ради чего он это делает. Любовь недооценивают, она способна заставить людей позабыть о долге. Джинни тихо вздохнула и осторожно оперлась на Гермиону, прижимаясь плечами. Через мгновение она уже лежала у неё на коленях, расслабляясь, позволяя слезам и усталости уйти прочь, Гермиона сидела на лестнице, обвив подругу руками, аккуратно поглаживая по волосам и спине. Они молчали, но слова были лишними. Молчание было полным поддержки, тепла и понимания. У Гермионы не было сестры, но здесь, в Хогвартсе, она её обрела. На следующий день в Выручай-комнате стоял гул заклинаний. Гермиона и Рон тренировались в паре, повторяя движения, а Джинни наблюдала со стороны, слегка встряхивая головой. Воздух был плотным от напряжения: каждый удар палочкой, каждый шаг эхом отзывался в пустых стенах. Рон, казалось, встал не с той ноги, он всё так же метался по комнате, отрабатывал заклинания, но взгляд был рассеянный, руки дрожали, когда он направлял заклинание на мишень, он слишком резко двигался, будто хотел побыстрее закончить тренировку, его смех звучал чуждо. Всё, что он делал, было не в такт и не по нужде. Гермиона замечала каждую деталь: как он вздрагивает, если кто-то приближается; как сжимает кулаки и смотрит в пол, будто пытается собрать мысли. Под конец тренировки она подошла ближе и тихо спросила: — Рон, ты… всё в порядке? Он едва поднял взгляд, глаза с трудом фиксировали её лицо, потом снова отвёл его. — Да… да, всё нормально. Слова были короткими, сухими, но Гермиона уловила напряжение в каждом жесте, он не говорил о причинах своего поведения, и она не пыталась выуживать их силой. Слишком многие сейчас вели себя так: перенапряжение, страх, отчаяние, она понимала. Джинни, наблюдавшая за ними, тихо сглотнула и ощутила тревогу, она тоже заметила — что-то изменилось в поведении её брата, но пока никто не мог сказать, что именно. Даже самые внимательные и проницательные могли лишь догадываться, какие тяжёлые мысли терзали Рона.

***

Позже ночью Джинни и Гермиона уже готовились ко сну, в спальне горел мягкий свет свечей, книги и учебники были разложены на полках, а на столике стояла чашка с тёплым травяным напитком. Девушки едва успели устроиться, когда над Хогвартсом внезапно вспыхнулачёрная метка. Она не была обычным светом или заклинанием — это было как ожившее тёмное знамение: вихрь чёрных теней, скрученных в форме черепа с глазами, в которых сверкал кровавый огонь. Метка парила над башнями, вращалась и извивалась, как будто сама дышалаогнём, окружила замок и бросала пронзительные тени. Звуки шагов и крики эхом прокатились по коридорам, студенты и преподаватели выбегали наружу, не понимая, что это магическая проекция, а не настоящие Пожиратели смерти. Свет от метки был холодным, он оставлял на стенах тёмные разводы, так, будто чернила растекались по камню, и воздух дрожал от магической силы, которой невозможно было сопротивляться обычными заклинаниями. — Это… это они? — тихо прошептала Джинни, прижимаясь к стене башни. Тут же возле неё оказался Блейз, который приобнял её чуть сзади. — Нет… похоже на магическую проекцию, отвлекающий манёвр, — ответил Блейз жёстче. — Ублюдки решили подействовать нам на нервы. Гермиона стояла чуть поодаль и чувствовала, как холодный сквозняк метки словно коснулся её плеча, она резко обернулась — но никого не было. Лишь тень, которая исчезла так же быстро, как появилась, скользнула по углу стены. Джинни всмотрелась в вращающийся череп метки, и сердце её сжалось. — Этот знак не просто проекция. Блейз, тебе не нужно принимать метку! — Джинни, дело в том, что уже поздно. Но это… это просто магия Лорда. Заклинание, которое психически давит на каждого, кто смотрит на него, каждая вспышка — как удар, как напоминание о том, что тьма рядом, что никто не в безопасности, поэтому я верю, что я поступил правильно. Блейз слегка коснулся плеча Джинни. — Сейчас нам ничего не угрожает, она сама исчезнет минут через десять. Сохраняй спокойствие, ты в безопасности. — О нет! Там, где есть ты, мне теперь небезопасно! — с этими словами она вырвалась из его хватки и пошагала обратно в спальню. Ветер сквозил сквозь башни, играя с волосами девушек, и метка медленно растворялась в ночи, оставляя после себя холод и тревогу. Никто не знал наверняка что это за предзнаменование, но каждый чувствовал силу и страх, с которыми им только предстоит столкнуться. Гермиона в это время крепко сжимала палочку, металась среди толпы, проверяя, чтобы с её друзьями всё было в порядке, она быстро подбежала к башне, где спрятался Блейз, и увидела уже удаляющуюся в спальню Джинни, а затем заметила свет — мягкий, мерцающий, серебряный, который исходил от одного из верхних балконов замка. Что-то внутри шепнуло ей идти за этим светом, она ускорила шаги, миновала толпу испуганных учеников и поднялась по узкой каменной лестнице на террасу, ветер обдувал лицо, холод кусал щёки, но взгляд её не отрывался от серебряного мерцания. На краю террасы стоял он — Драко. Его волосы слегка развевались на ветру, тёмный плащ обвивал плечи, а взгляд — холодный и одновременно мягкий — будто согревал её изнутри. Каждое движение было мягким, каждое дыхание — тихим вызовом, но для Гермионы в этом выстраданном напряжении было что-то невероятно притягательное. — Грейнджер… — сказал он низко, с лёгкой насмешливой улыбкой, а в глазах сверкнуло такое родное тепло. Она сделала шаг ближе, сердце билось так, что казалось — звук перекрывает все остальные звуки, он протянул руку, и Гермиона почти автоматически вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её — крепко, словно удерживая в этом прикосновении весь мир. Внезапно он притянул её к себе, его губы накрыли её, поцелуй начался осторожно, исследуя каждый фрагмент её подсохших губ, но быстро перешёл в долгий, глубокий, насыщенный. В нём слились страх, боль, радость и долгожданная близость, вся напряжённость последних месяцев. Ветер скользил сквозь них, и что-то белое падало на кудрявые волосы Гермионы. Начался первый снег. Мелкие, словно серебряные искры, снежинки падали с неба, кружились вокруг, ложились на волосы и плечи, мерцали в свете луны и золотого сияния террасы, в этом танце света и снега всё замерло, как будто сам Хогвартс задержал дыхание. Гермиона закрыла глаза, ощущая каждое мгновение, пытаясь его запомнить: тепло его рук, мягкость губ, нежность дыхания и холодный живой ветер. Снежинки таяли на их телах, растворяясь в свете, на мгновение тревога и весь мир исчезли, остались только они — дыхание друг друга, дрожь, счастье и волшебство первого снега. Драко отступил на шаг, взглянув на небо, где медленно падали первые снежинки. Он поднял руку, ловко убрав одну снежинку с ресницы Гермионы, и тихо сказал: — Пошёл первый снег. Гермиона замерла на мгновение, её сердце переполнилось ощущением, которое нельзя было описать словами. Белые лёгкие хлопья медленно опускались на каменную террасу, она вдохнула морозный воздух, лёгкие дрожали, а душа словно расправилась от радости — снова его увидеть. — Ты не представляешь… — прошептала она едва слышно, — как долго я его ждала.