IV. Злая игра?

Ты сыграла со мной злую шутку,

заставив почувствовать любовь.

/ Chris Isaak — Wicked game

***

Всей бумажной волокитой, связанной с получением наследства, занялся Давид: таково было условие в завещании. За всё время они встретились лишь пару раз, когда требовалось присутствие Одри или её подпись в документе. Наконец, процесс наследования был почти завершён и Одри готовилась впервые взглянуть на дом. Давид любезно вызвался сопроводить её. — Волнуетесь? — не отрываясь от дороги, мужчина подметил как пальцы девушки отбивают ритм о колено. — Немного. Не доводилось раньше получать наследство, особенно такое. — Примите это как подарок свыше. Сомнус бы этого хотел. — Вы хорошо знали его? — В достаточной мере, — задумчиво проговорил Давид, — его мало кто знал хорошо. — Чем он занимался при жизни? — Исполнял мечты. — Как добрый волшебник? — Добрый, — ухмыльнулся Давид, — но не бескорыстный: он инвестировал в чужие идеи. Но только в те, что вызывали в нём личный интерес. Он был меценатом, но никак не филантропом. — Какими были его интересы? — Самыми явными, пожалуй, — сновидения и гипноз. Он спонсировал множество исследований в изучении этих областей и сам неоднократно возглавлял их. — «Сомнус Эреб» — псевдоним под стать деятельности? — О, нет. Это его настоящее имя, — ответил Давид, как-то загадочно взглянув на Одри. Или так ей только показалось. Воцарилось молчание. Лёгкая улыбка не покидала лица Давида, пока Одри перебирала в голове университетские лекции по теме гипноза и роли сновидений в психоанализе. На одной из таких лекций они затрагивали тему греко-римской мифологии: «Сомнус — римский бог или демон сна. В Греции его называли «Гипнос» или «Сопор». Сын Ночи и Мрака, у него так же был брат-близнец — Смерть, что часто называли «вечным сном». Но кроме него были так же и Морфей, Фантаз, Фобетор… Должно быть родители Сомнуса были необычными людьми и явно любителями культуры Древнего Рима. Иначе как объяснить такой выбор имени?» — У аристократов свои причуды, Одри, не берите в голову, — точно прочитал её мысли Давид, отвечая на незаданный вопрос, — поговорим о вас, если вы не против? Вы всегда хотели стать врачом? Как вы пришли к этому? Кратко, без слишком болезненных подробностей, Одри поведала Давиду свою историю. Ей было комфортно находиться рядом с ним, но доводы здравого смысла и привычка придерживаться дистанции на уровне светской беседы не давали ей углубиться в детали своего прошлого. — Мне было бы не менее интересно послушать и вашу историю. Кто вы, кроме как юрист? — Во мне множество ипостасей, Одри. Какую бы вы хотели открыть для себя? Вопрос повис в воздухе, сгущая мелькающие тени. На долгое мгновение в его обращённом на Одри взгляде, ей показались танцующие рубиновые отблески. Казалось, светло-синие радужки заполняются раскалённым металлом, затягивают огненными переливами, манят приблизиться, коснуться гладкого лица, мягких каштановых кудрей. Весь образ мужчины призывал ощутить исходящий от него жар, сократить и без того ничтожную дистанцию между их телами, провести дорожку пальцами по плечу, запястью, костяшкам пальцев, что покоились так близко к её… Стряхнув наваждение, Одри обнаружила, что они находятся всё ещё на благопристойном расстоянии друг от друга. Вглядевшись в лицо Давида, она начала было формулировать вопрос о том, что чёрт возьми это было, но он опередил её. Нисколько не смутившись пристальному вниманию, Давид, обезоруживающе улыбнувшись, кивком указал на боковое окно: — Мы на месте. Перед глазами предстало оно — её наследие. Строгий величественный особняк в викторианском стиле с массивными стенами в два этажа, высокими окнами и изящными карнизами. Даже в солнечный день он был испещрён тенями многовековых деревьев, что подобно исполинам охраняли его покой. Выйдя из машины, Давид открыл дверь Одри, галантно подав руку. Помедлил, прежде чем выпустить её ладонь из своей, понизил голос до полушёпота, склонившись к самому уху девушки: — К такому дому должно быть прилагается не одно приведение, а целый комплект. Обескураженная близостью, она, впрочем, решила подыграть ему: — Не бойтесь, Давид, я защищу вас. Такого ответа он и ожидал: с их первой встречи он подметил скрытый за напускной деловитостью озорной огонёк в её глазах, который манил распалить его. Ещё тогда за её безупречной красотой он разглядел совсем непростой характер. Подобное сочетание не могло оставить равнодушным даже самого циничного демона. — Не сомневаюсь ни на миг в ваших способностях, Одри, — поднеся её ладонь к своим губам, оставил их невесомый след на тыльной стороне и тут же отпустил, — но позвольте сегодня мне побыть вашим рыцарем и сразиться со злобным Каспером. — Убедили, — только и произнесла она в попытке спрятать заалевшие щёки от простого, но такого очаровательного жеста. Внутри их встретил длинный тёмный коридор. Морозная осень запечатлелась в воздухе. Здесь жила тишина. Неестественная, густая, стерильная. Её хотелось запятнать звуками музыки и живыми диалогами. Когда глаза привыкли к полумраку, Одри сделала нерешительный шаг вперёд. Давид опередил её, включив настенные лампы. Пространство в миг преобразилось: заполненное тёплым светом, оно приглашало стать его частью, исследовать каждый уголок. На стене, неподалёку от входа, внимание Одри привлёк массивный холст. С портрета, обрамлённого серебряной рамой, на неё смотрел статный мужчина, царственно восседающий в напоминающем трон кресле. Альбинос-аристократ с острыми чертами и хищными красными глазами, он был словно из другой эпохи, из другого мира. Проницательный взгляд проникал в самую суть попавшего в его поле зрения, — настолько искусно запечатлел его художник. На мгновение Одри почудилось, будто голова мужчины слегка наклонилась в приветственном кивке, а на устах заиграла улыбка. — Очень реалистичный портрет, — моргнув пару раз, Одри повела плечами, решив, что усталость взяла над ней верх, заигрывая с её живым воображением. Тогда, в её кабинете, в их первую с Давидом встречу, Одри получила немногословное письмо вместе с текстом завещания: «Милое дитя, прими мой скромный дар, ты заслужила. У детей должны быть игрушки.» Вместо подписи внизу листа стоял штамп: «Сомнус Эреб» с оттиском изображения Сомнуса, что в точности повторяло этот портрет. Словно тогда, у теплицы, он точно знал, что она непременно запомнила его облик на долгие годы и непременно бы узнала даже намёк его изображение. Так оно и произошло. Давид молча наблюдал за девушкой, прислонившись к стене. Ему этот дом был явно знаком вдоль и поперёк. «Наверняка, он здесь часто бывал, оттого не разделяет мой интерес,» — решила для себя Одри. — Я видела его лишь однажды, когда мне было четырнадцать. Он приходил к моей маме и, кажется, она просила его защитить меня от чего-то. — Вероятно, ему удалось исполнить просьбу? — Спустя неделю после его визита мои родители погибли в пожаре. Я тоже была там, но кто-то вытащил меня. Только меня одну, все остальные погибли, — на последнем слове губы задрожали и Одри с усилием их сомкнула дабы не расплакаться в присутствии Давида. Она не понимала почему вдруг снова так ярко испытывала все эти эмоции. Казалось, за годы терапии она научилась жить с этим. Но этот дом, этот портрет, что-то всполошили в ней, что-то размытое, скрытое за толщей тумана. Приблизившись, Давид коснулся её подбородка, заставляя взглянуть на него. Её печальные глаза вот-вот готовы были наполниться слезами, а губы подрагивали от невысказанных слов. — Ты можешь довериться мне, — полушёпотом сказал он, стирая ненужные границы между ними. — Мы едва знакомы, — слова дались ей тяжело, будто что-то изнутри противилось чтобы она произносила их вслух. Пространство вокруг меркло, становясь размытой пеленой. Его глаза, его руки — всё в нём казалось давно знакомым, близким. Но это так неправильно довериться первому встречному, так легкомысленно. Почему же ей больше всего на свете хочется именно этого? — Но мне кажется, что я действительно могу. — Тогда пойдём, я покажу тебе прекрасное сердце этого дома. Начинать знакомство стоит именно оттуда, — с обыкновенной деловитой весёлостью он подхватил руку Одри, утягивая дальше по коридору и остановился у дальней двери, — милая Одри, представляю вашему вниманию — каминную! Распахнув перед девушкой дверь, он сделал шаг в бок, пропуская её вперёд. Пожалуй, таких шикарных каминных Одри не видела даже в кино: вдоль одной из стен располагалась зеркальная барная стойка с обилием различного вида бутылок; у центральной стены — большой резной камин с двумя креслами и пушистым ковром на полу, что завлекали своим видимым уютом; и, наконец, огромное витражное окно, превращающее дневной свет в красную тень, покоящуюся прозрачным покрывалом поверх интерьера. — Ты прав, Давид, здесь действительно чудесно. — Я знаю, как сделать ещё лучше, — проговорил он, из-за спины девушки, — закрой глаза и досчитай до пяти. — Что… что ты задумал? — Пожалуйста, — на этот раз шепнул прямо ей на ухо, чем вызвал волну мурашек на шее. Послушавшись, Одри зажмурилась и стала считать вслух. Когда она открыла глаза, камин был разожжён вместе со множеством свечей, что заполняли собой поверхности. — Как ты успел? — за закрытыми глазами девушка не расслышала шороха, будто Давид сотворил огонь вокруг одной лишь силой мысли. — Ловкость рук и никакого мошенничества, — ответил он, поднимая руки вверх, будто сдаваясь, — идём, мне есть чем ещё удивить тебя. Разместившись за барной стойкой, Давид принялся готовить коктейли, пока Одри, подперев кисть под голову, наблюдала за его выверенными действиями. Кудри повторяли каждое его движение, то и дело падая на тёмные ресницы. Мышцы напрягались под чёрной атласной рубашкой, когда он встряхивал шейкер, интригуя своими контурами. Одри смущённо опустила взгляд, оказавшись пойманной за столь откровенным разглядыванием его тела. Она не понимала отчего возникло это странное притяжение, но отчего-то сопротивляться ему не нашлось ни сил, ни желания. — Ваш коктейль, мисс, — игриво пригласил Давид к дегустации, поставив перед ней бокал с янтарной жидкостью и ровным кубиком льда внутри, украшенный долькой красного апельсина в сахаре. — Благодарю, мистер, — копируя его тон, Одри сделала глоток приятно обжигающего горло напитка, — вы настоящий мастер своего дела. Это очень вкусно. Опустошив несколько партий коктейлей за ненавязчивой беседой, они не заметили, как наступил вечер, а за ним подкралась ночь с любопытной полной Луной, подглядывающей за ними в витражное окно. Тело Одри расслабилось, стало почти невесомым, отчего сидеть на барном стуле стало невыносимой пыткой — хотелось двигаться. И снова будто прочитав её мысли, Давид хлопнул несколько раз в ладони. Заиграла тягучая знакомая мелодия, приглашая слиться в её темпе: «The world was on fire and no one could save me but you…» — Потанцуй со мной, — выйдя из-за барной стойки, Давид протянул девушке руку. Протянув свою в ответ, Одри оступилась, поднимаясь с высокого стула: хмельное состояние было врагом её туфель на высоком каблуке, отчего она обречённо опустилась назад. — Кажется, туфли не позволят мне этого… — Разреши помочь, — Давид, опустившись на колено перед ней, стянул злосчастную обувь. Дыхание Одри участилось, когда горячие пальцы мужчины скользнули по её щиколотке. Закусив нижнюю губу, Одри, кажется, думала слишком громко: «Прикоснись ко мне ещё, выше, смелее.» Давид, в свою очередь, кажется, всё же действительно расслышал её мысли. Невесомо оглаживая голень со внутренней стороны, он заставил сердце Одри замереть, когда дотронулся губами до её колена. Затем, легко поднявшись, он сбросил и свою обувь, как бы заявляя, что они на равных, — Теперь нам ничто не помешает. Притянув Одри в свои объятия, он вовлёк её в плавный танец. Обнаженных ступней касался мягкий ворс ковра, подобный воздушному облаку. Она, нерешительно уложив руки на его плечи, поддалась медленным покачиваниям, наслаждаясь его близостью. То ли алкоголь, то ли жажда простого физического контакта возобладала над её обыкновенной сдержанностью, но ей нравилось это чувство воцарившегося между ними немого доверия. В этом танце он вёл и от этого она могла позволить себе расслабиться: ей не нужно было ничего контролировать, не нужно стараться сохранять серьёзное выражение лица, свойственное врачу. Пускай завтра он исчезнет из её жизни, или вовсе окажется сном, — сейчас он здесь, держит её талию в надёжных объятиях, заполняет своим ароматом лёгкие и напевает хрипловатым тембром мелодию, вторя исполнителю: «What a wicked thing to do to let me dream of you…» Положив голову ему на грудь, Одри прикрыла веки, наслаждаясь танцем, что казался желанной вечностью. Она надеялась, что эта вечность не прервётся и, мелодия, воплощая её желание, повторялась по кругу несколько раз, пока они двигались в ореоле потрескивающего огня в камине. — Поцелуй меня, — попросила она шёпотом, не глядя в глаза, — точно зная, — что тогда смущение возьмёт над ней верх и она не посмеет произнести свою просьбу вслух. Давид запустил пальцы в её локоны на затылке, а затем, склонившись к её лицу, оставил лёгкое касание губ на её одной щеке, затем другой. Кожу приятно кольнула щетина, отчего на контрасте поцелуй казался ещё нежнее. Её затуманенный таким нелогичным вожделением взгляд скользнул по его лицу, останавливаясь то на казавшихся в полумраке чёрных глазах, то на приоткрытых губах. Поддавшись порыву, Одри приподнялась на носочки и едва коснулась его губ своими. Задержавшись в этом положении, ей хотелось только одного, — чтобы он продолжил эту сладостную муку. И он продолжил. Отвечая на её несмелый поцелуй, он впился в её губы, лаская их языком. Руки скользнули ниже талии, притягивая хрупкое тело за поясницу ближе. Она пахла ровно так же, как год назад, — белым мускусом и сиренью. Он захотел её так же, как год назад, — с первого взгляда и до последней капли. Неужели она наконец всё вспомнила и больше не придётся играть эту нелепую постановку, будто они не были знакомы до встречи в её кабинете? Только мелодия смела нарушить тишину, в которой два сердца бились в унисон, а губы сливались в далеко не первом страстном поцелуе: «I'd never dreamed that I'd love somebody like you. I'd never dreamed that I'd lose somebody like you…»