VIII. Между забвением и жаждой

***

Одно короткое слово — звук, дарующий надежду. Всё перевернулось с ног на голову, но одновременно и встало на свои места. Если она действительно всё вспомнит — каков риск, что история повторится вновь? Каков шанс, что она не лишится рассудка? Образы прошлого оживали в его памяти зыбкими тенями и отголосками эйфории и боли. Он не забывал — напротив, помнил каждый взгляд, касание, интонацию. Она — смертная, ставшая его наваждением, от которого ему не избавиться. Но он и не желает избавления. Запертый один на один с чувствами, которые ещё совсем недавно делили трое, он смерил шагами зал, остановившись у рояля. Запылившийся инструмент был слишком громкой насмешкой. Пожалуй, его хотелось даже сжечь или разломать в щепки, ведь каждая клавиша, каждая его линия — немой укор его порочности, его жажде испытать любовь. «Ты должен сдерживать свои порывы, если действительно любишь её» — говорил ему ангел, а после — сам целовал её. «Тебе следует отпустить её» — повторял он, а после — сам касался её, не в силах разомкнуть объятия. «Настоящая любовь, как и истина, не знает двойственности. Она неделима.» — Сказал он прежде, чем лишить её воспоминаний о себе. А вместе с этим — и о нём, и обо всём, что было между ними. — В своих видениях и снах я вижу не только тебя, — проговорила Одри, отмечая, как боль отступает, возвращая возможность ясно мыслить, — там ещё один… человек, мужчина. Знаю, это безумие, или игры разума, но он очень похож на статую в саду. Ты знаешь его? — Я знаю, милая ведьмочка, что пока ты не вспомнила всё, — подойдя ближе, он присел возле неё, заглядывая в глаза необычайно чистой глубины, — а теперь — полные глубинного непонимания, — у тебя есть возможность оставить эти попытки и позволить забытому таковым и остаться. — Давид, прошу, ответь… Что нас связывало? — Ты задаёшь много вопросов — и я понимаю, почему. Потому что я действительно тебя знаю: твою неуёмную жажду докопаться до правды. Но я прошу тебя довериться мне. Я не могу рассказать тебе всего, но я буду рядом, если ты позволишь. Если ты захочешь. — Слова давались ему тяжело, ещё тяжелее — осознание того, что теперь она могла не хотеть этого. Впрочем, он, в отличие от него, не оставлял её. Он всегда оберегал невидимым присутствием ото всех опасностей, включая её саму. И он не перестанет этого делать, каким бы ни был её ответ. В уголках её глаз собиралась влага, готовая вот-вот выплеснуться реками тоски по щекам. Внутри брезжила вера. Знакомое, стёртое до бледной тени самого себя ощущение чего-то родного. Это было похоже на предвкушение, на вот-вот готовое сбыться заветное желание. Было тяжело испытывать всё это, не осознавая первопричину, не зная ответов на сотни «почему». Слёзы скатились прохладными дорожками по бледной коже, точно прокладывая путь в туманную неизвестность. — Как… — отчаяние встало комом в горле, поделив его поровну с необъяснимой нежностью, — как я могу, не зная, кто ты? — Ты можешь почувствовать, — ответил он, смахивая слезинки с её щёк большими пальцами. В полумраке комнаты его ясные голубые глаза вновь отражали блики рубиновых всполохов. Отвести взгляд было невозможно — эта игра света и тьмы завораживала. Она видела перед собой кого-то близкого. Весь он — олицетворение её сокровенной мечты: каждая черта — дерзость и мужественная красота, уверенность и искушение. Его губы — совсем близко, а его запах — тёплый кокон защиты от остального мира. Иррациональное спорило с чувственным, и, пожалуй, этот спор был бы бесконечным, но выиграл он. Прильнув к её губам, он упивался ими неистово, жадно, голодно. Растерявшись, она едва успела ответить на его порыв, как он отстранился, вызвав ещё большее замешательство — как если бы кислород в атмосфере резко закончился, оставляя без возможности сделать вдох. — Что ты чувствуешь сейчас, Одри? Заворожённо глядя на его приоткрытые губы, она ощущала, как тает её потребность что-либо знать — о нём, о себе, о том, что она забыла. След поцелуя пылал на её губах, унося в сладкое небытие, где всё теряло своё значение, где было только настоящее. Кем бы он ни был в её прошлом — сейчас он был самой острой её необходимостью. Тем, чьё имя отзывается в сердце ускоренным ритмом, сбивает с ног стремлением прикасаться. И она тонула в этом омуте, всецело сдаваясь в волю неподвластного объяснению влечения. Лёгкие заполнились решимостью, вытесняя ненужный больше воздух. Ей нужен только он. Потянувшись навстречу, она осторожно устроилась на нём лицом к лицу, обрамляя его бёдра своими расставленными по бокам коленями. Ладони плавно скользнули по плечам, очерчивая контуры напряжённых мышц. Пальцы затерялись в волнах на затылке. Она не торопилась отвечать на его вопрос, не торопилась придавать ощущениям словесную огранку. Его поцелуй пробудил в ней что-то, чему не хотелось искать названия. Хотелось лишь снова почувствовать его губы — без столь необходимых всего минуту назад условностей. Придерживая её на себе за талию, он наблюдал каждое едва уловимое движение её ресниц. Сглотнув, мысленно успокаивал своё нарастающее возбуждение, легко пробудившееся её смелостью довериться ему. Тело помнило каждый страстный порыв, каждый томный взгляд, их игры в уместных — и не совсем — местах и ситуациях. Её губы так близко, манят своей нежностью. Её тонкая шея так изящно открывается ему в момент, когда она отбрасывает свои непослушные локоны за спину, что руки сами непроизвольно притягивают её ближе, пальцы сами тянутся к пульсирующей коже, ласково сжимая. — Желание. Я чувствую его, — прошептала она над самым ухом, опаляя слух горячим, сбившимся дыханием. Её бёдра качнулись, задевая едва затвердевшую под тканью плоть. Повторив — будто случайно — простое движение, она осела, вжавшись коленями сильнее в диван. Перехватив её ладонь, покоящуюся на его тяжело вздымающейся груди, он коснулся губами каждого пальца, перейдя к тонкому запястью. Запах её кожи опьянял в разы сильнее алкоголя. Закрыв глаза, он усмирял бушующий в венах жар и готовность молниеносно сорвать с неё одежду, добраться до каждого уголка её тела. Расцеловать, искусать, извести её ласками — до раскрасневшихся щёк, до срывающихся стонов, наполненных блаженством. — А что чувствуешь ты? — Что ты изводишь меня, ведьмочка, — его голос звучал приглушённо, в нём слышалась борьба с самим собой, которая вот-вот будет проиграна, — но я должен дать тебе время. Потому что иначе… я больше не смогу отпустить тебя. Никогда. Собрав остатки воли, пока ещё окончательно не пал под натиском её чар, он легко поднялся, удерживая её на себе. Аккуратно усадил на поверхность рояля, задерживаясь между её разведённых в стороны коленей, поглаживая талию, лопатки, плечи, ключицы. Вся она — воплощение самого прекрасного и дивного, что только может быть в женщине. Каждая линия, каждый изгиб — услада для его взгляда и невыносимая жажда обладания. Но ангел был прав — он должен сдерживать свои порывы, если любит. По крайней мере, пока она не сделала свой выбор.