Глава 6. Сон во сне

Катара ступала по каменной дорожке — серые, коричневые, бурые, словно выцветшие на солнце камни складывались в причудливый рельефный узор, ведущий к Храму Огня. Даже сквозь тонкую кожу изящных туфель она чувствовала ледяное дыхание камня, но холод казался пустяком перед тем, что ждало её впереди. В просвете между деревьями уже алела багряная черепица храма — там совсем скоро должна была начаться свадебная церемония. Она не сводила глаз с багряной крыши, будто это был не храм, а пылающий костёр, готовый испепелить её в одно мгновение. За спиной слышались тихие шаги Рури и пары стражников, сопровождающих её, а из храма доносились приглушённые голоса людей. Алое платье, сотканное из струящегося шёлка, тяжелело на плечах, словно погребальный саван. Традиционный макияж жёг кожу несмываемым клеймом. Даже дорожка, выложенная камнями, казалась теперь не дорогой к алтарю — а последним путём к безжалостному року. Само святилище, расположенное в дворцовом комплексе неподалёку от того самого сада, где она тренировалась всего несколько дней назад, представляло собой изящное строение — не слишком большое, но искусно украшенное резными орнаментами и позолотой. Перед храмом кипела жизнь — площадь буквально кишела народом. В пестрой толпе мелькали зелёные, алые и даже синие цвета, сливаясь в живой, переливающийся ковёр. Катара замерла у входа на площадь храма. Над ней зияла массивная деревянная арка, выкрашенная в багрянец, — её остроконечный свод нависал над девушкой, словно лезвие. Высоченные каменные стены, окружившие площадь, подступали с обеих сторон и смыкались в холодную каменную ловушку. Их безжалостная тень тянулась к ней, будто желая поглотить без остатка. Раздался гулкий удар гонга — от резкого звука с соседней ели рухнул пласт снега, рассыпаясь у её ног белой пылью. Как по команде, вся толпа на площади разом повернулась в её сторону, десятки глаз сверкнули хищными искрами, впиваясь в неё взглядом. Катара думала, что смирилась с судьбой, но лёгкая дрожь в подбородке выдавала тлеющий в глубине души страх. Мурашки пробежали по коже, но, беря пример с Кацуми, она лишь выше вскинула подбородок, прикрывая дрожь маской достоинства. «Я не дам им повода для пересудов». Катара сделала чёткий, отмеренный шаг вперёд. Боковым зрением она уловила, как Рури застыла на месте, будто невидимая стена преградила ей путь. «Видимо, дальше идти ей нельзя», — с сожалением подумала девушка. По обе стороны от неё клубился шёпот — люди, не скрывая любопытства, тыкали в её сторону пальцами, словно рассматривая дикую зверушку. Катара сжала зубы, стараясь игнорировать их бесцеремонные взгляды. Её глаза лихорадочно выискивали в толпе хоть одно знакомое лицо, но всё напрасно — среди пёстрой толпы она смогла разглядеть лишь четырёх безликих мужчин, мельком виденных при дворе в день её прибытия, да Кацуми. Наложница сохраняла безупречную осанку, но лёгкое подрагивание её плеч и едва заметные переминания с ноги на ногу показывали — даже её изящная выдержка не могла одолеть пронизывающий зимний холод. Катара и сама чувствовала, как ледяное дыхание зимы пробиралось сквозь тончайшую ткань платья, цепляясь за кожу колючими кристаллами мороза. Ветер хлестал по лодыжкам ледяными плетьми, сковывая движение невидимыми оковами. И, несмотря на напускную храбрость, каждый шаг отдавался в висках тяжким эхом, раскачивая маятник страха всё сильнее. Храм зиял перед ней чёрным зевом, хотя ослепительный обод солнца, выползавший из-за кровли, резал глаза иглами света. Внезапно терпкий дух ладана и жгучая сладость гвоздики ударили в её ноздри — как предупреждение перед погружением во тьму. Ропот толпы за её спиной нарастал, сливаясь в единый гул. Для собравшихся эта свадьба была лишь спектаклем — все понимали истинную цену «союза», но языки немели в сладком ужасе перед властью. Осуждать новую Принцессу Народа Огня значило бросить тень на самого Короля Феникса, а сомневаться в его решении — всё равно что подписать себе смертный приговор. Катара резко вдохнула, пытаясь отсечь шум толпы. Реальность распадалась: всё заглушал рвущийся из груди стук — аритмичный барабан сердца вытеснял мир, оставляя лишь глухие удары в висках да металлический звон в ушах. Ноги отзывались свинцовой тяжестью, но Катара механически переставляла их, пока не остановилась у подножия храмовой лестницы. Она шагнула на первую ступень. Золотые украшения в каштановых волосах звонко засмеялись, будто стайка жестоких колокольчиков, издевательски вторящих в такт её страха. Каждая ступень поднимала её не только выше к месту проведения церемонии, но и глубже в трясину отчаяния. Петля тревоги сжимала горло, душила каждый вдох, обращая попытки собраться в жалкий шёпот разбитой воли. Будущее, такое же четкое и неумолимое, как эти отполированные камни под ногами, лежало перед ней непроницаемой завесой. Что ждало её за этим порогом? Не жизнь, а медленное угасание во дворце. Нелюбимый муж, имя которого вызвало у неё невольную злость. Тягостный долг разделять с ним ложе. Видеться с его отцом, который в будущем собирается отобрать её дитя. Воздух внезапно сгустился до консистенции смолы — парадоксально тяжелый, удушливый, хотя она стояла под открытым небом. Тьма накатила волной, съедая края зрения, и в этом мраке Катара уже видела своё будущее: вечность в клетке. Но с каждым шагом сквозь клубящийся ужас пробивалась другая сила – острая, режущая, как осколок стекла. Мысли о близких, о звонком детском смехе из деревни, о бескрайних снежных просторах и, самое важное, о безопасности Племени, которую должен был обеспечить этот союз, стали для Катары единственной поддержкой. Она ухватилась за них, как за спасительную соломинку. «Ради них. Всё ради них», – шептала она про себя, заставляя слова звучать как мантру, как заклинание против нахлынувшего отчаяния. Она вобрала в себя нахлынувшую дрожь, всю невыносимую слабость и превратила их в хрупкую, но непреклонную решимость. Хоть буря в её душе так и не отступила — сейчас она понимала, что должна исполнить свой долг. Как дочь вождя Южного Племени Воды. Как Катара — дочь Хакоды. Девушка ступила на верхнюю площадку — и сразу увидела Зуко. Он стоял у резных дверей храма. Её пристальный взгляд скользнул по нему: его спина была идеально прямой, а тело напряжено, будто готовое к опасности. На нём было изысканное кроваво-красное кимоно, украшенное золотом и перевязанное широким поясом. Часть волос стянута в жёсткий пучок у макушки, а другая, более свободная, ниспадала на широкие плечи. Носок его сапога, методично выстукивающий нервный ритм по каменному полу, выдавал его внутреннее беспокойство. Его лицо было зеркалом её страхов — те же синяки под глазами, та же затаённая дрожь в уголках губ. Разве что прятал он руки за спиной, а она сжимала их в подоле платья. Заметив её появление, Зуко посмотрел на неё — его тёплый, но напряжённый взгляд встретился с её холодными, полными тревоги глазами. Безотчетное удивление сковало его; губы невольно приоткрылись, словно он собирался что-то сказать. Но в последнее мгновение, видимо, передумав, он лишь сдержанно кивнул в знак приветствия. Катара промолчала. Она встала плечом к плечу с Зуко, лицом к массивной двери. Вместе они ждали, когда тяжёлые створки распахнутся, открыв путь к началу церемонии. Зуко протянул руку. Катара взглянула на его загрубевшую ладонь — губы дрогнули в немом протесте. Покорная обстоятельствам, она кончиками пальцев всё же коснулась его кожи, но затем мгновенно отдёрнула руку. Шершавая, обжигающе горячая поверхность была полной противоположностью её замёрзшим рукам. Краем глаза она уловила, как Зуко внимательно следит за ней, и, тяжело выдохнув, она вложила свою руку в его. Тепло окутало её, согревая и, как ни странно, даря каплю успокоения. В этот миг у неё просто не было сил ненавидеть Зуко, всё её существо было сосредоточено на свадьбе. Но внутри всё же зародилось хрупкое чувство: сейчас она не одна. Рядом был тот, кто разделял её участь. Она так и не смогла нормально поговорить с Зуко. Её гордость, злость и вспыльчивость не дали ей пробиться сквозь пелену собственной ненависти. Но теперь, стоя в двух шагах от рокового поворота, Катара впервые ясно ощутила: они в одной лодке, неумолимо плывущей сквозь кромешный шторм. И лишь от них двоих зависело, преодолеют ли шквалы и ослепляющие молнии, достигнут ли спасительного берега. Катара и Зуко шагнули в зал, утопающий в полумраке. Воздух был спёртым, густо пропитанным дурманящими благовониями. Высокий потолок подпирали мощные деревянные колонны. На стенах, в факелах, трепетали языки пламени, отбрасывая неровные, пляшущие тени и одаривая присутствующих скудным светом. К удивлению Катары, в обширном помещении было совсем немного людей: служитель, открывший им дверь; она сама и Зуко; преклонных лет Мудрец Огня, ожидающий их у алтаря; и поодаль, слившись с тенью колонны, высокая фигура Озая. Он поглаживал бороду, не отрывая пристального, изучающего взгляда от приближающейся пары. Катару бросило в холодный пот, а тело пронзила судорога. Перед глазами всплыла их последняя встреча с Озаем: его слова — жестокие, расчётливые; рука, сжимающая горло железной хваткой. Но что было ужаснее? Планы Короля Феникса, грозившие её будущему? Или то, как Озай чуть не оборвал её жизнь? Ей потребовалось несколько дней, чтобы исцеляющей магией свести синяки с шеи. Несмотря на все усилия вычеркнуть Озая из мыслей, она не могла избавиться от чувства, что его жгучий взгляд впивается ей в спину. Девушка продолжала идти к алтарю, ощущая, как по коже под этим взглядом бегут мурашки. Внезапно рука Зуко крепче сжала ладонь Катары. Видимо, уловив её дрожь и страх, он молча решил её поддержать. Она краем глаза взглянула на юношу — тот упорно смотрел вперёд, не глядя на неё. В сумраке зала его шрам проступал мрачным, почти зловещим пятном. В метре от алтаря они замерли. Место церемонии оказалось пугающе скромным. Катара ожидала помпезности, подобной тронному залу Озая, но перед ней стоял лишь небольшой столик из красного дерева. На нём дымились благовония, мерцали пара свечей и лежали ритуальные атрибуты. В пляшущем свете факелов рубины его глаз излучали пугающий внутренний жар, а каждая бронзовая чешуйка на его теле ловила свет, создавая иллюзию движения. Застыв в оскале, дракон смотрел на жениха и невесту, словно оценивая добычу. Пару дней назад Кацуми объяснила Катаре ход церемонии, поэтому та знала, как всё будет проходить. Катара вновь скользнула взглядом к Мудрецу Огня. Тот, казалось, вовсе не замечал прибывшую пару. Его взгляд был вопросительно устремлен позади них — туда, где в тени колонны стоял Озай. И лишь после кивка незримого повелителя старый жрец перевел глаза на Катару и Зуко. Теперь он был готов начать церемонию. Старик почтительно склонил седую голову, а затем произнёс: — В мире, где четыре народа долгое время были разделены войной, сегодня мы становимся свидетелями чуда — союза, что скрепит отношения между Страной Огня и Племенем Воды, — его мягкий голос дышал вековой усталостью. — Между Зуко — сыном Озая и Катарой — дочерью Хакоды. Имя отца, произнесенное жрецом, заставило Катару судорожно вздохнуть. — Сегодня вы стоите здесь не только как продолжение воли своих отцов. Вы — две души, призванные вопреки прошлому создать нерушимый союз, — Мудрец поднял голову. Его лицо, испещренное глубокими морщинами и старческими пятнами, медленно подняв трясущуюся руку, он жестом подозвал их: — Подойдите. Ближе к алтарю. Пальцы Мудреца, напоминающие Катаре скрюченные ветви, коснулись стола и подняли две алые тонко сплетенные нити. Без лишних слов он протянул одну нить Катаре, другую — Зуко. — Обвяжите запястье вашего избранника алой нитью. Без промедления Зуко отпустил руку Катары и взял нить. Твёрдым движением он потянулся к запястью девушки. Она подала ему руку — выбора не было. Её взгляд скользнул по его лицу: ни один мускул не дрогнул в сомнении — была лишь сосредоточенная решимость на происходящем. Руки принца не дрогнули, но веки судорожно сомкнулись на долю секунды. Осторожно, почти бережно, он обвил алой, колючей нитью её запястье. Изначально Катара была уверена: церемония станет пыткой. Однако нескончаемая тревога вдруг лопнула, как мыльный пузырь, уступая место неожиданному умиротворению. Может, она смирилась с судьбой? А может, её успокаивала непоколебимая уверенность Зуко? Она не знала. Да, нервозность всё ещё не покинула её, но мучивший страх вдруг испарился. Девушка взяла свою нить. На ощупь она была шерстяной — и, к её удивлению, неожиданно крепкой. Слегка склонив голову, Катара сосредоточилась на узле, стараясь не касаться его кожи. Но макушкой она ощутила его дыхание — ровное, размеренное. Непостижимо спокойное в их вынужденной ситуации. Она затянула узел туже, чем требовалось. Алая нить впилась в запястье Зуко — зримый символ их вечной связи. И тут её пронзило: сегодня ей предстоит быть с Зуко не только весь вечер, но и всю ночь. Её губы исказила гримаса неприязни, а комок горечи подкатил к горлу. Слава духам, никто не видел её лица в этот миг. Катара слишком резко подняла голову, избегая взгляда принца. Мудрец Огня воздел руки, голос его гулко прокатился под сводами: — Да соткётся нерушимая связь: как нить сплетает ваши руки, так и судьбы ваши отныне да будут сплетены воедино! Старик повернулся к столу и поднял небольшую металлическую чашу. В ней плескалась густая, кроваво-красная жидкость. Катара с подозрением вглядывалась в её мутную глубину. Ноздри её дрогнули — едкий, кислый запах вина, смешавшись с удушающими благовониями, ударил в нос. Пить это? Желание сжалось в комок протеста. Но её «хочу» или «не хочу» здесь ничего не решало. Испейте из этой чаши. Покажите, что вы готовы доверять и разделить друг с другом как сладость и горечь вина, так и радости и печали, — продолжил говорить пожилой мужчина. Когда чаша оказалась у Зуко, он с видимым усилием поднес её к губам и сделал скупой глоток. Катаре показалось — что-то, похожее на отвращение, мелькнуло на его лице. Уголки её губ предательски дрогнули, чуть не образуя усмешку, но она тут же поймала себя: ей самой сейчас предстоит глотнуть эту мерзость. Желудок сжался. Он протянул ей напиток, и, взяв его, Катара замерла. Она посмотрела в красную гладь — там, в искажённом отражении, было лицо, которое она почти не узнавала: опустошённое, глаза, губы, сжатые в тонкую линию. Огненные блики факелов скользили по вину, словно предупреждая. За её спиной раздался резкий кашель Озая — он взорвал накрывшую их тишину, заставив девушку вздрогнуть. Сердце замерло в ожидании уничижительных слов — приказа поторопиться. Но кашель не утихал, перерастая в мучительный припадок, который длился около минуты. Девушка не смела обернуться, но уловила, как Мудрец Огня застыл в нерешительности. Он сделал неуверенный шаг по направлению к Королю Фениксов, казалось, вот-вот бросится к нему. Однако резкий взгляд или жест Озая — немой приказ остаться на месте и не прерывать церемонию — заставили старика замереть. Он подавил порыв и остался там, где стоял. Наконец-то кашель утих, но Катара всё ещё всматривалась в жидкость, как в зеркало истины, жаждущее явить ей желанный образ. Под тяжестью взглядов она вздохнула и медленно поднесла сосуд к губам. Тёплое вино обволокло язык: приторно-сладкое, с едкой кислинкой и горьким послевкусием. Она, почти не задерживаясь, проглотила глоток — и тут же комок тошноты подкатил к горлу. Катара знала вкус вина, но всё выпитое ею прежде было разбавлено водой. Этот же напиток, концентрированный и терпкий, показался чуждым, отвратительным. Он не имел ничего общего с лёгкими глотками, что когда-то разрешал пробовать отец. Катара протянула чашу старику. Их взгляды на миг скрестились, и девушке показалось, что глубокие чёрные глаза мужчины затянуты мутной пеленой — будто он слеп. Но вопреки этому впечатлению, старик ловко выхватил его из её пальцев и бесшумно поставил на стол. — Вкусив из единой чаши союза, вы слили две жизни воедино, — прозвучал голос Мудреца Огня. — Отныне ваши судьбы сплетены в едином намерении даровать миру новую жизнь. Услышав это, её правая рука непроизвольно дёрнулась — и пальцы на миг коснулись бедра Зуко. Она быстро вцепилась левой рукой в собственный локоть, пригвоздив предательскую конечность к телу, надеясь, что никто не заметит, не придаст значения реакции на сказанные слова. Однако она ощутила взгляд Зуко, всматривающийся в её профиль. Катара потупила взгляд и повернула голову влево, делая вид, что рассматривает высоченные колонны. Вновь, словно из самой дымки, прорезался голос старика — сухой и проницательный: — Остался финальный шаг. Повернитесь лицом друг другу. Катара стиснула зубы до боли и резко развернулась, оказавшись лицом к лицу с Зуко. Мышцы шеи напряглись, когда она заставила себя поднять подбородок и встретить его взгляд. Тот смотрел на неё сверху вниз с плохо скрываемой отрешённостью: его осанка, чуть ссутуленные плечи, тень в золотых глазах — всё выдавало глухое раздражение церемонией. Впервые за всё время она его прекрасно понимала. — Произнесите ваши брачные клятвы перед духами. Пусть благословят они вас, как благословили ваши отцы! Старик бросил взгляд на молодого человека. Девушка увидела, как губы Зуко мгновенно превратились в жесткую черту, а кулаки резко сжались — белые костяшки выступили под кожей. Не сводя с неё пристального взгляда, он заговорил: — Я, Зуко, беру тебя, Катара, в спутницы жизни и даю священный обет, — его голос был достаточно громким, но сквозь него сквозила неуверенность, но всё же он, не прерываясь, продолжал свою клятву: — Клянусь: быть твоей защитой и щитом, чтобы ни один ветер не погасил наш очаг. Клянусь: делить с тобой хлеб и соль, трудиться ради нашего рода, чтобы дети наши росли в силе и чести. Клянусь: хранить верность тебе телом и духом, ибо отныне мы — одно целое. И пусть даже смерть не разлучит наши души. Зуко произнес свою клятву на одном дыхании, ровным, не прерывающимся потоком. И Катара невольно позавидовала тому, как легко это ему далось. Теперь настала её очередь. Ещё чуть-чуть, самую малость — и церемония закончится. Остался единственный, решающий шаг, финальный аккорд в симфонии обряда. Она прикрыла веки, пытаясь избежать взгляда Зуко. Ресницы отбрасывали дрожащие тени на щёки. Внутри неё воцарилась тишина, сквозь которую пробивались обрывки заученных фраз. Катара заговорила монотонным, лишённым жизни голосом: — Я, Катара, принимаю тебя, Зуко, как спутника жизни и даю свой завет. — Она ощутила, как её ладони стали липкими от пота. — Клянусь: быть неприступной крепостью в твои дни бурь и неугасимым огнём во тьме твоих ночей. Клянусь: хранить очаг наш от скверны и меча раздора, наполняя его теплом дыхания и тишиной мудрости. Клянусь: идти с тобой одним путем до конца наших дней. И даже за гранью жизни — не разлучаться нашим душам. Её глаза предательски защипало, в уголках скопилась пара слезинок. Открыв глаза, она быстро заморгала, сгоняя соленую влагу. А Зуко всё смотрел, не отводя взгляда. Но Катара даже не задумывалась, заметил ли он её слёзы, это было уже неважно — всё закончилось. — Духи, будьте свидетелями. Да скрепится этот союз вашей волей! — провозгласил Мудрец Огня, и воздух вокруг него затрепетал от жара. Последние слова клятвы ещё висели в воздухе, когда Катара уловила тяжёлые, мерные шаги — Озай удалялся прочь. Эхо его каблуков билось о каменные стены. Тяжёлые двери громко хлопнули — он покинул Храм Огня. Катара физически ощутила, как гнетущее напряжение рассеялось, словно дым от задутой свечи. Её мышцы расслабились, но вслед за этим по жилам разлилась свинцовая усталость, пригвождая к месту. Взгляд Катары скользнул к Зуко: сжатые кулаки наконец разжались, а плечи утратили прежнюю скованность. Но взгляд его, всё ещё устремлённый на неё, был пуст и непроницаем, как отполированный обсидиан. Он смотрел сквозь неё, в какую-то свою туманную даль, делая любые догадки о его мыслях тщетными. Она ждала, что ненависть к Зуко нахлынет с новой силой, но ничего не было. Лишь ледяная пустота, просочившаяся в каждую клеточку тела. Впереди ещё сиял фальшивым светом праздничный ужин. Теперь они были мужем и женой. Навеки — или пока смерть не разорвёт их священные узы. Внезапно в памяти всплыл тёплый образ матери, и сердце Катары сжалось от острой, детской тоски. О, как ей нужно было, чтобы мама была здесь! Чувствовала ли бы она себя тогда такой потерянной? Что бы она сказала? Обняла бы, прижала к себе? А если бы она была жива... удалось бы ей уберечь дочь, не дать отцу вынудить её на этот союз? Катара отшатнулась от этих мучительных «если». Сейчас ей нужно было лишь одно: прижаться к маминому плечу и услышать шёпот: «Я с тобой, дорогая. Что бы ни случилось».

***

Церемония далась Зуко нелегко. Ему всё чудилось, что он спит, погружённый в один из своих жутких кошмаров. Глаза гостей, алчные до зрелища; сладковато-тошный смрад благовоний, кружащий голову; и главное — холодный, оценивающий взгляд отца, не покидавший их с Катарой ни на миг. Хранитель Огня бубнил обрядовые слова, словно плохой актёр в дешёвом театре. Всё время в проклятом храме Зуко из последних сил играл роль, выцарапывая на лице бесстрастное выражение поверх бурлящего раздражения. Принц глубже уходил в лабиринт собственных мыслей и расчётов, порой теряя нить церемонии. После свадьбы его поджидала гора дел: по дворцу уже ползли слухи о грядущем празднестве в честь пятилетия правления Короля Феникса. Если они верны, требовалось продумать всё досконально — праздник был идеальным шансом для атаки. Весь его ум был поглощён выверенным до мелочей планом. Лишь одна деталь выбивалась из чёткого рисунка, создавая диссонанс, — Катара. Он ломал голову: что с ней делать? Довериться? Немыслимо — она бы скорее плюнула ему в лицо, чем помогла. Оставить в неведении? Слишком рискованно. Он не мог предугадать её шагов. А втягивать в свою самоубийственную авантюру... Нет. Слишком опасно, да и риск разоблачения рос. Однако Зуко невольно отметил про себя: Катара держалась на удивление достойно. Конечно, он уловил её мелкую дрожь в пальцах и ту самую нервозность, что вибрировала под кожей. Но её выражение лица было бесстрастным, почти отрешенным — полная противоположность той вспыльчивой девушке, что прожигала его взглядом всего пару дней назад. Даже внешне, несмотря на смуглую кожу и голубые глаза, в традиционном одеянии Народа Огня она соответствовала канонам высшего общества, будто никогда не жила в Южном Племени Воды. Кацуми заслуживала похвалы: она сотворила чудо за такой срок. Краем глаза он скользнул по Катаре. Она сидела по правую руку от него и с мученическим выражением лица бесцельно ворошила еду на тарелке — аппетит явно покинул её. Он отметил: пропала та мертвенная бледность, что сегодня была у храма, когда он впервые увидел её. Синяки на шее тоже исчезли — видимо, за эти дни она смогла их исцелить. А взгляд, который ещё недавно смотрел на него ненавистью и презрением, теперь был потухшим от усталости. Ещё эту ночь предстояло провести с ней. Одна эта мысль выматывала сильнее любой битвы. Маячила мрачная перспектива: либо изнурительная перепалка, либо тягучее молчание. И Зуко, к удивлению, не мог решить, что хуже — ядовитые слова или тишина, что душит пуще удавки. Шум вокруг Зуко нарастал. Празднество было в самом разгаре. Огромный зал для приёмов задыхался: запах человеческих тел и обжигающих специй висел тяжёлым облаком. Десятки длинных столов ломились от людей — тех самых, что ещё недавно коченели на морозе у храма. Слуги метались меж них, как загнанные звери, едва поспевая подносить блюда с едой и графины с вином. Озай принципиально не держал лишних слуг — только строго рассчитанный минимум. Он страшился заговора и сузил круг доверенных людей до предела. Взгляд Зуко нашел отца. Тот занимал центральный стол, который чуть возвышался над остальными, даже над виновниками торжества. Сегодня кожа Озая отливала странной, восковой бледностью. Вспомнив сегодняшний приступ кашля, Зуко подумал, что мужчина простудился. Сейчас куда больше принца зацепило его выражение лица: на нём лежала печать глубочайшего удовлетворения. Рядом с ним сидела Кацуми. Зуко отчётливо видел, как она поднесла ко рту кусок с тарелки отца, тщательно прожевала и лишь потом кивнула — знак, что еда безопасна. Зуко знал, что его отец использует Кацуми не только как наложницу, но и как дегустатора еды. Слишком боялся отравления. К Кацуми Зуко питал острое, необъяснимое подозрение. Он знал о ней мало, но одного факта хватало, чтобы кровь стыла в жилах: перед тем, как стать наложницей Озая, тот казнил её отца и мачеху. Эта алогичность пугала. Какая сила воли или безумие позволяют дегустировать еду убийцы родителей? Терпеть его прикосновения? Играть роль любовницы? На её месте Зуко предпочёл бы борьбу или же смерть. Отсюда — вечное недоверие к ней. Зуко взглянул на еду, лежащую перед ним, но не смог заставить себя съесть хотя бы кусочек. Он лишь бессмысленно поводил вилкой по тарелке, подражая Катаре, и надеясь, что в конце концов у него все же появится хоть какой-то аппетит. Неожиданно гул гостей оборвал пронзительный звон. Зуко поднял голову и увидел, как Озай поднялся во весь рост, стуча серебряной вилкой о бокал, требуя тишины и всеобщего внимания. Зал замер, все лица развернулись к нему. По лицу Озая поползла кривая, хищная ухмылка. Он обвел гостей испытующим взглядом. И только убедившись, что все взоры прикованы к нему, начал говорить: — Сегодня мы все здесь собрались, чтобы отпраздновать свадьбу моего сына и дочери вождя Южного Племени Воды, — он кивнул в сторону Зуко и Катары. — Я рассчитываю, что этот союз принесет лишь процветание нашей империи и объединит народы в движущуюся силу, что уничтожит наших врагов, — не без тени удовольствия произнёс мужчина. — Все вы знаете о ситуации в Омашу. Слово «Омашу» впилось в Зуко, как осколок льда. Его тело напряглось. Холодное, бесформенное предчувствие заползло в сознание, не суля ничего, кроме бед. — Омашу превратился в гнездо мятежников, что, словно крысы, расползаются по другим городам, неся смуту и раздор, — продолжил Озай, — сотни людей присоединяются к ним, думая, что своим неповиновением несут правосудие — намерение низвергнуть меня. Это недопустимо! — его голос прогремел подобно раскату грома, а затем превратился в елейный, но зловещий тон. — Но я готов помиловать этих невежественных людей, показать им, что не намерен залить землю их кровью. Однако зачинщики мятежников, которые укрываются в подземельях Омашу, должны быть уничтожены, — после этих слов Озай липким взглядом посмотрел на Катару. — Поэтому, в соответствии с союзом с Южным Племенем: Хакода, его люди и небольшой отряд солдат Огня отправятся в Омашу для подавления мятежников, — он поднял бокал с вином. — Да восславятся Король Феникс и Народ Огня! Как один, сотни рук вскинулись, поднимая бокалы — море дрожащего стекла и темного вина. Гости вторили Королю Фениксу: — Да восславиться Король Феникс и Народ Огня! Зуко, не желая привлекать внимания, машинально повторил общий возглас. А затем он посмотрел на Катару. Горстка произнесенных слов, невероятно значимых для нее, заставили кровь отлить от её лица. Она не притронулась к напитку, не проронила ни звука. Лишь остекленевшим, прозрачным взглядом, не мигая, уставилась в одну точку. Весть об отце вмиг разбила ее кажущееся спокойствие и железную решимость, обнажив оглушающий шок. Он не находил слов, лишь украдкой следил за ней. Так длилось до самого конца празднества, пока гости не потянулись к выходу. Зуко наблюдал, как Катара, словно тень, медленно поплелась в сторону их спальни, окруженная несколькими служанками. Не теряя времени, Зуко направился в свои покои. Там уже ждала пара слуг, готовых подготовить его для брачной ночи. Резким жестом он отослал их: — Уходите. Ему отчаянно требовалось побыть одному. В смежной комнате, соединенной с его покоями, ожидала приготовленная ванна. Он погрузился в почти обжигающую воду, пытаясь растворить напряжение в мышцах. Тепло обволакивало тело, притупляя остроту мыслей... но ненадолго. Но тень оглашенного отцом решения и образ Катары, сраженной этой вестью, вцепились в Зуко мертвой хваткой. Он мог понять её реакцию. Всё, чем она пожертвовала ради защиты своих родных, в одно мгновение обратилось в прах в самый первый день их брака. Война снова простерла свою длань над жизнью Катары. Зуко прикрыл глаза, и ему сразу вспомнился пустой взгляд девушки — её мир рухнул. И формально-то Озая не в чем было упрекнуть: союз с Южным Племенем оставался в силе. Отправляя отца Катары на подавление мятежа, он действовал строго по пунктам подписанного договора. Тяжело вздохнув, Зуко поднялся. Вода ручьями стекала с его тела, образовав на полу темную лужу. Он насухо вытерся грубым полотенцем и набросил приготовленный слугами халат. Туго затянув пояс, принц шагнул в коридор. Ему предстояло встретиться с Катарой, ожидавшей его в их спальне. Она ждала за одной из дверей этого же мрачного коридора, где находились и их комнаты. Едва переступив порог, Зуко наткнулся взглядом на гигантскую кровать. Над ней угрожающе нависал тяжелый балдахин. И на этом ложе, крошечной и безучастной тенью, сидела Катара. Она не шевельнулась, не подняла взгляда на вошедшего Зуко. Ее глаза, казалось, были прикованы к какой-то невидимой точке в пустоте пола. Помещение тонуло в полумраке. Единственным светом служили две свечи, чьи языки пламени лениво колыхались, отбрасывая зыбкие тени. Очертания Катары терялись во тьме — он не мог разглядеть, во что она была одета, выделялись лишь распущенные волосы, мягко озаренные мерцающим светом. Зуко медленно подошел к кровати и опустился на противоположный от Катары край. Два силуэта, отвернувшиеся друг от друга, застыли в островке отчуждения посреди полумрака. Принц терялся, не зная, как нарушить тяжелое молчание. Это уже не походило на прежние неловкие попытки заговорить. Теперь Катара напоминала хрупкое стекло, готовое рассыпаться в прах от одного неосторожного слова. И тогда, совершенно неожиданно для Зуко, тишину разорвал её голос. Катара заговорила первой. — Сделай… то, зачем пришел, — проронила она, не глядя на него, и голос её был тише шелеста листьев, — …и оставь меня. Её слова задели за живое. — Я не собираюсь ничего делать. Плечи Катары сжались ещё сильнее. Сквозь тонкую ткань ночной рубашки проступила мелкая дрожь. — Почему? — её голос сорвался. — Разве ты не за этим явился? — Нет. — Ответ прозвучал ровнее, чем он ожидал, но каждый слог давался с усилием. — Я пришел потому, что должен. Я и пальцем тебя не трону. — Если у нас не будет… — голос её сорвался, — брачной ночи. Если у нас не появится ребенок, — Катара сглотнула ком. — Моё племя заплатит за это. Твой отец не остановится ни перед чем. Тяжесть её слов обрушилась на Зуко. Он опустил голову, сгорбившись, и уперся локтями в колени. — Мы что-нибудь придумаем. Зуко не верил в успех. Сомнения грызли его изнутри, как стая голодных крыс. Но другого пути не было — это казалось единственным выходом. Он не собирался насиловать девушку и исполнять требование отца. Ответом ему была лишь тишина. Зуко стиснул кулаки. — Слова Озая… о твоем отце – и для меня стало полной неожиданностью. И я могу понять, что ты чувствуешь. Ты сидишь здесь не в силах сделать хоть что-то, пока твой отец рискует жизнью, выполняя договоренности с Озаем. Катара продолжала молчать. Со стороны её кровати не донеслось ни звука. Зуко с усилием подавил порыв повернуться к девушке. — Твой отец… — начал он. — Я не знаю, каков он, мне не довелось с ним познакомиться. Но я уверен, он вернется домой целым и невредимым. Девушка все еще ничего не отвечала. — Я знаю, что ты боишься, — произнёс Зуко, стараясь, чтобы его голос звучал мягко. — Но я также знаю, что ты сильный человек. Ты не должна позволять страху управлять тобой. Неподвижный, как и Катара, Зуко застыл на краю кровати. Всё это время он твердил себе, что она справится, что его это не касается, но желание поддержать её глодало изнутри. Беда была в том, что он попросту не знал, как. Дядя нашел бы верные слова. Но Зуко — не Айро. Ему не дано постигать людские сердца с такой мудрой проницательностью. Взгляд Зуко скользнул к свече. Даже их живое пламя казалось ему ледяным. — Зуко... — она произнесла его имя так, словно оно обжигало губы. — Я просто... хочу, чтобы это закончилось. — Каждое слово давалось с усилием. — Я отдала свою жизнь, чтобы защитить то, что люблю. Заглушила в себе всё, чтобы не сойти с ума от тоски по дому. — Голос её задрожал. — Ваш народ забрал у меня мать. Убил моего друга. И всё же я здесь, в самом сердце логова врага, по своей воле... думая, что эта жертва что-то изменит! — Она резко вдохнула, будто захлебнувшись. — А сегодня я поняла. Что бы я ни делала... Как бы ни жертвовала... Моя семья, мой народ... Они всегда будут мишенью. Всегда под угрозой. Пока существует Озай. — Последние слова она прошептала так тихо, что он едва расслышал, но они прожгли его насквозь: — Я хочу домой... Но я знаю, что никогда больше не увижу его... Не увижу отца... Сокку... Пра-пра... И причиной будет не расстояние, а смерть. Их или моя. От её слов его сердце сжалось. Зуко не так хорошо знал Катару, но понимал, что она хороший человек. Она не должна быть здесь, не должна жертвовать собой, не должна переживать всё то, что её мучает. И отчасти в этом был виноват он. Впервые из-за Катары на него, словно волна, нахлынуло чувство вины. Зуко редко себе признавался, что причина, почему он не хотел извиняться перед Катарой, была не в том, что он не считал себя виноватым перед ней. А в том, что для него Катара стала живым напоминанием его роковой ошибки. И если он извинится перед ней, то это будет означать, что он простил самого себя за смерть Аватара. Он все еще не искупил свою вину. Не заслужил прощения Катары и дяди. А она не заслужила всего этого. Он сжал челюсть, отчего на его лице заходили желваки. Резко поднявшись, Зуко шагнул к сгорбленной фигуре девушки. Он опустился перед ней на колени. Его пальцы обхватили её ледяные ладони. Воздух между ними будто наполнился тенями. Он опустил голову, уставившись в пол, и наконец прохрипел: — Катара, мне очень жаль. Зуко ощутил горячие капли её слёз на своей коже. Эти слёзы, это судорожное дрожание плеч говорили куда искреннее любых её слов.