Глава 7. Время сумерек

Следующие три недели Катара провела в мутном оцепенении, не выходя из своей комнаты. Единственными спутниками в этом подвешенном состоянии стали Рури, не отходившая от неё ни на шаг, и беспокойные мысли, что, словно подземные воды, просачивались в каждую щель сознания. И даже Зуко она не видела. Лишь изредка доносились его тяжелые шаги, что замедлялись у её двери, а затем вновь удалялись в тишину. Наутро после свадебной ночи они молча разошлись по своим комнатам. Следующая встреча была назначена лишь через месяц — таковы правила: раз в тридцать дней дозволялось им сходиться ради зачатия наследника. Для Катары это было облегчением, но над ней уже завис Дамоклов меч ожидания. С каждым днём его незримая тяжесть надавливала всё сильнее, сковывая тревогой. Пусть Зуко и говорил, что не притронется к ней, сама мысль о будущей ночи в их спальне вызывала у неё болезненное напряжение. Однако корень её отчаяния лежал глубже. Весть об отце разбила последний щит веры: что брак с Зуко гарантирует безопасность племени и семьи. Теперь любой шаг казался пустым жестом. Всё оказалось напрасно. Пусть Сокка и Пра-Пра пока вне опасности, участь отца ясно явила ей: все надежды рассыпались как песок. Заглушённая этим удушливым наваждением, Катара смирилась с долей заложницы. Отец должен был уже прибыть в Омашу. Томительное ожидание вестей въелось в неё как лихорадка. Каждую ночь, просыпаясь в холодном поту, Катара вырывалась из недолгого сна и, одержимая тревогой, бродила по своей комнате до первых лучей солнца, бессильная заглушить вихрь мыслей и сомкнуть веки. Однажды ближе к полудню в дверь ее комнаты раздался стук. Гостей Катара не ждала, да и общаться не хотелось вовсе. Но, тяжело вздохнув под растерянным взглядом Рури, она медленно поднялась и открыла дверь. Неожиданный визит Кацуми застал её врасплох. Не дожидаясь приглашения, женщина шагнула в комнату. Та рефлекторно посторонилась, пропуская женщину, и лишь молча смотрела на неё в немом изумлении. Наложница замерла посреди комнаты, гордо скрестив руки на груди, и устремила на девушку свой пронзительный чёрный взгляд. Как всегда, Кацуми выглядела безупречно. — А здесь... миленько, — она медленно, оценивающе окинула взглядом комнату, в холодных оттенках которых почувствовала себя неуютно, — сразу видно, чья рука тут потрудилась. — Чья? — невольно вырвалось у Катары. — Зуко. Он единственный, кого здесь хоть сколько-то волнует чужой комфорт. Представляешь, даже удостоил меня визитом однажды — допытывался, какой комнатный цветок тебе может понравиться. Лицо Катары приобрело угрюмое выражение. Её глаза потемнели. — Зачем ты здесь? — Зачем? — Кацуми едва заметно приподняла бровь, будто удивляясь наивности вопроса. Затем её голос стал ледяным и четким: — За несколько недель ты не удостоила ни одного занятия своим присутствием. — Нет желания. — С каких это пор твои желания здесь что-то решают? — она ледяным тоном отбросила её возражение, а затем перевела взгляд с Катары на Рури, замершую в углу. — Ты. Выйди. Не проронив ни слова, служанка стремительно скрылась за дверью. Катара лишь с горечью проследила за ней взглядом. Хотя за эти недели они почти не разговаривали, Катара ценила тихое присутствие Рури. Девушка не докучала вопросами, не пыталась навязать беседу, но с поразительной чуткостью угадывала её настроение и находила способы поддержать в мелочах. То приносила книгу о традициях её народа, то — наивный роман о любви северянки и юноши из Южного Племени, а однажды преподнесла искусную вышивку с лунным серпом над океанскими волнами. Катара видела эти робкие попытки утешения, и ей становилось тепло на душе от осознания, что хоть кто-то здесь пытается скрасить её будни. Но каждое напоминание о доме — будь то родные пейзажи на страницах или знакомые символы на ткани — лишь глубже вонзалось в сердце, обостряя тоску и бессилие перед грызущей тревогой за отца. — Как я уже поняла, мои желания здесь ничего не значат, — пробормотала Катара, закрывая дверь. — Раз уж ты не удостоила ни одного занятия своим присутствием, — Кацуми холодно обвела ее взглядом, — значит, ты все еще не усвоила главного. — С видом полновластной хозяйки она неспешно подошла к книжной полке, ее пальцы скользнули по корешкам. — После твоей свадьбы с Зуко Озаю и его советникам попросту не до тебя. Будь иначе, тебя бы уже давно притащили ко мне силой. Ответом Катары был лишь пустой взгляд в окно. Заснеженное дерево стояло, окутанное утренним сиянием; солнце играло на его белоснежном уборе, слепящем и безжизненном. Этот холодный, неподвижный пейзаж, символ её заточения, вдруг вцепился в сознание. — Какой во всем этом смысл? — выдохнула она. Вопрос повис в воздухе, обращенный скорее к миру, чем к незваной гостье. Он вырвался сам собой, как последняя капля из переполненной чаши отчаяния. Недели молчания, гложущая тревога за отца, ощущение чего-то неотвратимого — всё это, казалось, сжалось в тугой, болезненный комок под грудиной. — Что?! Катара наконец оторвала взгляд от окна. В голубых глазах, еще минуту назад пустых, теперь пылала несдерживаемая ярость. — Какой смысл в этих никчемных уроках?! — голос её дрожал. — Чтобы я научилась тыкать правильной вилкой в салат? Гнуть спину в сотне унизительных поклонов? Рисовать завитушки на бумаге? Ничто из этого не изменит моего положения! — Она сделала шаг вперед, и её слова обрушились на Кацуми, как ледяная волна: — Над моим народом, над моей семьей всегда будет висеть угроза! А я... Я оказалась бессильна что-либо изменить! По лицу Кацуми скользнула быстрая, неуловимая тень — что-то давно забытое и болезненное. Но с ледяным равнодушием она проигнорировала повышенный тон Катары. Женщина убрала руки с груди и провела ладонями по безупречной ткани, будто стирая невидимые складки. — Знаешь, когда меня привезли сюда, я чувствовала то же, что и ты сейчас. Ненависть. Беспомощность. Катаре было непостижимо, как эта статная, горделивая женщина могла быть похожа на нее саму — раздавленную и полную смятения. — Не слишком верится. Кацуми расплылась в улыбке, и её алые губы ярко вспыхнули. — Тогда я была чуть старше тебя и ясно помню те первые дни во дворце: как забилась в угол комнаты, рыдая без остановки, изнывая от тоски по дому и терзаясь мыслями о побеге. А когда настроение Озая было особенно скверным, сама мысль о нескончаемом унижении казалась невыносимей смерти. Катара неотступно стояла на пороге, испытующе вглядываясь в наложницу. — Как ты справилась с этим? — Постоянно думала о семье. Сама мысль о них и желание уберечь давали мне силы вынести невыносимое, — её обычно холодный взгляд лучился теплотой, но уже через миг он переменился, вспыхнув парой жгучих угольков. — А ещё... Я обрела крохотную мечту. Пусть это звучит банально и наивно. — Мечту? Кацуми прикрыла глаза и на миг замерла в раздумьях. — Нечто... более осязаемое. Желать спасти близких и даровать им безопасность — естественно. Но что есть безопасность? Где пролегает её грань? Мир без войны прекрасен, но отнюдь не безобиден. Стихийные бедствия, дикие звери, людская алчность, ревность, гнев — лишь малая толика зла, что таит в себе наша жизнь. И сколько ни бейся — ты никогда не искоренишь мрачную сторону этого мира, — Кацуми понизила голос, переводя взгляд на Катару, впервые за весь разговор женщина уловила в её взоре искру живого интереса. — Да, я знаю: ты не в силах принять эту жестокую правду. Но единственный выход — превозмочь свою боль и обрести отдушину. Ты меня понимаешь? Девушка неуверенно кивнула. — Главное — найти свою искру. Пусть то будет жажда обладать жемчужными платьями или диковинными украшениями; страсть выводить кистью горные пейзажи; терпеливое желание вырастить редкий цветок; складывание бумажных журавликов... Да любое малое чудо, что согреет душу, — проговорила женщина. — Именно это искреннее стремление к нечто желанному поможет тебе сохранить саму себя во дворце. Слова женщины эхом отдавались в тишине комнаты, сталкиваясь с её внутренним хаосом. «Крохотная мечта»? Это казалось таким ничтожным. Каплей воды перед умирающим от жажды. И все же где-то в глубине, под слоем горечи и бессилия, шевельнулось что-то неуловимое. Мысль о цветке, способном вызвать улыбку, о пожелтевших страницах книги о Южном Племени, о вышивке, подаренной Рури. Это были крошечные островки чего-то человеческого в этом чуждом море. — Сохранить себя... Ради чего? — Чтобы жить. Сила, которую ты тратишь на сопротивление всему подряд, на саморазрушение, — она конечна, девочка. Она иссякнет, и от тебя останется только оболочка, удобная для использования другими. Мечта — это не капитуляция. Это якорь. То, что держит тебя на плаву, пока буря не утихнет достаточно, чтобы ты смогла плыть сама. Поэтому скажи мне, есть ли у тебя нечто подобное? Кацуми выдержала паузу, следя, как Катара нервно заправила прядь волос за ухо. — Я мечтаю вырваться отсюда. Навсегда стереть из памяти Народ Огня, Озая и всю его проклятую семью! — в глазах Катары горела стальная решимость. — Я больше не желаю быть жертвой обстоятельств. Хочу сама решать, куда дальше идти. — Ты прекрасно знаешь, что это невозможно, — впервые за разговор ехидно, почти ядовито усмехнулась Кацуми. — Мы с тобой — лишь мелкие пешки в руках мужчин. Озай, мой отец, твой... И Зуко. Они вершат судьбы. А нам остается довольствоваться крохами, облачаться в их подаренный шёлк, услаждать сильных мира сего да выращивать цветы в своём крошечном садике. Катара прошла мимо наложницы, и ей почудился ледяной холодок, исходивший от женщины. Направляясь к окну, девушка прислонилась к подоконнику и устремила взгляд на Кацуми. Та по-прежнему недвижно стояла у книжной полки, всем своим видом подчеркивая, что именно она держит в руках нити их разговора. — Либо ты принимаешь правила их игры, лелея надежду, что это спасёт тебя и твою семью, — продолжила говорить Кацуми, — либо продолжаешь сопротивляться… Но тогда смерть настигнет тебя. И всех, кого ты любишь. От этих слов девушка невольно вздрогнула. — Зачем ты мне это говоришь? — Катара устремила пронзительный взгляд на собеседницу, пытаясь разгадать её мотивы. — Тебе-то какое дело до меня и моего племени? По лицу Кацуми расплылась нарочито широкая улыбка. — Твоя судьба и судьба твоих соплеменников меня не волнуют. Но вот твоя нелепая смерть… Она всем нам доставит много проблем. Поэтому возьми себя в руки, Катара. Сидя взаперти, упиваясь жалостью к себе и рыдая «почему к тебе, бедняжке, так несправедлива судьба», ты лишь шаг за шагом идешь к краю. — Что? Кому «нам»? — Почему-то из всего сказанного Кацуми именно это слово зацепило её сознание. Но она не удостоила её ответом, лишь развернулась и направилась к выходу, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен. — Стой! — выкрикнула Катара и сделала шаг вперед. — Ты не можешь сказать что-то важное, а затем так просто уйти! Замерев у двери, наложница обернулась, её взгляд скользнул по растерянному лицу Катары. — Как я уже говорила: либо ты принимаешь правила игры, либо пытаешься их нарушить, либо… — она сделала театральную паузу, — ты можешь сделать ставку и наблюдать. Возможно, один из этих выборов окажется верным. Женщина распахнула дверь. Резкий запах мыла ворвался в комнату с потоком холодного воздуха. — Ах да, чуть не забыла. — добавила она уже из коридора, — Озай приглашает тебя и Зуко на семейный обед — хочет удостовериться, что у наших «влюбленных голубков» всё в порядке. Будь в обеденной зале ровно в час дня. И советую тебе не опаздывать.

***

Возвращаясь из Храма Огня, Зуко чуть не сбил с ног запыхавшегося слугу. Мужчина, как выяснилось, оббегал полдворца в тщетных попытках найти принца. Раздражение Зуко достигло предела, когда слуга, задыхаясь, выпалил новость о... семейном обеде, назначенном на час дня, который должен был начаться с минуты на минуту. Зуко ускорил шаг. Обед свалился как гром среди ясного неба, опоздание было неминуемым. Ему не хотелось заставить отца ждать — любая задержка могла переполнить чашу терпения Озая. Уголки его губ дрогнули в усмешке. В прежние времена мысль об опоздании куда-либо вызывала лишь ужас — он панически боялся очередной тени разочарования в глазах отца. Разве мог он, наследник престола, позволить себе малейший промах? С детства его учили: принц должен быть безукоризнен во всём. И он принял это за истину. Духи, каким же наивным глупцом он был тогда! Однако сейчас Зуко тревожило лишь одно: это опоздание неминуемо привлечет к нему ненужные взгляды. А также к Катаре, которая после их свадьбы стала неотделимой частью его жизни. Но откуда было знать принцу, что Озаю, впервые за долгие четыре года, внезапно вздумается устроить семейное сборище? Да ещё и именно сегодня! Ведь в его отце не было ни капли сентиментальности. Как и импульсивности. И тем невероятнее казался этот обед — странный, внезапный, пахнущий и сентиментальностью, и чистейшей воды импульсивностью. Если только Зуко не упустил из виду что-то важное. Времени на обдумывание мотивов Озая не осталось — как и на правдоподобные отговорки «почему слуга искал его целую вечность». Его мысли, хаотичные и лихорадочные, сплелись со звонким звуком его же шагов по коридору. Он отчаянно пытался собраться, но пространство сжималось: с каждой секундой расстояние до обеденного зала таяло, а время для маневра исчезало. Впереди возникла массивная дверь в обеденный зал, охраняемая бесстрастными стражами. Зуко резко распахнул дверь и шагнул в просторное помещение. Едва он сделал первый шаг, как воздух разрезал громкий голос отца. Озай восседал во главе стола, и его пронзительный взгляд прожигал только что вошедшего сына. — Ты опоздал на десять минут. — Прошу прощения. Я работал, — коротко бросил Зуко и уверенной походкой двинулся к своему месту. Его взгляд мгновенно нашел Катару. Она упорно смотрела в свою тарелку, делая вид, что не заметила его прихода. Контраст с днем свадьбы был разителен: исчезла мертвенная бледность, щеки порозовели, губы обрели естественный цвет. А почти пустая тарелка красноречиво свидетельствовала: аппетит вернулся. Зуко занял место по правую руку от отца, рядом с Катарой. По ту сторону стола, в тишине, нарушаемой лишь стуком приборов, Кацуми методично поедала поданное блюдо из дичи. В сумрачных углах зала, подобно изваяниям, высеченным из самой ночи, замерли слуги. Затаив дыхание, слившись с камнем стен, они ждали лишь одного — малейшего знака, любого приказа семейства, собравшегося за обедом. Зуко бросил взгляд на стол — тот буквально прогибался под тяжестью еды, которой хватило бы на пир для целой деревни, не то что на четверых. Когда один из теней-слуг бесшумно приблизился, чтобы помочь с приборами, принц резко поднял руку, жестом показывая, что ему помощь не нужна. Он самостоятельно положил себе горсть пряного риса и налил до краев кубок ароматного фруктового вина. Голод давал о себе знать с прошлого вечера, и, хоть тревожный вопрос «Зачем отец собрал этот обед?» не выходил из головы, желудок настойчиво требовал своего. Но едва он протянул руку к прибору, как голос Озая, холодный и режущий, заставил его замереть. Ложка так и не коснулась риса. Зуко медленно поднял глаза. Лицо отца было неестественно, мертвенно бледным, будто выбеленное полотно. — Я послал слугу сообщить тебе об обеде несколько часов назад. — сухо констатировал Озай. — За это время можно было завершить любые дела и явиться вовремя. Возможно, я слишком загружаю тебя работой?.. — Нарочито затянув паузу, он резко приподнял бровь, впиваясь взглядом в сына. — Или корень проблемы — в другом? — Слуга не сумел меня отыскать. Сегодня я работал вне кабинета, — спокойно, глядя отцу в глаза, ответил Зуко. Он сознательно придерживался полуправды, зная: чем ближе к истине, тем убедительней ложь. — Вот как. И где же ты был? — В Храме Огня. Искал старые дворцовые планы в архиве. Там вечный хаос, пришлось перерыть полсотни папок, чтобы отыскать нужные чертежи. Кашель вырвался из груди Озая, сухой и надсадный. Он быстро поднес кубок к губам, сделал долгий глоток вина, будто пытаясь смыть приступ. — Любопытно, раньше ты никогда на это не жаловался. — Раньше и вы, отец, не созывали неожиданный семейный обед, не отрывали меня от работы и не упрекали в опоздании! — Грубые слова сорвались с губ Зуко, прежде чем он успел их обдумать. Гробовая тишина накрыла зал плотным одеялом. Даже назойливый перезвон серебряных приборов о фарфор тарелок — этот вечный аккомпанемент дворцовых трапез — замер, будто выдохнув. Бокал с вином в руке Озая дрогнул. Тёмно-красная жидкость плеснула на белоснежную скатерть, расплываясь кровавым пятном. Лицо мужчины, и без того бледное, стало восковым. Катара и Кацуми застыли, подняв головы: одна — с немым шоком в широко раскрытых глазах, другая — с холодным, хищным любопытством, ловя каждую деталь разворачивающейся семейной драмы. — Ты намерен превратить первый за долгие годы семейный обед в арену для склок? — зашипел Озай. — Конфликты в нашей семье никуда не делись, отец. И раз уж мы почти все здесь собрались… почему бы не использовать шанс? Возможно, честный разговор — единственный способ прояснить… наши запутанные отношения, — быстро среагировал Зуко, понимая, что может так отвлечь отца от своего опоздания. Взгляд Зуко скользнул по лицу Озая — и он увидел, как мускулы на скулах резко напряглись, а кожа под глазами потемнела, будто под ней сконцентрировалась вся невысказанная ярость мужчины. — Что ж, если тебе так угодно, — проговорил Озай, напуская приторную улыбку. — Ты знаешь, что принц всегда должен быть готовым ко всему. А явиться с опозданием — это высшая степень проявления неуважения. — Для тебя я давно перестал быть принцем, — отрезал Зуко. — Неужели? — язвительно усмехнулся мужчина. — Тогда, по-твоему, кто же ты? — Лишь нежеланный сын. Из горла Озая вырвался хриплый, короткий смешок. — Ты лишь жалкий юнец, что вечно меня разочаровывал, — презрительно выплюнул он. — Даже сейчас. — Как и всегда. — Это твоя мать сделала из тебя слабака. — Не смей говорить о ней! — прохрипел Зуко. На миг в его сознании пробежала ледяная тень сожаления, что он зря начал данный разговор. Под столом его ладони судорожно сжались в кулаки — костяшки побелели от напряжения, ногти впились в кожу. Только Катара, сидевшая рядом и ловившая каждый вздох этой ссоры, заметила этот жест. — Я вправе судить об этой женщине как угодно, — произнес Озай и откинулся в кресле, довольный тем, что смог уязвить сына. — Она бросила нашу семью. Зуко вздрогнул, словно от удара. — Ты лжешь. — При встрече, если она когда-нибудь состоится, можешь спросить об этом у горячо любимого дяди — он подтвердит, — хмыкнул мужчина, и в его глазах заплясали ядовитые искорки. — Или... вызови меня, лжеца, на Агни Кай, если осмелишься. Защити честь своей матери. Но сейчас твоя магия — только тень былого, не способная даже разжечь огонь в жаровне. — Он указал на щеку Зуко, затем медленно перевел палец на другую. — Повторится давняя история, и на твоем обезображенном лице появится ещё один шрам. — Затем его взгляд скользнул к Катаре. — Хотя... женщинам нравятся мужчины со шрамами, не так ли? Холодная волна отвращения пробежала по коже Катары. Тошнотворное чувство — смесь гнева и брезгливости — подкатило к горлу. — Возможно, — расплывчато ответила она, но вовсе не испуганно, как ожидал Зуко. Услышав голос девушки, он почувствовал, как внутри что-то сжалось. Мышцы в теле напряглись, а желваки на скулах едва заметно заходили. Это было едва уловимое движение, но оно выдавало его внутреннее состояние. По телу пробежала мимолётная дрожь, и он почувствовал, как все эмоции на мгновение всплыли на поверхность, но тут же были спрятаны обратно. — Не втягивай Катару в наш с тобой разговор, — с трудом сдерживая злость, сказал он, глядя прямо в глаза отцу. — С чего бы? — холодно парировал Озай. — Ты сам пожелал «семейного разговора». А раз уж она теперь часть семьи: как глава, я вправе говорить с твоей женой о чём и когда пожелаю. В любое время дня и ночи. Без твоего одобрения. Кровь отхлынула от лица Зуко, оставив мертвенную бледность. Слова отца превзошли самые мрачные ожидания. — К слову о семье, — ровным тоном продолжил он как ни в чем не бывало. — Возможно, до вас уже дошли слухи, летающие по двору: о грядущем празднестве в честь пятилетия окончания войны. Это действительно так. Менее чем через пять месяцев здесь, во дворце, — в виде редкого исключения — соберутся лидеры всех наций, — его взгляд скользнул по Катаре, а затем переключился на Зуко, — включая, разумеется, твою сестру. Зрачки Зуко резко расширились, вобрав тусклый свет комнаты. Он не видел сестру больше четырёх лет, но даже спустя это время перспектива встречи отдавалась гнетущей тревогой. Все их встречи неизменно сопровождались выяснениями отношений, порой перераставшими в потасовку. Так повелось ещё с детских лет, и почти всегда верх в этих стычках оставался за ней. Он бросил взгляд на Катару — та, едва услышав имя Азулы, словно съёжилась. Хоть он не знал, что творится у неё в голове, суть её смятения он прекрасно понимал: невыносимо встречаться с тем, кто убил твоего друга. Да, Катара возлагала на него вину за ту смерть, но ведь смертельный удар Аватару нанёс не он. И она отлично это знала. Но это знание ничуть не умаляло её ненависти в его сторону. — Ну разве не чудеснейшая новость? — подала голос Кацуми, наигранно улыбаясь. — Давно мечтала познакомиться с новой Хозяйкой Огня! Однако Озай даже не удостоил её взглядом, неотрывно наблюдая за парой погружённых в мрак новобрачных, чьё настроение окончательно потонуло под гнётом услышанного. — Зуко, неужели ты не рад перспективе встречи с сестрой? — Просто в восторге, — сухо процедил он сквозь зубы. Новость о приезде Азулы остудила весь его пыл. — Чудесно, — с удовлетворением произнёс Озай, с небрежностью поправляя рукав и демонстративно игнорируя тяжёлую, сгустившуюся атмосферу вокруг сына. Обед для Зуко был окончательно испорчен. Однако одна мысль, внезапно возникшая, не давала ему покоя: а что, если вместе с Азулой в Ба Синг Се прибудет и дядя? Он не исключал этого. Разве стала бы Азула покидать Страну Огня, бросая столь важного и опасного пленника на милость тюремщиков? Но ответа у него не было. Как не было ответа и на другой вопрос: изменилась ли вообще его сестра за эти годы? Ведь Зуко давно не слышал никаких вестей из Страны Огня. Казалось, что страна просто испарилась с карты мира, став призрачным, почти мифическим островом. Катара вернулась к своей еде, будто бы ничего не произошло. Но от Зуко не укрылось, как она с усилием проглатывала каждый кусок, стараясь скрыть бурю истинных чувств. «Пожалуй, позже стоит поговорить с ней о приезде Азулы, — мелькнуло у него в голове. — Её эмоции могут сыграть злую шутку с её же самообладанием». Едва пальцы Зуко коснулись холодного стекла бокала, как дверь столовой с грохотом распахнулась. В зал ворвался алый силуэт — неуклюже семенящий пожилой мужчина, чья седая борода нелепо развевалась в такт его бегу. Лицо его пылало от напряжения, а руки судорожно удерживали сползающий пояс. Это был один из советников Короля Феникса. Он подбежал к Озаю, лицо которого отразило неподдельное изумление, и впился пальцами в его рукав. Прильнув слишком близко, он зачастил сдавленным, шипящим шёпотом, горячее дыхание так и обжигало ухо бывшего Хозяина Огня. Но то ли от спешки, то ли от неумения тихо говорить — сбивчивые, захлёбывающиеся слова ясно долетали до каждого в зале. — Ваше Величество, — начал он, нервно сглатывая, — как вы и повелевали, о подобных происшествиях в городе надлежит докладывать без промедления… Сегодня ночью… кхм… на севере Ба Синг Се полностью выгорел оружейный склад… — Советника скрутил приступ кашля, заставивший Озая с отвращением отстраниться. — Причина? — Умышленный поджог, Ваше Величество! Единственный очевидец — часовой — утверждает, будто видел неясную тень, мелькнувшую с нечеловеческой скоростью… Хоть очертаниями она походила на человека. И, как сказал парнишка, после увиденного склад в тот же миг вспыхнул, словно факел, — голос мужчины дрогнул. — Однако… — Что? — Тот… тот часовой, Ваше Величество, лепечет, будто… будто вместо человеческой головы у той тени был лик духа… На лице Озая застыла гримаса. Губы, скривившись в звериный оскал, обнажили сжатые зубы. Казалось, само слово «дух» обожгло его. — Почему эта крыса в синей маске всё ещё на свободе?! Почему вы, ничтожества, не в состоянии изловить его?! — М-мой господин… — он задрожал, сжимая мокрые от пота ладони. — Мы… мы его почти брали! Трижды! Загоняли в тупики, окружали… Но… Он будто растворялся в воздухе! Словно… — голос его сорвался на визгливый шёпот, глаза бегали, не смея встретиться с пылающим взором Озая. — Словно кто?! — С-словно… словно дух! Он… он не человек, господин! Не иначе как дух! Король Феникс яростно ударил кулаком по столу. Посуда зазвенела, и все присутствующие за столом повернулись к нему. — Какая же чушь! — прорычал он. — Я хочу, чтобы вы поймали этого мерзавца и доставили его ко мне живым. За полгода его грязных игр в пепел обратились десятки оружейных складов! Мы едва возводим стены новых хранилищ — а его проклятая синяя маска уже маячит у ворот. Советник пробормотал что-то несвязное себе под нос и, собрав остатки мужества, выдохнул: — Э-это… это ещё не всё, Ваше Величество… На лице Озая мелькнула тень. Уголок его рта непроизвольно дёрнулся вниз, обнажая едва сдерживаемое раздражение. — Есть ещё что-то, о чем ты не доложил? — Мой господин, — руки мужчины подрагивали, — утром… на северо-западном продовольственном складе… обнаружили пропажу. Несколько десятков мешков муки… испарились. Пока основные силы охраны тушили склад неподалеку… кто-то, пользуясь неразберихой, опустошил склад неподалеку. Меж тяжёлых, нависших бровей Озая пролегла угрожающе тёмная складка. Зрачки его потемнели до бездонной черноты, и в их глубине бушевал не скрываемый гнев. И словно отозвавшись на эту ярость, огонь в чугунных жаровнях вдруг взметнулся к потолку яростными языками, осветив зал ослепительно-багровым светом. — Если через месяц эта шайка, терроризирующая город, не будет выкорчевана с корнем: вы возглавите поиски. Лично. Залезете в каждую канаву, каждый грязный закоулок, каждый заброшенный сарай. Станете примером того, что ждет неудачников. Вам ясно, господин Шин? — П-понял… П-понял, Ваше Величество! — Исчезни, — бросил он. Языки пламени все еще бесновались в жаровнях. — Через час я жду отчет о произошедшем на своем столе. Советник Шин склонился в почтительном поклоне, чуть не задев лбом стол, и буквально выбежал из столовой, спотыкаясь на ходу. Теперь и для Озая обед был окончательно испорчен. Зуко наблюдал за разговором отца, не проронив ни звука, лишь тень тревоги скользила в его глазах. И только когда за мужчиной захлопнулась дверь, принц опустил взгляд и с удивлением заметил на тыльной стороне ладони темный, четкий отпечаток сажи. Краем рукава он быстро, незаметно стёр копоть и, подтянув к себе остывшее блюдо, наконец приступил к еде.

***

Оглушающий грохот сотрясал подземелье. Мощные удары магии земли заставляли каменные стены содрогаться. Крики сражающихся — яростные, предсмертные, безумные — отражались от низких сводов, сливаясь в одну пронзительную симфонию хаоса. С потолка, погруженного во тьму, непрерывно сыпалась каменная крошка, покрывая головы и плечи бойцов едкой пылью, забивая глаза и горло. Всё пространство между дрожащими стенами было захламлено десятками пёстрых палаток, посреди которых кипела яростная схватка. Тут и там воздух разрывали вспышки пламени, а булыжники непрестанно летели в противников. Своды пещер под Омашу, веками хранившие тишину, впервые содрогнулись от ярости настоящей битвы. Хакода нервно бросил взгляд вверх, представляя, как каменный покров может рухнуть в любую секунду. Такого ожесточённого отпора он не ждал: повстанцы сражались с отчаянием, не щадя ни себя, ни врага. Этим людям, вставшим против тирании Озая, терять было уже нечего. Все их худшие страхи давно стали явью: Царство Земли пало, голод подтачивал тела, болезни косили целые семьи, а смерть стала будничным гостем. Их насильно гнали в мрак гибельных, неисследованных шахт или под палящий ад солнца — обрабатывать выжженные, бесплодные земли, откуда дорога вела лишь в хладные могилы. Последние четыре года мир Хакоды сузился до льдов Южного Полюса. Все его мысли, все силы уходили на борьбу с трудностями и бедами, обрушившимися на Племя Воды. Время геройства осталось в прошлом, погребенное под пеплом поражения, когда война завершилась победой Страны Огня. Он больше не смотрел за горизонт – лишь его народ, его семья наполняли смыслом каждый день. Каково же было его удивление, когда он прибыл в Царство Земли, всё это время накрытое затмением, конец которого не предвидится. Жалость к этим людям грызла его сердце. Но сейчас, когда на весах лежало выживание его племени, его семьи и Катары, что добровольно шагнула в кромешную тьму, отринув всё ради них, он не мог позволить чувствам взять верх. Всё в нем сжалось в тугой, холодный узел долга, приказ подавить бунтовщиков и одно теплое, ясное пятно в мгле его решимости: снова увидеть лицо дочери. Он уже совершал эту ошибку — покинул семью на долгие годы, о чем пожалел лишь тогда, когда увидел повзрослевших детей. Столкнулся с холодной синевой взгляда Катары. Ей, в отличие от Сокки, было вдвойне тяжело: боль от потери матери слилась с жгучей обидой за его отсутствие. Её гнев он принимал как должное и понимал каждую его крупицу. Но сквозь эту бурю Хакода различал и любовь, не угасшую под пеплом обиды. И изо всех сил, молчаливыми жестами заботы и терпением, пытался согреть её ответным теплом. — Вождь Хакода! — резкий, осипший от дыма голос солдата ворвался в его мысли. Он был одет в форму солдат Огня, как и сам Хакода. — Мы продолжаем захватывать бунтовщиков. Но несколько человек вместе с их предводителем ускользнули вглубь пещер — в один из этих проклятых узких тоннелей! Хакода резко повернулся. — Потери? — Трудно посчитать… Хаос… Но… не меньше двух десятков. Гораздо больше, чем мы ожидали. — Хм, — Хакода нахмурился, губы его сжались в тонкую линию. Его острый взгляд устремился в темноту пещеры — он уже просчитывал варианты. — Каков приказ? — Продолжайте наступление. Постарайтесь свести жертвы среди бунтовщиков к минимуму. Наша задача — подавить их, а не устраивать казнь. Где-то рядом раздался оглушительный удар. Огромный камень сорвался со свода и рухнул вниз, взметнув к небу удушливое облако пещерной пыли. — Как прикажете! — солдат, вместо того чтобы уйти, замер на месте. — Но... люди Озая этот приказ не исполнят. Им уже приказано пленных не брать. Будто в ответ на его слова, пространство позади Хакоды вспыхнуло ослепительным, яростным пламенем. И тут же раздался душераздирающий вопль — чистый звук нестерпимой боли и смертной агонии. — Это не имеет значения, — проговорил он без тени гнева. — Приказ остается в силе. Выполняйте. И мне нужен небольшой отряд воинов и, желательно, хотя бы один маг земли — я выдвигаюсь за предводителем мятежников. Они не уйдут далеко. Даже магам земли требуется время, чтобы проложить путь наверх из этих глубин. Пыльная пелена скрывала лицо командующего. Солдат различал лишь смутное пятно, из которого едва проступали черты человеческого облика. — Будет исполнено! Парень уже сорвался с места, но его резко остановил окрик Хакоды: — Где мой сын? — Как и приказывали, — отчеканил солдат, — он у входа в пещеры. Следит, чтобы никто не проскользнул наружу. — Хорошо, — коротко кивнул Хакода, и в его тоне промелькнуло удовлетворение. Дождавшись подкрепления — нескольких знакомых воинов, пару магов Огня и одного мага Земли, — Хакода двинулся к одному из тоннелей. Он выглядел куда опаснее просторной пещеры, где размещался лагерь мятежников. Та, хоть и грозила обвалом, не шла ни в какое сравнение с этим узким каменным жерлом, сжимающим путников со всех сторон и грозящим раздавить. Мужчины еле протискивались вперёд. Дышать становилось всё тяжелее — виной была не только висевшая в воздухе каменная пыль, но и неумолимо сужающиеся стены. А впереди простиралась лишь тьма, которую разрывал свет факела в руке Хакоды. Его дрожащее пламя отражалось в лужах крови на камнях, ложащихся зловещей нитью, что вела прямиком к мятежникам. Кто-то из них был тяжело ранен. Но даже в этой каменной ловушке опыт и отличная физическая подготовка позволяли им быстро пробиваться через узкие участки. Когда же путь преграждала внезапно выросшая из камня стена — явная попытка кого-то из беглецов задержать погоню, — они использовали мага земли, чтобы тот расчистил препятствие. Прошло пятнадцать минут, прежде чем впереди донеслось эхо голосов. Отряд прибавил шагу и вскоре обнаружил небольшую пещеру, судя по всему, только что вырубленную в скале. Внутри, освещенные тусклым светом небольшого факела, находились трое. Один из них привлек внимание сразу: высокий, плотный мужчина с тяжёлой чёрной бородой. Густые брови нависали над маленькими глазами, придавая лицу грозное выражение. Но от долгого напряжения и изнурительной битвы его ладони, сжатые в кулаки, предательски дрожали. Рядом с ним расположились две девушки. Одна, прислонившись к стене, судорожно сжимала окровавленный бок. Обильная потеря крови придала ее лицу мертвенную бледность, а над пухлыми губами выступали поблескивающие капли пота. Глаза были закрыты, грудь тяжело вздымалась. Вторую девушку Хакода разглядеть не успел: она стояла спиной, и по лихорадочным движениям было видно, как она рвет на лоскуты собственную грязную одежду, отчаянно пытаясь сделать хоть какую-нибудь повязку для истекающей кровью подруги. Хакода лишь мельком успел заметить вспыхнувшие в свете факела черные волосы, как вдруг в его сторону полетел камень. — Берегись! — крикнул кто-то из солдат. Хакода рванул в сторону, факел выпал из его руки, рассыпая искры. Однако маг земли позади него, зазевавшийся и застигнутый врасплох, успел лишь инстинктивно вскинуть руки, пытаясь успеть перенаправить булыжник. Но было уже поздно — он врезался в него с такой силой, что лязг брони и хруст ребер слились в один звук. Его отбросило на стену, как тряпичную куклу. Голова упала на плечо под неестественным углом. Проверить, жив ли он, не было ни времени, ни возможности. Решив, что это и есть предводитель мятежников, Хакода побежал вперед, стремясь настигнуть только что метнувшего камень противника. Над его головой пролетел огненный шар, но цель его была иной — две девушки у стены, а не воин, готовящийся для новой атаки. Боковым зрением командующий уловил: девушка, что стояла спиной к нему, лёгким взмахом руки воздвигла перед подругой земляную стену. Каменная преграда вобрала в себя пламя. И в тот же миг он увидел, как раненая сползла на пол, а по её подбородку заструилась алая кровь. Заметив это, атаковавший их мужчина разъярился, обрушивая на противников град камней, не давая подобраться к нему и девушкам рядом. Оглушительный грохот сотрясал пещеру, смешиваясь с адским жаром от всполохов пламени, превративших закуток в кромешное пекло. Пот заливал лоб Хакоды, разводя по запылённому лицу липкую грязь, отчего его черты напоминали запачканный холст. Не сводя глаз с разъярённого противника, Хакода крикнул магам огня: — Прикройте нас! Маги Огня коротко кивнули и обрушили шквал пламени на уже изрядно вымотавшегося мужчину, вынуждая уйти в оборону. Трое бойцов во главе с Хакодой ринулись вперёд, стиснув клинки. Обжигающие волны огня пытались выкурить мужчину из-за каменного укрытия. Но даже в этой огненной ловушке он находил способ атаковать — откалывая куски раскаленного камня и швыряя их в наступающих. Однако дистанция неумолимо сокращалась. Им оставалось преодолеть всего несколько метров, и всё было бы кончено. Но внезапно взгляд Хакоды скользнул в сторону: раненая девушка уже безжизненно лежала на камне. Её подбородок был измазан кровью, которая ещё не успела свернуться, а пересохшие губы были приоткрыты, словно в последнем вздохе. Рядом, сжимая в своих безжизненную руку подруги, склонилась другая девушка. Её плечи содрогались от беззвучных рыданий. Внезапно она вскочила и обернулась, чёрные короткие волосы разметались по бледному миловидному лицу. В мерцающем свете пламени Хакода увидел, как её губы горько изогнулись, что-то шепча. Она упёрлась ногами в камень и вскинула руки, её пальцы дрожали от напряжения. Своды пещеры содрогнулись и с оглушительным рёвом обрушились на всех, кто был внутри: и врагов, и союзников. Последним, что увидел Хакода, стали чужие глаза — пустые, бледно-зелёные, словно выцветшие под лучами солнца. А затем его накрыл саван, сотканный из бесконечной темноты.