Воспоминания (Ульви, дочь Ульфанга, и Эльвинг)

По мотивам истории Ульви, дочери Ульфанга. Она жила с эльфами на Амон Эреб и не знала про предательство, а Ульфанг через неё тайком узнавал про эльфов то, что ему было нужно. Она полюбила Карантира (невзаимно), а после Нирнаэт он её прогнал. Она поселилась в Оссирианде, встретила там Берена и Лютиэн, к Диору относилась почти как к сыну, к его детям — как к внукам. В конце концов оказалась в Гаванях Сириона. — Бабушка Зяблик! Бабушка Зяблик! Стук в дверь, жизнерадостный голос Эльвинг. Как чувствует девочка, как чувствует: не было ещё такого, чтобы память проснулась и мне сделалось одиноко, а она не пришла. Разве что ночью; ночью я всегда одна, а во сне — они. Мертвые. Иду к двери, отворяю. — Заходи, звездочка, заходи, светлого денечка… — Светлого дня, бабушка! Я пирожков принесла, с лисичками. Без Камня сегодня пришла — и спасибо ей за это. Не могу я на этот проклятый Камень смотреть, не могу: отца он её погубил, и мать её погубил, и братьев, и её саму погубит… — Вот спасибо! Давай, проходи к столу, я сейчас чайник поставлю… Рассказывай, как дела. Залезает на скамью — ножки до сих пор до пола не достают — и рассказывает, как ходила по грибы, как потеряла и искала кота Тимьяна, как играла с Хунтором в Саурона и королевну Лютиэн. Самая обычная девочка, самые обычные детские дела, будто и не княгиня она всем здешним людям в свои шесть лет… А только нет-нет, да и посмотрит на моё лицо недетским взглядом: заметила, видать, что я плакала. Внимательная она и чуткая, Эльвинг дочь Нимлот… Разливаю чай — любит она мой чай, с самого младенчества любит, хотя до мастера Дирхаваля мне, что уж там, далеко — и сажусь напротив. А она и говорит ни с того ни с сего: — Если рассказать, иногда становится легче. А иногда нет, каждому за себя виднее… Не её это слова, конечно, не детские. За взрослыми повторяет… Вздыхаю и улыбаюсь: что тут расскажешь? — Да нечего рассказывать, милая. По мертвым я по своим плачу… Ты пей, пей чай-то, пока горячий. Много их у меня, мертвых. Все, кого я любила… Матушке моей ещё повезло. Нехорошо, должно быть, так думать: повезло, что в тридцать шесть лет родами умерла, не пожив толком… А что делать, ежели это правда? Умерла, никого не предав, умерла на светлых землях, а не в накрытом властью Моринготто Хитлуме. Добрая она была, моя матушка, нежная, светлая. Нечего ей было делать среди предателей — и не её вина, что предателю она была наложницей. — Какой вкусный чай, бабушка! Он с мятой, да? — С мятой, родная, с мятой. И со смородиной ещё, и с земляникой — с листьями, стало быть, — и с душицей… Матушке, значится, повезло, да и Ульфангу тоже. Давно я уже отцом его не зову, но ведь был же он мне отцом… Любила ль я его? А как не любить, любила. И боялась тоже: боялась его гнева, боялась его плети, а больше всего разочаровать боялась, подвести. Ну что ж, не подвела, не разочаровала! Всё сделала, как он хотел: с эльфами поселилась, секреты их узнала, всё ему рассказала без утайки, не зная даже, что делаю… Думала — жизнью он моей интересуется, думала — эльфов, которым служит, хочет получше узнать. На один только вопрос не знаю ответа: он-то меня хоть немного любил?.. — Бабушка, а ты чего пирожки не ешь? Они свежие, бабушка Хунтора напекла! — Ем, ем, звездочка. Задумалась я, прости старую… Ульфасту повезло меньше — хотя какое тут везение, сам во всём виноват. Но вот уж он меня любил, это точно… Никому теперь этого не скажешь, никому в целом свете, а ведь он хороший был. Или это я его не знала на самом деле? Хочется сказать, что он был честен, да разве не он нарушил слово данной присяги? Хочется сказать, что он был добр, да разве не он эльфов убивал в той трижды проклятой битве? А всё-таки было в нём хорошее, было. Заботился обо мне, защищал всегда, хотя кто я ему была, дочь его отца и простой наложницы… Когда матушка моя померла, сам примчался мне сказать да на погребение меня отвезти. А когда прощался со мной перед битвой, так на меня смотрел! Любил меня Ульфаст, этого не отнять, и я его, конечно, любила. Говорят, кто-то из сыновей Бора его убил. Сыновья Бора остались верными… Эльвинг сидит молча, пьет чай, на меня глядит. Поняла уже, видать, что не разговорит меня сегодня… — Ты прости, звездочка, на меня сегодня молчанка напала. — Ничего, не страшно! Я просто чаю попью. Лицом-то она в бабушку свою, в королевну Лютиэн, а глаза отцовские… Диор. Я ведь его таким же помню, как она сейчас, и даже меньше. Ох и шебутной был мальчишка! Помню, трёх лет ему ещё не было, когда он пытался на коня моего, Анара, влезть. А как он с лесом дружил, с волчатами игрался на глазах у волчицы, кабана седлал, орехи у белок прятал, а они искали… Потом вырос, королем стал. Элухил! Никак я его не могла королем представить, пока в Дориат к нему не приехала, а там гляжу — король и есть, самый что ни на есть настоящий. Как я хотела сказать ему: мальчик мой, отдай Камень сыновьям Феанаро, не выстоять вам против них в бою! Да только знала я: не отдаст всё равно. Не было Дориату жизни без этого Света, а какой король без борьбы обречет свою землю на смерть? Ох Диор, Диор, славный мой мальчик. Всё равно что сын он был мне, старой деве… Не он ли убил моего лорда? Не мой ли лорд его убил?.. А ведь были ещё мальчишки, Диоринги. Сколько б им сейчас было, девять? Думается мне, понравилось бы им здесь, в Арверниене. Не Дориат, конечно, а место хорошее… Учились бы сражаться, а я б утирала скупую слезу и вспоминала, как Нимлот ходила с животом в половину себя, как я их, новорожденных совсем, купать помогала, как они соком свекольным кабана в розовый пытались покрасить. Кому же понадобилась ваша смерть, мальчики? Какое зло вы сделали сыновьям Феанаро? Шестилетние дети!.. — Бабушка, я пойду? — Эльвинг спрыгивает со скамейки. — Я завтра ещё зайду! — Ась? Что? Ступай, родная моя, ступай, и заходи ещё обязательно. Спасибо, что не забываешь бабку… Целует меня в щеку, берет пирожок, сует мне в руку и бежит к двери. Не вышло на этот раз разговора. А что поделать, если день сегодня такой, что не выходит оставаться в «сегодня» и мертвецы стоят за плечом?.. Всех я их любила, хотя и по-разному. Мать и Ульфанга, Ульфаста, Диора и его сыновей… А всё-таки никого не любила так, как лорда Морифинвэ. Ну и боялась же я его поначалу! И как не бояться, когда вместо человека тебя отдают в наложницы бледному демону… Ничего я тогда об эльфах не знала, ничего. А он хоть и разгневался, когда понял, что такое «наложница», а всё же не прогнал. Добрый он был, мой лорд Морифинвэ, добрый и благородный. Как мы с ним сидели за эльфийским вином, о чем только не говорили! Помню усталую спину его под моими молодыми ещё руками, помню шрам на боку, помню, как он угощал меня орехами в меду и клюквой в сахаре… «Птаха», так он меня прозвал. Он подарил мне всё, а в первый черед — свободу, настоящую свободу, ту, что в мыслях, а не в возможности делать, что хочешь. Научил, что женщина ничем не хуже мужчины, научил, что меня было, за что уважать. А что не полюбил меня в ответ — да кто ж его за это осудит? Я не Берен и даже не мудрая Андрет, о которой Берен рассказывал. И выгнал мой лорд меня за дело, что бы там кто ни говорил. Что с того, что я о предательстве не знала? Всё равно моими руками оно совершилось, моими рассказами Ульфангу. Лорд мой и тогда был милосерден, сохранил мне жизнь — и неплохую я, в общем-то, жизнь прожила… Только вот все, кого я любила, погибли, сражаясь с теми, кого я любила тоже. Все, кроме матушки и отца. И мертвы они, все, кто был мне дорог… Все, кроме Эльвинг, моей внученьки, моей маленькой светлой звездочки. Ежели будет Создатель милостив — помру раньше, чем и её этот Камень проклятый сведет в могилу…