Мимолетное чувство (Келебримбор и Аннатар)

К моменту, когда он въехал во врата Ост-ин-Эдиль, я уже немало слышал о нём. Аулендил, посланник Аулэ. Артано, благородный кузнец. Аннатар, владыка даров… Невозможно было не слышать: о нём говорило, кажется, всё Средиземье. Он въехал в ворота на белом коне, и одеяния его сверкали серебром и золотом, и золотые волосы искрились в лучах полуденного солнца; всё в нём не говорило даже — кричало о том, что он айну, могущественный айну из тех, кто живет на Западе. Смертные Земли не видели такого великолепия со времен Войны Гнева. Я вышел ему навстречу, и он поклонился мне первым, и я поклонился в ответ; ветер трепал над нашими головами алое знамя с серебряной звездой. — Немало земель Средиземья успел я увидеть, но никуда не стремился так, как в Эрегион, владения внука Феанора, — сказал он на синдарине, глядя мне в глаза. Глаза его были синими, как прозрачный сапфир, пропускающий через себя свет. — Добрая встреча, лорд Келебримбор. — И мало где, я полагаю, тебя так ждали, владыка Аннатар, — ответил я с улыбкой. Это было правдой: все говорили, что Аулендил прибыл открыть эльдар новые секреты мастерства, и разве мог кто-то желать этого больше, чем Гвайт-и-Мирдайн? — Прошу, будь моим гостем. Ты устал с дороги? — Я? Нисколько, — просто ответил он, и мой вопрос показался мне глупым. Это ведь айну! Это был последний раз, когда я чувствовал себя глупо рядом с Аннатаром. Он пожелал посмотреть на мастерские, и я тотчас провел его туда; мирдайн отрывались от работы, чтобы его поприветствовать, но он говорил всем: кто я такой, чтобы отрывать мастера от работы? Я с радостью поговорю с каждым, когда вы будете свободны… И он просто шел от стола к столу, от наковальни к наковальне, и восхищался лучшими нашими работами, и брал в руки самоцветы, любуясь ими, и меня переполняла гордость. Восхищение майа Аулэ дорого стоило. В конце концов мы пришли в мою мастерскую. Я не позволил ему смотреть на эскизы и незаконченные работы, и он, конечно, понял меня. Он вообще удивительно хорошо меня понимал… Не пытаясь заглядывать в мысли ещё не воплощенные в быль, он подошел к столу, где лежал на обтянутой бархатом подушке недавно законченный Элессар — лучшее, может быть, что я когда-либо создавал. Второй Элессар походил и не походил на первый: со времен Гондолина изменился мир и изменился я сам; оттенок зеленого был светлее и нежнее, сам камень казался более хрупким, хотя хрупким вовсе не был, а свет, из него исходивший, был уже не таким ярким, как не было прежним и само солнце над Средиземьем… Я смотрел на Аннатара неотрывно, ожидая реакции — и она была ровно такой, какую я ожидал. Аннатар был потрясен, Аннатар был в восторге; он сказал много слов о великом таланте, о гении, равном которому среди живых не встретить; эти слова сладким нектаром — ядовитым нектаром — проливались на мою гордыню. Мы долго говорили о свойствах камня, о том, на что он способен, но в конце концов разговор пошел дальше. И тогда, когда Аннатар уже не ждал от меня внимания столь пристального, я поймал его взгляд, не предназначенный для меня. Он смотрел на Элессар жадно, хищно, с жаждой не обладать даже — подчинить. Смутное чувство закралось мне в душу: что-то было не так, что-то было неправильно… Присутствие Аннатара в мастерской показалось мне неуместным; мне захотелось закрыть от него свои идеи — уже не так, как оберегают замысел, пока он ещё не готов, а так, как хранят от врага тайну. Но тут Аннатар взял в руки один из лучших моих самоцветов, звездчатый рубин с тихим светом в глубине, и сказал: — Я многого ожидал, когда ехал сюда, но ты превзошел все мои ожидания, лорд Келебримбор. От мысли, чего мы можем достичь вместе, у меня захватывает дух… Только представь себе: твой гений и мои знания! Скажи, позволишь ли ты мне работать вместе с тобой? Вместе с вами, с Гвайт-и-Мирдайн? И мимолетное чувство истаяло, забылось,а я ответил: — Владыка Аннатар, мы почтем это за честь. Все обещания он исполнил десятикратно: его знания поражали воображение, — и всё же с ним я никогда не чувствовал себя учеником. Мы были на равных; он рассказывал то, что знал, а я подхватывал его идею и развивал её, смело, дерзко, так, что он же сам в итоге поражался тому, что вышло. Никогда ещё у меня не было такого друга, понимавшего меня с полуслова, с полувзгляда; рядом с ним я чувствовал себя больше, выше, чем прежде, и слова «превзойти Феанора» из недостижимой мечты превращались в план на ближайшие триста-четыреста лет. А Элессар я поспешил отправить Галадриэль вместе с письмом, хотя хотел вручить лично при встрече. Причину собственной спешки я так и не понял тогда. Идея малых колец была моей — или так мне казалось. Я подумал: если вышло вложить в Элессар силу исцеления, то можно было пойти дальше, можно было создавать предметы, усиливавшие то или иное умение — или даже даровавшие его тому, кто им не обладает… Аннатар горячо поддержал меня, увлеклись идеей многие из мирдайн. Работа кипела, и фэа взмывала ввысь; вместе мы покоряли вершины, которые лишь снились мне прежде. — О Аннатар, друг мой, насколько бесценны твои дары! Без тебя мы не дошли бы до такого… — Не преувеличивай мою роль, Келебримбор. Ты дошел бы до всего этого и сам в конце концов — а мои знания без твоего полета мысли стоили мало. И я верил ему, верил, влюбляясь в собственный гений всё сильнее. Мы впервые заговорили о Кольцах Власти ясной майской ночью триста лет спустя. В саду заливался соловей, а в вышине сияли звезды, и нежный свет растущей, почти уже полной луны падал на мою — нашу — любимую террасу. Мы пили вино и мечтали: каждый наш замысел начинался с особенно смелой мечты… — По-моему, мы мелочимся, — выдохнул я. — Усилить талант, подарить новое умение… Мы возимся с тем, чтобы делать лучше отдельных квенди, когда могли бы сделать лучше весь мир! — Могли бы, — тут же подхватил Аннатар. — Я всё вспоминаю твой Элессар… Он прекрасен, он гениален, но свет в нём — это свет нынешнего, немолодого уже солнца. Арда стареет, Келебримбор. Неужели тебе не больно от этого? — Ты думаешь, мы могли бы… замедлить это? — Остановить! — горячо воскликнул Аннатар и вскочил на ноги. — Вложить в… да хоть в те же кольца — такую силу, чтобы хранить сам мир от этого тления. Только представь! Пройдут тысячелетия, а Эрегион останется таким, какой есть сейчас, и жар творения Гвайт-и-Мирдайн никогда не угаснет. Только… — Только силы квенди для этого мало, — кивнул я, уже чувствуя его мысль. — Даже твоей силы мало. Мне когда-то сказал… король Финрод, что квенди пришли в этот мир, чтобы хранить его, а эдайн — чтобы изменять. Эдайн должны быть частью этого замысла, иначе то, что делают они, сведет на нет то, что будем пытаться делать мы, верно? — Эдайн, — тихо повторил Аннатар. — Кольца для эдайн… И что-то было странное в его голосе. Жадное, хищное. Что-то, что заставило меня остановиться, заставило подумать: нет, кольца для эдайн — это плохая идея! Невозможно знать, куда такая сила заведет их, это опасно, кто-то может воспользоваться этим, чтобы… чтобы… — И ещё гномы, — добавил Аннатар громче, решительнее. — Нельзя забывать наших старых друзей. Кольца для каждого из народов, чтобы они уравновешивали друг друга; идеальная система! Мои глаза тут же загорелись. Гномы! Давней и теплой была наша дружба, и за многое я был ей благодарен; теперь я смог бы поднести им дар, достойный этой дружбы. Общая великая цель, общий союз хранителей Колец объединит всех нас, всё Средиземье; не будет больше раздоров, потому что будет общая великая сила, разделенная между нами. Любой изъян в одном из народов сгладится достоинствами другого, и так — по кругу. Безумный, невероятный, гениальный замысел! — Тот, кто сможет это воплотить, превзойдет самого Феанора, — прошептал Аннатар. — Келебримбор… если это возможно, то даже Сильмарилли с этим не сравнятся! — Не тот, — твердо и уверенно ответил я. Замысел уже горел в груди. — Те, Аннатар. Мы сделаем это вместе. Ты, я, все мирдайн… Вместе. И мимолетная тревога истаяла, чтобы никогда, никогда уже не вернуться. Никогда — до самого рокового конца.