Гортензии и клематисы (Куруфин и его жена)

Отчасти повторяет зарисовку «О Лайталостэ Нолвэндэ, прозванной Индиль» из моего сборника «О Куруфине Искусном, сыне Феанора». Был пик сияния Телпериона. Густой серебряный свет, не разбавленный ни единой каплей золота, плыл по воздуху, играл бликами на каменных колоннах, отражался в фонтане в центре площади и смешивался со звуками скрипок и арф. Праздник был в самом разгаре и едва ли собирался закончиться раньше Смешения… Куруфинвэ, впрочем, не планировал задерживаться надолго. Он уже пообщался со всеми, с кем хотел, да и Макалаурэ уже выступил — это, конечно, пропустить было нельзя, — а танцевать он не слишком любил, хотя умел прекрасно. Дома ждал незаконченный трактат о происхождении различий между нолдорским и ваньярским диалектами квенья, да и в кузнице лежали несколько перспективных заготовок. И то, и другое казалось Куруфинвэ куда интереснее танцев… Пока она не подошла к нему. — Отчего же не танцует благородный лорд Куруфинвэ? Неужели, совершенствуя мастерство камня и металла, он так и не нашел времени научиться танцевать? Удивительно, но этот странный, провокационный совершенно вопрос не разозлил Куруфинвэ. Вместо этого проснулся азарт, и он повел девушку танцевать, едва сменилось музыка… Куруфинвэ помнил её лицо: Лайталостэ была дочерью Тирно, одного из лучших архитекторов Тириона. Она танцевала — это пришлось признать самому себе, даже если вслух было невозможно — лучше него: изящная, гибкая, легкая, идеально чувствующая музыку… В танце они разговорились, и вскоре после него Куруфинвэ действительно ушел с праздника. Только не домой, не к трактату, не к заготовкам. Они гуляли по одному из многочисленных садов Тириона. Дорожку, выложенную мраморной плиткой, с двух сторон окружали кусты гортензии; её медовый аромат кружил голову — или дело было в чем-то другом? Куруфинвэ не мог сказать наверняка, но что-то особенное было в этом вечере: нежнее лился серебряный свет, ласковее касался лица ветер… Лайталостэ говорила с новым акцентом, но почему-то её изящное «s» там, где его не должно было быть, очень трудно было назвать сюсюканием. Куруфинвэ вовсе не стал бы заострять на нём внимание, но Лайталостэ заговорила об этом сама. — Мне нравится, какой контраст с ваньярином это создает, — сказала она между делом. — Мы очень разные, и, по-моему, хорошо, что язык отражает это. Такого аргумента Куруфинвэ ещё не слышал. Он тут же возразил с азартом ламбенголмо: — Отличий и без того хватает! Валаринское «z», губное «wí» вместо дифтонга «ui»… — недописанный трактат тут же всплыл в голове. Разницу между «s» у нолдор и «th» у ваниар Куруфинвэ в нём, конечно, не учитывал: он отрицал само её существование. — Разумеется, но ведь «th» и «s» встраивается в тот же ряд! Ваньярский квенья архаичнее нолдорского — не считая, конечно, заимствований из валарина, — и то, что в нолдорском произошла перемена, а в ваньярском остался более старый вариант… Куруфинвэ не заметил, как настало Смешение Света. Не заметил, как Лаурелин вступила в полную силу. Они устали гулять и сели в одной из беседок; кругом сверкали звездочки клематисов, и их тонкий миндальный аромат навсегда стал для Куруфинвэ запахом чувства, которому тогда, в глубине тирионского сада, он ещё не знал названия. Запахом любви. Трактат они с Лайталостэ дописали вместе. Потом написали ещё один, подробнее останавливаясь на влиянии валарина на эльфийские языки. Потом едва не поссорились, обсуждая происхождение формы множественного числа слова «alda»… Годы спустя маленький Тьелпэ заглянул в мастерскую: ему единственному было позволено отрывать отца от работы. — Atto, я хочу нарвать для мамы цветов. Какие лучше? Лилии, да? Домашним прозвищем Лайталостэ было Индиль, «лилия». Куруфинвэ поднял голову от чертежа и задумался всего на пару мгновений. Густой медовый аромат в серебряном свете, ненавязчивый миндальный запах в свете золотом… — Клематисы, yonya. Клематисы и гортензии.