Судорожный вздох (Нерданель)

Тьма над Аманом давно рассеялась, и теперь над Тирионом сияли звезды. Нерданель никогда прежде не видела таких звезд: даже в Альквалондэ они были менее яркими, пока через Калакирью проникало немного света Древ… Но Древ больше не было, и эльдар, поднимая голову, видели то же небо, что однажды увидели Пробужденные, впервые открыв глаза. Новая скульптура была слишком большой для мастерской, и Нерданель работала в саду. Пришлось повесить несколько ламп на деревья, и искусственный свет лился с ветвей горькой пародией на Древа… Сегодня работа не ладилась. Рука со стамеской постоянно срывалась, тонкие детали выходили неровными; прежде Нерданель просто оставила бы работу, вернулась бы к ней позже, но теперь она работала в любом состоянии. Ничто, кроме скульптуры, не могло отвлечь от тоски и горя. Вдруг в груди что-то вспыхнуло болью и резко оборвалось; сорвалась рука, стамеска оставила глубокий рубец на мраморе; Нерданель судорожно втянула воздух и замерла, боясь выдохнуть. Ей казалось, если она выпустит воздух из легких — то никогда уже не вдохнет снова. Вот уже два долгих года она верила, что от этой связи ничего не осталось. Всё былое сгорело в пламени чужого безумия, осыпалось пеплом, и даже пепел уже остыл. И только сейчас, чувствуя страшную, гибельно-холодную пустоту там, где всегда был Феанаро, Нерданель поняла, что до сих пор эта нить ещё жила под слоем золы и боли… Стамеска упала на землю. Нерданель медленно выдохнула и вдохнула снова. Это был самый обычный вдох, такой же, как все предыдущие, но в самом воздухе чего-то не хватало, как будто весь мир стал иным, пустым и ненастоящим. Нерданель сделала один тяжелый шаг, потом другой — и вдруг бросилась бежать так быстро, как будто это ещё могло кого-то спасти. Она вылетела из сада, помчалась вверх по улице, не замечая чужих недоуменных взглядов. Тирион был тихим и печальным, никто в нём не бегал, не торопился, не нарушал стылого покоя общей скорби — но Нерданель мчалась дальше и дальше, до бесконечно знакомой кованой калитки, по резным плиткам дорожки, к покрытому пылью крыльцу. Где-то здесь!.. Она упала на колени и принялась шарить руками по земле. В этом дворе не было света, некому было позаботиться о нём, никто не заходил сюда с тех пор, как погасли Древа. Нерданель искала ощупью, вслепую. Ведь должно же оно было быть где-то здесь, не могло далеко укатиться! Она не знала, сколько прошло времени, но в конце концов пальцы коснулись металла. Нерданель медленно подняла тонкое золотое кольцо с безупречно изящной гравировкой. Её руки дрожали, когда она надела его обратно на указательный палец правой руки — и наконец разрыдалась. На следующий день она переехала обратно в их с Феанаро дом. Подмела крыльцо, развесила в саду светильники, намыла полы, прибралась — но в комнатах сыновей не переложила ни единой вещи. Вокруг постели Макалаурэ валялись исписанные нотами листки, а под столом лежал забытый камертон. Карнистир оставил на спинке стула смятую рубашку. В комнате Тьелкормо царил хаос, и для того, чтобы вытереть пыль, приходилось поднимать груды вещей — но каждую из них Нерданель положила точно туда, где она лежала прежде… У Атаринкэ был полный порядок, только в кубке на столе остался недопитый глоток вина. На полу у Тельво были разложены нити разных оттенков синего: кажется, он выбирал подходящий для вышивки и не убрал остальные. Питьо бросил на кровати оселок, которым точил оружие. Майтимо забыл закрыть окно, и порыв ветра разнес по всей комнате писчие перья. Их Нерданель всё-таки собрала: не её сын сделал это, — но окно так и оставила распахнутым… Она осталась жить в этом полном призраков доме и каждый день с потаенным ужасом ждала нового удара. Кто следующий? Следующим оказался Карнистир. С восхода Луны и Солнца минули уже столетия; страх начал забываться, рана в фэа ещё болела, но уже не истекала кровью… Нерданель гостила в Валмаре, у Индис. Они пили чай на веранде с видом на город, когда у Нерданель вырвался резкий, судорожный вздох. Чашка выскользнула из рук и разбилась. Звук остался звенеть в ушах; Индис, кажется, что-то говорила, но слышно было только этот звон да еще биение собственного сердца. Нерданель выдохнула, затрясла зачем-то головой. Ей хотелось кричать. Ей хотелось не быть. Ей хотелось быть далеко отсюда — но она не знала, на востоке ли, рядом с теми, кто был ещё жив, или на западе, в Чертогах, куда ушли мертвые… Индис крепко прижала её к себе. Индис всё понимала; ей доводилось и чувствовать это самой, и видеть в чужих лицах… Нерданель вцепилась в неё — и тут же руки разжались, раздался ещё один вздох. Тьелкормо. Её пылкий, стремительный мальчик!.. Индис гладила подругу по волосам, по спине, что-то ещё говорила. Нерданель говорила тоже: шепотом повторяла два имени, словно они могли жить, пока она звала их. Но постепенно сознание возвращалось; в пустой попытке показать, что уже пришла в себя, Нерданель взяла салфетку и вытерла пролитый чай, принялась собирать осколки чашки. Последний осколок глубоко воткнулся в её ладонь. Она резко вздохнула — не от боли. Не от этой боли. Лопнула ещё одна струна, порвалась ещё одна нить, казавшаяся неразрывной. Атаринкэ. Прошли годы — на этот раз не века, — прежде, чем это случилось снова. Смерти Амбаруссар отделило друг от друга лишь полмгновения. А потом был праздник, Эарендил, прощение и надежда. Нерданель поверила уже, поверила, что её мальчики, её старшие могли вернуться домой не через Чертоги!.. Судорожный вздох. Тело бросило в нестерпимый жар, словно Нерданель горела заживо; она закричала, и этот полный бесконечной скорби вопль пронесся над Тирионом. Следующие несколько недель слились в один мучительно долгий день. Нерданель бродила по дому, заходила в комнаты сыновей, прижимала к губам их старые вещи, спускалась в сад и обнимала мраморные скульптуры, почти не отличимые от живых… В конце концов она поднялась в комнату Макалаурэ, взяла в руки старую лютню, настроила и заиграла. В этой музыке горя не было — только мольба: живи, сынок, живи, маленький, живи и возвращайся ко мне… Судорожный вздох. Нерданель рухнула на пол, лишившись чувств.