Тёмные камни (Фингон)

Пересечь горы было, в целом, довольно просто: не сильно сложнее горных походов в Амане. За горами начиналась бескрайняя равнина с травой местами столь высокой, что она скрывала его целиком; там пришлось идти осторожно: могли встретиться орки, — но ему повезло, и путь был спокойным. Сначала он ориентировался по солнцу (они уже научились определять по нему стороны света), а затем на севере показалась громада черных скал, и стало совсем ясно, куда идти. Словом, путь был не таким уж и тяжелым — пока Фингон не пришел в земли, на которых лежала тьма. Здесь больше не было травы, здесь вообще ничего не росло. Здесь не было солнца: небо закрывали тучи столь непроглядные, что день был больше похож на поздние сумерки. Изредка Фингону встречались источники, но он понимал, что из них нельзя было пить — а потому приходилось экономить и припасы, и воду во фляге. Кругом были только темные, уродливые камни, и Фингон больше не знал, куда идти. Он помнил, конечно, где искать врата Ангбанда. Он уже был возле них, он стучал гардой меча в их бронзовые створки… Только вот было бы самоубийством пытаться войти через них. Должен был найтись другой вход, едва ли каждый маленький отряд орков ходил через главные ворота! Должен был найтись какой-нибудь неприметный лаз, потайной ход, через который можно было бы проникнуть незамеченным — но Фингон не знал, где его искать, а потому искал повсюду. Естественнее всего было бы спросить землю. Фингон привык, что земля отзывалась на всякий вопрос; здесь, в Эндорэ, ее зачастую приходилось уговаривать, но все же обычно удавалось узнать ответ… Фингон открылся, но не успел даже сформулировать вопрос. Камни кричали, оглушительно и бессвязно, словно сами были — орки. Гламхот, как называли их синдар, орда бессмысленного крика. Он тут же наглухо закрыл разум и навсегда запомнил, что на темных землях открываться было нельзя. Здесь, среди удушающей пыли и темных, злых, бьющихся в агонии камней полагаться приходилось только на глаза и уши. Глаза и уши, впрочем, тоже помогали мало. Нагромождения камней казались лабиринтом; проходя несколько раз по одному и тому же месту, Фингон обнаруживал новые и новые щели и лазы, и все они заводили его или в тупик, или к тому же месту, откуда он пришел. Зловещие темные камни издевались, смеялись над ним, заставляя пролезать в узкие расщелины и карабкаться по острым скалам, раздирая в кровь руки — и лишь тщетно тратить на это драгоценное время. А время и впрямь становилось бесценным, потому что припасы подходили к концу. В сумке остался лежать один лембас, и есть его было нельзя: он был для Маэдроса, Маэдросу очень нужны будут силы, когда Фингон его найдет… Во фляге тоже оставалось совсем немного. Фингон перестал есть, а пил по одному глотку в день. На обратный путь не оставалось ничего, и можно было лишь надеяться, что они дойдут до Ард-Гален и там найдут не только воду, но и еду. Воздух был затхлым, душным, как будто специально усиливая жажду. Изнуренный Фингон перестал отличать места, где уже был, от новых: темные камни сливались между собой и переставали отличаться друг от друга. Ни входа, ни лаза в Ангбанд нигде не было. Черная скалистая громада горы Тангородрим в своем искаженном величии издевательски смотрела сверху вниз. Фингон смертельно устал и совсем отчаялся — а этого не случалось с ним никогда прежде. Ни во тьме Омрачения Валинора, ни в беспощадных льдах Хэлкараксэ отчаяние не находило дороги в его сердце… но нашло теперь. Фингон опустился на камень, достал флягу и сделал глоток. На дне плескались еще два, в лучшем случае три, а значит, пить больше было нельзя. Остальное — для Маэдроса… Фингон все еще думал так, запрещал себе допускать иное. Запрещал себе признавать, что вход в Ангбанд не найти, что поход был напрасным… Фингон достал арфу. Он не знал, зачем взял ее с собой. Старая привычка, не более: он никогда не уходил в походы без инструмента. Всю дорогу арфа лежала в его сумке лишней тяжестью: играть было бы безумием. Фингон старался ходить как можно тише, его и без того могли заметить в любую минуту… Удивительно, как легко отчаяние выметает из фэа и страх, и осторожность. Когда все кончено, бояться уже нечего. Пусть приходят, зло подумал Фингон и заиграл. Это была песня времен Великого Похода, которую они с Маэдросом сотни раз напевали, шагая по горам Амана. Светлая песня о радости пути и предвкушении цели. Фингон пел, а темные камни словно бы кривились от неприятной им музыки, и даже эхо меж скал отказывалось подпевать… И вдруг подул ветер. Легкий, свежий ветер, разогнавший невыносимую духоту темных земель. Фингон вдохнул полной грудью, запел громче, исполнившись вдруг неизвестно откуда пришедшей надежды, вложил оставшиеся силы и весь огонь своей души в эту песню; он взывал и сам не знал, кого зовет — пока на крыльях ветра с далекой вершины Тангородрима не прилетел в ответ слабый, хриплый, измученный, но смутно знакомый голос.