Рисунки углем (Рог)

День походил на день, и все они сливались в единое бесконечное полотно усталости и отчаяния. Когда их, обессиленных, с истертыми в кровь руками, наконец гнали из забоя в бараки, сил не оставалось ни на что. Только упасть и уснуть — а наутро запихнуть в себя то, что приходилось называть завтраком, и снова работать. Так же, как вчера. Так же, как завтра. Рог давно бы отчаялся, давно бы сдался, если бы не Моргвирит. Каким-то образом она находила в себе силы заглянуть в глаза, сжать руку, горько пошутить, тихо пропеть пару строчек… Ничтожная малость, но ее хватало, чтобы не смириться самому, а иногда и на то, чтобы поддержать кого-то еще. Пока — хватало. Единственное, что отличало дни друг от друга — появление новых лиц. Вот и сейчас орки, переругиваясь и гогоча, пинком втолкнули в барак очередного раба. Тот запнулся, начал падать; Рог метнулся вперед и поймал его у самого пола. Один из орков разочарованно выругался, и Рог приготовился уже к удару плети, но его не последовало. Захлопнулась дверь. Новенький был нолдо: в широко распахнутых глазах виднелся свет Амана. Рог помог ему подняться. — Приляг. Сегодня нас уже никуда не погонят, можно отдохнуть. Слов поддержки не было и не могло быть, но Рог указал на место, куда можно было лечь, и сел рядом. Кто-то протянул прибереженный кусок хлеба. Нолдо ничего не сказал, только рвано кивнул Рогу, лег, пытаясь устроиться поудобнее, и в знак благодарности прижал руку к груди, принимая хлеб. — Я Рог. Если они не знают твое имя, лучше не говори и нам, но можешь предложить, как нам тебя называть. Нолдо ничего не ответил. Прожевав хлеб, он лег и уснул почти мгновенно. Снова потянулись одинаково отвратительные дни. Новенький так и не произнес ни слова. Рогу казалось, что тот был совсем сломлен: не в том смысле, в котором сломлены были они все, согласившиеся работать на Моргота, а по-настоящему, окончательно. Не разговаривал и даже жестами не пытался общаться ни с кем, орочьи оскорбления словно не слышал, удары плети принимал равнодушно — и не вздрагивал, когда били других… Но однажды он принес из забоя несколько маленьких осколков угля — и, когда все попадали спать, принялся рисовать на стене. Утром Рог открыл глаза (он давно приучил себя просыпаться за пару минут до прихода орков и осторожно будить остальных, чтобы никто не проснулся от пинка под ребра) и замер: со стены на него смотрело дерево. Да, черное, да, не выше, чем художник мог достать, ни на что не вставая; да, набросанное быстро и не очень аккуратно — но удивительно живое. — Почти как настоящее, — выдохнул Рог. Он принялся будить остальных и вместо привычного уже «пора вставать» и «сейчас придут» шептал раз за разом: — Смотри, дерево. Смотри, какая красота! Вставай, посмотри вон туда… А потом пришли орки. — Это что? Кто это сделал?! — тишина. — Кто, я спрашиваю?! А ну отвечайте, мрази, а то всем всыплю!.. Все еще не говоря ни слова, художник поднялся на ноги и сделал шаг вперед. Рог молча смотрел, как плеть оставляла на чужой спине алые росчерки. После двадцатого удара все-таки вскинулся: — Хватит! Он не сможет работать! — Молчать! — плеть хлестнула Рога по плечу. Ведро с водой, которой пленников должны были напоить перед работой, выплеснули на стену, и рисунок потек, превращаясь в черную кляксу. Художник в тот день действительно не работал: он пришел в сознание только сутки спустя… А спустя еще сколько-то отвратительно одинаковых дней он, вернувшись из забоя, снова взялся за уголь. Рог перехватил его руку и тихо сказал: — Не надо. Это не стоит того. А художник вдруг улыбнулся и встретил его взгляд своим — и Рог понял, как страшно в нем ошибался. Взгляд был прямым, светлым, живым и далеко не сломленным. «Конечно, это стоит того», — говорили эти глаза. Наверное, только таким и мог быть взгляд того, кто даже в шахтах Ангбанда остался способен творить. Они прозвали его Графитом: художник по-прежнему не разговаривал, а как-то обращаться было нужно. Это имя подходило ему сполна, потому что рисовать он не перестал, хотя и сделался гораздо осторожнее. Теперь холстом стали не стены, а пол; Графит рисовал портреты товарищей, рисовал звезды, леса, животных — все то, что было для пленников смутной памятью, несбыточной мечтой. Рисовал Анор и Итиль, которые Рог никогда не видел. Потом Графит прикрывал рисунки тюфяком, на котором спал, а раз в несколько дней все стирал, оставляя лишь смазанные черные пятна. Его ловили еще трижды. Графит не бросал все равно. Рог смотрел на его потрясающее упорство, любовался изящными линиями, и жизнь просыпалась в нем: настоящая жизнь того, кто не только дышит, ест и пьет, но и созерцает прекрасное… Пока в один из дней, ставших чуть менее одинаковыми, Рог не взял у Графита уголь и не начал чертить план побега.