Я предан был тебе и предан был тобой

«Что ему Цезарь? Какое ему дело до Цезаря? Германец ударил затем, что ему было двадцать лет, затем, что кровь его была ярка и красна, и зубы его белы, и мускулы крепки. Он существовал — и поэтому сразил Цезаря»

Герман Банг, «Михаэль»

      — И все же, друг мой… Что Вам там, на другой стороне? Вы любите напоминать мне о том, как несправедливо я поступаю, поддерживая Вас, но боясь выступить против своего хозяина открыто, хотя сами поступаете точно так же. Что ж Вам Совет? Дуку, кажется, был в каком-то определенно скверном настроении духа. Сила долбилась о его череп изнутри, чтобы о чем-то предостеречь, но он не мог вполне ее понять, и из-за этого только злился и сам на себя, и на кел-дора, с таким же невозмутимым видом, как и всегда, сидевшего напротив него. — Я не боюсь, — тоном даже слишком честного человека начал Пло. — Не за себя, по крайней мере. Если бы от того, что я сделаю, зависела только моя жизнь, я бы, пожалуй, не мялся. — Вы почему-то не хотите говорить об этом вслух. Про рекрутов из вашего легиона я уже все понял. Как и про Вашу основную слабость, которую Орден любит выставлять пороком, ведущим к темной стороне. Вы, видно, слишком привязываетесь к тем, с кем Вас хоть что-то связывает. — Вы всегда были хороши в чтении чужих эмоций, граф, — джедай немного поерзал на стуле и скрестил ноги, закинув одну на другую. — И в одном Вы определенно правы: у меня не найдется слов, чтобы рассказать о том, что со мной произошло. Но знаете, мне кажется, что мы знакомы достаточно хорошо, чтобы я мог показать… В один момент эмоциональные щиты, которые он так крепко и долго держал, упали. Сначала между ними повисла жуткая тишина и пустота, но её место почти тут же занял водопад из звуков, чувств и эмоций, слишком громкий и шумный для того, чтобы выдержать его последовательно. Растерявшийся Дуку чужими глазами увидел доверенное ему таинство, чужими руками почувствовал бьющиеся под ними сердца, чужими ушами услышал странные, совсем не свойственные джедаям слова. Эта мешанина каким-то образом сложилась в понятную мозаику. — Значит, тот мальчик… — после своеобразной минуты молчания нашелся Дуку. — Да, — кивнул Пло, пытаясь не думать о том, что он зря это все сделал. — Знаете, а ведь у нас бы за такое не осудили, — граф задумчиво почесал бороду и уставился в зеленоватое окно. — У сепаратистов. — Знаю. Но один перешедший на вашу сторону джедай ничего не изменит. — А Кит? Он бы пошел за Вами. — Ну, допустим, два джедая. Это не остановит войну; возможно, только усугубит. В Ордене наверняка найдется тот, кто захочет отомстить нам за предательство и многолетнее игнорирование базовых принципов ордена джедаев. Этот кто-то, может, даже обвинит во всем не меня, а Вас; мол, это Вы переманили честного члена Совета на свою сторону. Это, в конце концов, заставит кого-то думать о том, что конфедерация — это просто убежище для отступников. Я не хочу, чтобы все это произошло. — Вы правы, — Дуку выдохнул. Неопознанный гнев потихоньку отступал, оставляя после себя только легкий горький приступ тревоги. К букету эмоций, к тому же, примешивалось любопытство и что-то вроде понимания и сочувствия. — Если Вы простите мне мою бестактность… Мне просто интересно, как зовут мальчика. — Ши, — не стал тянуть Пло. Его низкий, обычно приторно спокойный голос разбавился явной теплотой. — Вернее, Ши’ферра. С кел-дорского — светлячок. — Хорошее имя, — лицо Дуку тронула легкая улыбка, напоминающая о том, что он — все же человек, прежде всего. Ему захотелось пошутить. — Ну и кто же, если бы не Вы, смог бы нарушить кодекс не абы с кем, а с другим уважаемым членом совета?

***

      После событий на Зайгеррии взаимоотношения между Альянсом сепаратистов и Республикой, к удивлению, потихоньку начали улучшаться. Конечно, о том, что произошло, вслух никто не говорил, но солидарность, образовавшаяся совершенно внезапно, пока никуда не уходила. Чтобы закрепить хотя бы временный мир и в дальнейшем наладить контакт, обе стороны отправили своих представителей на Мандалор. Целью, разумеется, была попытка найти решение кровопролитному побоищу, затянувшемуся на слишком долгие годы. — Спасибо, что согласился проводить меня, — улыбнулась Падме, оборачиваясь на Лешего. Они и не заметили, как такие совместные дипломатические путешествия стали чем-то вроде привычки; Энакин сначала бесился, а потом Майки рассказала ему все слухи про взаимоотношения двух главнокомандующих 352-й, и джедай вскоре присоединился к лиге пишущих фанфики про гомосексуалов. — Это вовсе не проблема, я даже рад возможности немного развеяться. К тому же, мне давно было интересно посмотреть столицу Мандалора. — Знаешь, я правда рада, что ты разделяешь мои взгляды на войну и пытаешься найти найти мирное решение, несмотря на свою профессию, — Падме вздохнула и уставилась в иллюминатор. — Таких сейчас мало. — Я всегда был мирным, а то, чем я живу… Так просто вышло. Но нас тоже не тренировали просто стрелять во все, что движется, — Леший на секунду замер, пытаясь придумать, как сформулировать вопрос, который волновал его уже очень давно. — Я хотел спросить у тебя, как у сенатора... как в целом в правительстве относятся к рекрутам? — Плохо, — после секундного промедления честно ответила Амидала. Ей бы хотелось соврать и не разбивать сердце и так уставшему Мише, но он такого не заслуживал. — Многие сенаторы особо не заботятся о своих гражданах, что уж тут говорить о солдатах, которых преподносят почти как неодушевленные предметы. Я и несколько моих хороших друзей пытаемся вносить разные законопроекты для них, но их часто игнорируют или говорят, что во время войны не до таких обсуждений. Но боюсь, что даже если мы победим, отношение к ним не улучшится. — Очень часто я чувствую, что это моя вина, — неожиданно бросил Леший, теряясь в себе. — Я задолго до начала всего этого понимал, какая судьба их ждет, но ничего не сделал, я обрел стольких на смерть, а остальных… по своей сути — на рабство. — Миша, ты не мог повлиять на все и как-то поменять то, что произошло, это не в твоих силах. Но ты можешь им помочь сейчас, спасая тех, кому нужен. И потом, ты высокопоставленный офицер, твои слова имеют вес, и, я думаю, ты сможешь сделать что-то после войны. — Разве что революцию устроить, — отшутился Леший, которому из-за всего этого было немного не по себе. — Надеюсь, ты права.

***

      Михаил никогда не скрывал, что в политике он участвовать не хочет, поэтому на обеденном перерыве он настойчиво отклонил предложение присоединиться к общему столу, на котором все наверняка заладят очередной бесполезней спор. Найдя на главной площади ларек с чем-то, пахнущим достаточно съедобно, он присел на порог дворца и вцепился зубами в лепешку с мясом. Увлеченный вкусной едой, он и не заметил, что кто-то приземлился с ним рядом, разворачивая такую же булочку. Обернувшись друг на друга почти одновременно, Леший и Роза не выдержали и рассмеялись. — Честно, не ожидала тебя здесь увидеть, — улыбнулась девушка, весьма небрежно вгрызаясь в блюдо. По ее подбородку потек сок от мяса, и Миша невольно задумался о том, что еще может влезть в маленького человека вроде нее. — Ты ж не политик. — Сенатор Амидала попросила проводить, она и Скайуокер мне доверяют. — Ха, не удивленна! Ты слишком лопух, чтобы тебя хоть в чем-то подозревать. Не хочешь прогуляться? — Как раз планировал, — Миша проглотил еду, поднялся и вытер рот салфеткой, из вежливости подавая руку Розе. Та не проигнорировала его и встала следом. — Как у вас обстановка с Дуку? — Он… как-то упомянул тебя и расспрашивал меня о том, можно ли тебя доверять, — пожав плечами, ответила генерал Флосс. Они оба направились в сторону красивых блестящих небоскребов. — Я сказала, что ты адекватный — особенно для военного, — хоть немного и размазня. Граф часто размышляет о возможностях мирного решения этого конфликта, но когда я предлагала взять и выйти на диалог с Республикой, он говорил, что не все так просто. — Это странно. Если он, лидер сепаратистов, хочет мирно все решить, то в чем проблема? — Леший и сам не заметил, как пропустил слова о размазне мимо ушей. — Я и сама этого не понимаю. — Может ли быть, что Граф намеренно избегает решения? — Иногда у меня есть такое ощущение. — Эх, и почему все всегда так сложно…

***

      Оби-Ван, кажется, погиб. До рекрутов информация доходила странно и крайне дозированно, но слухи они распускать умели. Через Коди до Рекса дошло, что Кеноби пристрелил некий охотник за головами, а капитан рассказал об этом остальным, удивленно почесывая репу. Что-то здесь было не так — джедай был слишком умен, чтобы дать себя убить вот так. Энакин и Асока паниковали, усвистев мучить мастеров в Храме, а 501-й был предоставлен самому себе. — Вот и найдет же Леший себе самый удобный момент, чтобы пропасть в отпуск, — проворчал Рекс, снова набирая полковнику. На его комме накопилось уже приличное количество пропущенных вызовов. — Я вообще удивлен, что подполковнику удалось уговорить его на эту авантюру, — честно признался Файвс. — Он ведь всю войну от любых выходных отказывался. — Значит, заслужил, — подытожила Тап. — И не надо его беспокоить. Они лежали на полу одного из бараков. Вокруг были накиданы одеяла и подушки, и занимались они все глупым, детским делом: Хардкейс притащил откуда-то бумагу и карандаши, чтобы всем вместе научиться рисовать, а сам ушел сидеть в угол с Коди. Ей тяжело далась смерть Оби-Вана, и она пустым взглядом провожала каждое его действие, безучастно облокотилась на стену, выводя на листе какие-то каракули. Остальным было даже стыдно из-за того, что никто не мог разделить её эмоций. В конце концов, они, рекруты, умирают каждый день, а джедаям вроде Кеноби уже все равно. Он, конечно, пытается минимизировать потери, но стал бы он так горевать по каждому? Нет, конечно. Он ведь никогда и не запомнит, наверное, как их всех зовут. Но он, разумеется, не виноват. Быть генералом — это работа такая, злая, жестокая и недобровольная. Тап вздохнула и подсела к Коди. Та все еще молчала — может, и правда скорбела, может, не знала просто, что сказать. — Интересно, грустили бы генералы Скайуокер и Кеноби, если бы умер кто-то из нас? — невинно бросила она. — Не те, кто для них просто номер, а мы, с которыми они смеются и улыбаются после боя… — Кеноби уже ни о ком не погрустит, — хмурясь, буркнула Коди. — Знаешь, я никогда и не видела его по-настоящему, и заметила это только после того, как он, ну… Он был просто генералом. Не знаю, хорошо это или плохо. В нем определенно было и что-то более живое, человечное. У него были свои страхи и радости, но он решил никому их не показывать. Может, это было действительно правильнее; он ведь, наверное, знал, что когда-нибудь умрет, и не хотел, чтобы к нему привязывались слишком сильно. Я даже благодарна генералу за это. — Он все равно не был плохим, — зачем-то вставил Хардкейс. Его голос вернулся, но был металлическим и безэмоциональным. Электрогортань давала ему возможность говорить, но вводила всех в ступор: его живое лицо никак не сочеталось с холодным скрежетом, похожим на вокодер дроида. — Да и исключительно хорошим он не был, — грустно хмыкнула Коди. Её голос был слегка более хриплым, чем обычно. — Но я ему все равно благодарна. — Давайте не будем о плохом? — наконец предложил Хардкейс. — Если плохое игнорировать, оно никуда не денется. — А что нам остается-то? Повисло странное молчание. Никто, конечно, не хотел бы сказать, что Хардкейс прав, на правду нельзя было ни спрятать под подушками, ни прикрыть одеялом, ни сжечь в мешке для тела. — А кем бы вы хотели быть, если бы не война? — неожиданно спросила Тап, тут же уставившись на Коди так, будто вопрос был адресован ей, а не остальным. — Если бы мы, например, спокойно выросли, получили образование, устроились на работу… — Мне нравится оружие, — немного подумав, тихо ответила Коди. — Может быть, пошла бы в гвардию. Я, если честно, кажусь себе довольно жестким человеком. Не жестоким, а… закостенелым, что-ли. Может, где-то, где я бы могла проявить свою инициативу, это было бы полезно. Мне нравится думать, что я спасаю чьи-то жизни. — А прикинь, если бы ты поступила в спецназ и встретила бы там Лешего! — вставил Хардкейс. Фантазировать ему удавалось лучше всех. — Да, без него я себя-то и не представляю, — кивнула коммандер, опираясь подбородком на руку. — А вы, остальные? Чего бы вы хотели? — Мы с Хардкейсом как-то представляли, что у нас была бы своя булочная, — улыбнулась Тап, мечтательно закатывая глаза. — Мы бы каждое утро вставали вместе с солнцем, готовили теплый хлеб под музыку из радио, смотрели бы на рассвет из окна, разговаривали с постоянными клиентами, зная всех по именам… Это было бы в красивом месте, где много деревьев и травы. — Я, вообще-то, хотел магазин пиротехники, но мне очень однозначно намекнули, что это плохая идея, — беззвучно рассмеялся Хардкейс. Его здоровая рука дернулась и метнулась к ладошке Тап, и их пальцы тут же переплелись в жесте доверия. — Да, тебе надо запретить подходить к взрывчатке, — фыркнул Кикс, поправляя очки на носу. — А я еще давно решил, что врач — это, в принципе, самая хорошая профессия для меня. Только вот я хочу спасать жизни, а не заниматься в основном работой похоронного бюро… Не знаю, какая бы у меня была специализация, но что-нибудь я бы выбрал. — И я бы с тобой пошел! — неожиданно для всех бросил Джесси. — А что? Как-то я помогал Киксу, когда были плохие дни, и мне даже понравилось! Конечно, на полноценного врача я бы не потянул, но вот медбрат — вполне неплохо… — Спасибо, что не психолог, — закатил глаза Кикс, окидывая компанию взглядом. — А ты, Догма? — Ну… что-нибудь спокойное, подальше от вас, придурков, — выдохнул брат Тап, почесывая подбородок. — Мне и какой-нибудь секретарь бы по душе пришелся. Легче живется, когда точно знаешь, что от тебя хотят. Файвс хотел было что-то добавить, но замер, так ничего и не сказав. Опустив глаза на собственный рисунок, он встретил взгляд карих, почти медовых глаз, внезапно разозлился и смял его, пряча за спиной. — А ведь может быть, что мы исполним все это, когда война закончится, — бордо сказал Хардкейс, увидев несколько траурные выражения на лицах своих товарищей. — Мы что-нибудь обязательно придумаем! Рекруты восторженно загалдели, обсуждая какие-то далекие планы. Это больше было похоже на колыбельные — всего лишь глупые сказки, но верить хочется, потому что мама, поющая их на ночь, никогда не будет врать. Она даже на линии огня поцелует в лоб и скажет, что все будет хорошо, и это окажется правдой. И сон наступит быстро и приятно. И во сне ты действительно будешь счастлив.

***

      — Хороший был день, — Роза улыбнулась, поворачивая к Лешему голову. Он больше привык к тому, что она улыбается, а не равнодушно пялится на него из-под маски, и это немного грело сердце. Последний день побывки он решил потратить на прогулку с Розой. Она тоже оказалась на Корусанте — то ли случайно, то ли специально. Во всяком случае, в последнем она не признавалась и только тихо хихикала и тыкала Мишу остреньким локтем в бок. На ней было какое-то простое платье, которое, наверное, шло ей гораздо больше, чем военная форма. Леший редко мыслил общими категориями красоты. — Спасибо за встречу, — Михаил уставился в красный закат. На фоне звезды туда-сюда сновали корабли, маленькие и мешающие, как мухи. Они успели очень много чего обсудить за этот день, и ему было гораздо легче. — Если бы не ты с Пашей, я бы, наверное, помер уже. — Да ладно, ты бы не оставил мелких, — Роза фыркнула и положила голову на ладошки, щурясь от теплых лучей, ласкающих круглое лицо. В их свете её волосы были похожи на ангельский ореол, да и сама она вся была какая-то внеземная, но близкая, своя. — Эх, а мог бы ведь взять их в охапку и притащиться к нам в КНС. У нас, поди, материнский капитал тебе бы выделили. — Роза! — Леший тут же рассмеялся. — Нет, ну а что? — генеральша подмигнула ему, сверкая глазами. — Сепаратисты бы нашли тебе работку. А рекруты и воевать бы не пошли — нужны они нам больно… У нас дроиды есть. — Хорошо звучит, — Михаил вздохнул, на мгновение грустнея. — Я же не знал тогда даже о том, что есть такая штука, как другая сторона. Но знаешь… Может, я и не особо жалею, что я с Республикой. Я там, где я есть, и здесь тоже есть хорошие и дорогие мне люди, которых бы я ни на что не променял. — Понимаю, у меня с сепаратистами так же, — Роза, кажется, хотела что-то еще добавить, но почему-то неожиданно прервалась и замолчала. Выждав пару секунд, Леший обернулся на неё и понял, что откуда-то сзади запахло жженым деревом. В шуме толпы он не успел увидеть, как кто-то подошел к ним сзади, стоял там и слушал; не услышал тихое жужжание светового меча и не почуял последовавшей за ним гари. Наверное, потому что уже просто слишком привык к аромату жженной человеческой кожи, как бы ужасно это ни звучало. Роза тихо пискнула и издала какое-то странное кряхтение, которое вернуло Лешего в реальность. Что-то, разумеется, не так. Очень даже не так…       Он посмотрел вниз. Там, прямо посреди красивого гражданского платья, мягким зеленым светом горел кончик светового меча. Роза перевела на Мишу зрачки, уменьшенные то ли от страха и боли, то ли от непонимания, и тот, чья рука держалась за рукоять, протянул оружие выше, прямо до горла, и наконец вытащил его, оставляя после себя только длинную опаленную рану. Совершенно смертельную, разумеется. Роза даже не успела открыть рта. Её глаза так и застыли в одном положении, смотря на Лешего, прямо в душу. В её остекленевшем взгляде, пожалуй, читался только один вопрос — за что? Почему вы так со мной? Но адресовать его своему убийце она, разумеется, не успела. Так и осталась сидеть на прожженной скамейке, не сделав даже последнего вздоха. Леший, кажется, был не здесь; он пялился на неё, но его сознание совершенно не успело обработать то, что только что произошло. Он наконец смог обернуться. Перед Михаилом стоял джедай, которого он, возможно, несколько раз видел в храме и на военных собраниях. У него было немного хмурое лицо — он, кажется, был в дурном расположении духа. Он крутил в руках рукоятку уже деактивированного меча и смотрел прямо на труп с каким-то невероятным равнодушием.       — Вам не понять, весь Ваш мозг забит ничтожными проблемками. Я вот считаю, что те, кто владеет Силой, заслуживают решать, кому жить, а кому умирать. Но для Вас это безумно, верно? Чего уж ждать… А это, между прочим, закон природы — сильные пожирают слабых. Мы, джедаи, можно сказать, боги! Сердце застучало в ушах в ритм словам Крелла. — Полковник Жарковский, — голос рыцаря доходил до него, но как-то мутно, так, будто между ними была ватная пелена. — Вы, наверное, выжидали удобный момент, чтобы избавиться от этой сепаратистской погани? Леший не смог ничего ответить. Кожа Розы дымилась рядом с ним. — Я услышал её разговоры и подумал, что мог бы помочь. — Да мы вообще никому ничего не должны! — Крелл раскатисто рассмеялся. Его голос наполнял все помещение, залезал за спину Лешему и сводил его с ума исподтишка. — Вы думаете, я один такой? Да добрая половина Ордена сейчас со мной согласна! Они все просто слишком трусливы, чтобы об этом заявить… Но это пока. — Зачем же убивать… сразу? — голос Лешего был настолько тихим, что, казалось, невозможно было вместить в него столько гнева и боли, сколько смог он. — Так она нужна была вам живой? — джедай, кажется, догадался, что накосячил, и слепая злость в голосе Михаила почти напугала его. Он медленно сделал шаг назад. Еще и трус. — Ну, простите, я не смог выдержать её уродливых речей о превосходстве врага… Мда уж, ладно, проехали. С телом, получается, сами разберетесь? — Разберусь, — в отчаянии процедил Леший, почему-то стараясь не смотреть на то, что когда-то было Розой. Джедай, несколько растерянный, не удостоил себя даже подумать о том, что произошло, и быстро удалился. Боялся, наверное, что сорвал какую-то важную миссию. Псих. — Роза, — в пустоту шепнул Миша, хватаясь за еще теплую руку. Конечно, ему никто не ответил. Вокруг туда-сюда сновали прохожие, но именно здесь он чувствовал себя гораздо более одиноким, чем где-либо еще. Им всем было все равно. Они бежали мимо и думали о том, что это не их дело, что лучше не вмешиваться, что джедаю, пожалуй, лучше знать, кому жить, а кому умереть. Это ведь пустая, бессмысленная смерть. Такая, от которой кровь стынет в жилах, в которой совсем нет ни цели, ни последствий. Она умерла просто потому, что так было суждено, и никак больше; и ничто бы, пожалуй, не спасло её от этой глупости, от бесполезного, тупого недоразумения, из-за которого её тело больше не дышало, а зрачки застыли и никуда не смотрели — ни на искаженное лицо Лешего, ни вслед джедаю, который убил ее только потому, что она была его противником. Если бы Роза погибла на поле боя, Миша, быть может, и понял бы. Она бы легла за свои убеждения, за правое дело, за то, что имеет смысл для неё, и он бы не смог даже обвинить её в безрассудстве. Но здесь, на побывке, она была в первую очередь личностью, а не солдатом, и здесь это было просто неестественно и чертовски неправильно. Убей ее любой рекрут там, в бою, защищая свою собственную жизнь, Леший бы просто долго плакал, а потом отпустил, снова убедив себя в том, что он не сможет ничего изменить, и такова реальность войны. Но здесь… Здесь у него хватало сил на гнев. Безрассудный, отчаянный… Он мог бы встать и догнать джедая, убить его, как Крелла, сделать ему так больно, чтобы весь Орден запомнил то, что ничего нельзя сделать безнаказанно. Но рыцарь уже скрылся в толпе, а при нем даже не было оружия, и… Нет. Впервые он не сделал чего-либо из своей слабости. На этот раз причина была другая. Если бы Леший накинулся на джедая, его бы прикончили так же, как и Розу, а у него в голове были эти мысли, которыми он должен был, обязан был поделиться со всеми, довести их до гротеска, до предела, сделать уже наконец что-нибудь стоящее за всю свою дурацкую, никчемную, ничего не стоящую жизнь. Слезы, текущие совершенно бесконтрольно, застилали глаза и мешали зрению. Миша поднялся и взял на руки тело. От него уже медленно расползался холод. Прохожим было все так же все равно; Роза, как живая кукла, уронила голову ему на грудь. Он не выдержал и аккуратно закрыл ей глаза. Вот, так лучше. Так можно хотя бы еще недолго притворяться, что она просто спит, а он решил отнести её домой, чтобы расположить её поудобнее, накрыть одеялом и проследить за тем, чтобы она наконец отдохнула как следует.

***

      Наверное, Леший никогда так долго не молчал. Он валялся на полу без сна. Труп Розы, слегка прикрытый простыней, камнем лежал на кровати. Не хотелось думать. Не хотелось вовсе быть. Рок на фоне тихо ковырял коммуникатор Флосс, пытаясь выйти с него на связь с Дуку. Он хотя бы знал, когда не стоит ни о чем говорить и лезть с поддержкой и попытками поднять настроение. Черт. Смерть в их мире стала слишком обычной вещью. Даже с теми, кто тебе так дорог, прощаешься не так долго, как в мирное время. Было совсем темно, где-то около середины ночи, и безобразная луна, глазеющая на них из окна, лизала белые полупрозрачные ткани, принявшие форму маленького тела. Круглые и стеклянные глаза Лешего буравили потолок. — Взломал, кажется, — тихий и хриплый голос Рока разбил хрусталь ночи, и Миша поднялся, будто из могилы, оборачивая на него голову. — Ты уверен, что хочешь звонить Дуку? Такое ощущение, что после такого они перестанут откладывать атаку на Корусант. — Пусть, — бросил Леший. — Мы заслужили. — Мы — да. Ты — нет. — Бездействие — тоже участие. — Миша, не надо, — Паша аккуратно взял его за руку, пытаясь не спугнуть, словно перед ним был какой-то дикий боязливый зверь. — Роза говорила, что Дуку для нее — это что-то вроде наставника или даже родителя, — исступленно продолжил Леший, совершенно не отталкивая Рока. — А родитель должен знать о том, что случилось с тем, о ком он заботился. Даже если это самая ужасная вещь во Вселенной… Незнание и ожидание — настоящая пытка. Родитель не должен хоронить своего ребенка. Что бы Миша ни говорил, сейчас он понимал врага лучше, чем когда-либо. — Хорошо, — Рок не стал спорить и передал ему готовый коммуникатор. — Ты знаешь, что я рядом, верно? Леший промолчал и заперся в ванне.       — И что? — спросил Паша, увидев мокрые глаза полковника, как только тот вышел обратно. — Не хочу об этом, — пробормотал Миша, ложась на кровать рядом с трупом и не испытывая совершенного никакого отвращения. — Он попросил передать ему тело на какой-нибудь нейтральной планете. Полечу с утра. — Я подкину, — Рок нахмурился, присаживаясь рядом с ним у изголовья. — Не нужно. — Ты с дубу рухнул? Ты в таком состоянии и себя убить можешь! — у Павла была то ли дурная, то ли правильная привычка говорить обо всем прямо. — Врежешься еще во что-нибудь… Или проложишь на гипердрайве курс в ядро звезды. Ты ведь можешь, я знаю. Леший ответил молчанием и отвернулся, уставившись на складки холодной ткани. — Ну вот опять ты так… Я ни в коем случае не говорю, что мне не жалко Розы. Я ведь не знал её почти. Но это не значит, что я не могу, не знаю, посочувствовать тебе. Врать не буду — мне больно лишь из-за того, что больно, в свою очередь, тебе. — Ты видел так много смерти, что уже думаешь, что это норма?.. — И снова ты плачешь. Ничего, после слез тебе всегда легче… Нет, не норма. И никогда ей не будет. Мне правда жаль, что так вышло. А еще я идиот, который не умеет поддерживать, и я тебя предупреждал. Но я стараюсь и говорю все как есть. — Хорошо, что ты у меня остался, — не оборачиваясь, Миша протянул руку назад и тут же почувствовал, как в неё вцепилась чужая ладонь. Грубая и неаккуратная, но теплая и нужная. — Пока… — Да какой тебе «пока»? Я всегда буду тут! Ты же знаешь, дурак — меня ничего не берет. — После всего, что произошло, это даже странно, но тебе я верю.

Мое тело, пока еще теплое Лежит в пустой комнате. И вопрос исказил мое личико блеклое: Вы когда-нибудь вспомните? Вспомните? Не грохот и говор и громкий гимн Эскадрилий и маршев. Не гремящий гротеск, разговорчивый дым Гудящих гигантских башен. Вспомните? Не крики, а смех и набатный закат, Последний из тех, счастливых. Не триста спартанцев, идущих в ад, А улыбки строптивых. Вспомните? И я вот не вспомню… Меня больше нет. А ты все стоишь и смотришь. Сидишь тут, теплом того трупа согрет. В могилу его скоро сбросишь. Вспомнишь? Потом, через несколько лет мои кости Станут землей. Но ты не робей, приходи ко мне в гости. Я буду лежать с тобой.

***

      — Спасибо, что собрались, — голос человека, говорившего с ними из-под маски лица Лешего, был каким-то слишком усталым и замызганным для того, к кому они привыкли. За последние пару недель он изменился: осунулся, помрачнел и перестал пытаться выглядеть лучше, чем он себя чувствовал. — Может, ты теперь объяснишь, что такое важное и секретное ты хотел рассказать, что мы тут как партизаны прячемся? — приподняв густую бровь, спросил Вендиго, оглядываясь на остальных участников тайного собрания. Основную массу составляли такие же командиры долговцев, как и Леший; где-то в углу в эту толпу незаметно вписались Асока и фигура в плаще, держащаяся особенно тихо. Миша, видимо, их не замечал. — После некоторых событий, — с трудом вспоминая отрепетированную речь, начал Михаил, невольно переводя взгляд на свой протез. — Я начал замечать… вещи, вызывающие вопросы. Вы не думали, что в последнее время нашим подразделениям поручают очень опасные и сложные задачи, часто отказывая в помощи сил ВАР? — Да, такое бывает, но мы сами зарекомендовали себя как высококачественных солдат, — озадаченно уточнил Гринфилд. — Я не совсем это имел в виду. Я проверял отчеты и разведданные, предоставляемые нам. Большинство из них противоречат друг другу. Силы противника, расположение — почти все неверно. Из-за этого уже было полностью уничтожено или расформировано около десятка более мелких наших частей. К тому же, в самом сенате продвигаются идеи по уменьшению поддержки — ресурсы, жалование, медпомощь, пополнение личного состава — для структур, не являющихся прямой частью ВАР. Такие инициативы появляются от сенаторов, которые считаются приближенными или разделяющими взгляды канцлера Палпатина, и часто он самолично их одобряет. — Ты хочешь сказать, что от нас пытаются избавиться? Зачем? Мы невероятно помогли рекрутам и джедаям за все это время, — Мурзик, известный дружескими отношениями со своим джедаем, конечно, мог сложить два и два, но не хотел верить в худшее. — Кстати, мы ведь изначально не должны были участвовать в войне, — снова вставил Гринфилд. — Это произошло стихийно из-за сенатора с Земли, помните? Наверное, Палпатин не рассчитывал на то, что Республике придется тратиться еще и на содержание мобилизованных с нашей системы, и он не смог рассчитать бюджет, только и всего. Вот и не хватает теперь на нас ресурсов. Иначе зачем все это? — Точной причины я не могу знать, но у меня сложилось впечатление, что эта война кому-то нужна. И я не про Куат, Камино и другие корпорации, а про кого-то у власти. Понимаю, звучит безумно. Но есть некоторые обстоятельства, — Миша несколько опасался, что звучит как шизофреник, но поддерживающий взгляд нахмурившегося Паши заставил его продолжить. — Вы все знаете, что я инструктировал первые партии рекрутов, поэтому провел много лет на Камино. Как я узнал, изначальным заказчиком был мастер джедай Сайфо-Диас, который пропал без вести примерно в тоже время, как Каминоанцы приступили к исполнению. Джанго Фетт — мандалорец, который был одним из основных тренеров, был нанят кем-то под псевдонимом Тиранус. И мы до сих пор понятия не имеем, кто это. А Совет и Сенат, не вникнув в дело, просто решили использовать так удачно подвернувшуюся под руку армию. — Звучит всё так, будто кто-то другой заказал для нас армию… Или кто-то из наших делал все заранее, будто зная, что скоро начнется война… Но в этом нет никакого смысла! — всплеснул руками Вендиго, тряся головой так, что Мурзик, подумав, что из его спутанных волос на него может что-то выпасть, отодвинулся. — Может быть, мы его просто не видим. Я сталкивался с заявлениями, что грядет какой-то новый порядок, рекруты должны выполнить какую-то роль… Я пришел к выводу, что, возможно, мы сами того не зная, мешаем какому-то плану. — Нам, конечно, не хотелось бы, чтобы это было так, — неожиданно заговорил Паша, положив руку на плечо Лешему и выйдя из тени. — Но надо быть начеку. Мы воюем уже столько лет, а конфликт не подходит к концу. Обе стороны вымотались и идут на крайние меры. Мы становимся жестокими именно здесь, хотя годы боев в спецназе не сломили нас. Это… странно. Нас истощают и волокут в какое-то пекло каждый день. Мы ведь хотели спасать жизни, помните? А чем мы заняты теперь, а? Командиры долговцев притихли, переглядываясь друг с другом. — Вы оба изменились, — вдруг заметил Мурзик, переводя взгляд с Паши на Мишу и обратно. — Не могу сказать, что в худшую сторону, и это-то и странно. Ты, Леший, стал будто бы решительнее. Совсем не похож на того юнца, которого я давным-давно встретил в туалете бара, прячущегося от громкой музыки и яркого света… Не знаю, что должно было с тобой стрястись, но всю войну ты мялся и иногда был даже слишком мягок, если честно, а тут начинаешь действовать. А ты, Рок… черт, да это ведь Миха что-то сделал с тобой, а ты — с ним! Рок ничего не ответил и только фыркнул, отводя взгляд. Он и сам бы в начале всего этого не поверил, что после стольких лет отрицания эмоций сможет снова растаять. — В последние пару лет были и хорошие вещи, — бессвязно пробормотал он, слегка синея. — В общем, не в этом суть. — Давайте просто… быть на связи, хорошо? Если что-то случится, мы успеем отреагировать быстро, если будем настороже, — наконец собрался Миша. Ему слова Мурзика не показались комплиментом. Он был бы рад быть слабым и дальше, а не становиться сильным, проходя через такое. — Верно, — задумчиво кивнул Кашалот. — Не думаю, что дойдет до полного дна, но… Падать мы, если что, будем вместе.

***

      Ничего нового в этой миссии не было. Дроиды, клоны, пустая планета, на которой даже не было местного населения. Все ради ресурсов. Гривус даже не был в курсе названия металла, который его послали добывать — какое ему дело? Дуку, пожалуй, лучше знает. В последнее время он какой-то слишком холодный, жестокий и расстроенный. Гривус может его, пожалуй, понять, но смерть Розы, расстроившая его на день или два, скоро стала чем-то, с чем он уже смирился. После жирной прививки горечи утраты много лет назад ему уже не было так страшно терять кого-либо. Роза, в конце концов, с самого начала казалась ему слишком слабой для этой войны. Органическое тело — отстой.       Конечно, тут же был и Кеноби. Гривус даже не чувствовал обиды, когда ему в очередной раз надрали задницу — показушно позлился, поскрипел шестеренками и сбежал в кусты. Уже все равно. Подоспевшее подкрепление сепаратистов все равно вымело 212-й и Оби-Вана с планеты, поэтому генерал, довольно кашляя, выполз из своего укрытия и добил не успевших скрыться клонов. Пло как-то сказал, что это из-за него сепаратистов считают бездушными монстрами, на что Гривус только пожал плечами. Пусть думают, что хотят, боятся и не суются к ним. Он помнит, что обещал этому несчастному джедаю не убивать клонов. Но Кеноби сам не захотел возвращаться за своими, а значит обрек их на смерть… Вот и урок лицемерным республиканцам — нечего приводить на поле боя живое мясо, а потом кричать на всю Галактику, что вы против рабства. Рука все же предательски дрогнула, и мечи замерли над раненным. Поддавшись то ли странному призраку человечности, то ли бесящему влиянию Пло, Гривус приказал взять оставшихся в плен. Конечно, не обошлось без насмешек над несчастными. Может, вдохновятся и сбегут в самоволку, если, конечно, кто-то вообще удосужится попробовать обменять их.       Но все же было в планете что-то странное. Гривусу казалось — конечно, всего лишь казалось — что за ним кто-то смотрит. И не друг, и не враг, а кто-то, кого здесь быть не должно. Джунгли предательски напоминали родную Кали, но это только злило. Наорав на пару дроидов, генерал заявил, что желает прогуляться, и скрылся в лесу. Сухие ветки хрустели под металлическими лапами, но шаги по влажной земле звучали непривычно мягко. Не клацали и не гремели, как обычно. Даже суставы почти не скрипели, будто что-то особое пронизывало воздух. Если закрыть глаза, то можно даже представить, что кибернетики не существует, что он снова мальчик, идущий на охоту, и… …Нет, это всего лишь глупости. Он, великий, внушающий страх и бесчувственный генерал Гривус, не стал бы заниматься подобной чушью. От воспоминаний нет никакого толку. Они всегда только причиняют боль. Деревья нависали над ним стеной. Макушки гнулись под тяжестью крон, что делало их похожими на опущенные головы каких-то длинноволосых существ без лиц. Потоками слез с них стекали мхи и лишайники. Деревья скорбели; то ли о самом Гривусе, то ли о его судьбе. Генерал не любил жалости и не хотел, чтобы ему сочувствовали. Это разъедало изнутри, как желчь, стачивало каменную оболочку грубости и обнажало сердце. Не механическое, а вполне себе живое и бьющееся. Лозы оплетали стволы и росли все выше и выше. Сначала Гривусу показалось, что все они перепачканы лохмотьями разорванной плоти и пятнами крови, но при ближайшем рассмотрении привычное зрелище оказалось всего лишь цветами. Багряно-красными и похожими на тряпки, с нежными лепестками и мягкой сердцевиной. Генерал зачем-то протянул когтистую руку и коснулся стебля. Тот моментально смялся под излишне сильным с непривычки давлением, потерял всю свою красоту и упал вниз. Разозлившись непонятно на что, Гривус с остервенением наступил на бутон и раздавил его. Сзади послышались шаги. Он бы обнаружил незнакомца раньше, если бы не отвлекся. Обернувшись и сразу потянувшись к световым мечам, генерал увидел фигуру, закутанную в лохмотья. Ткань её одежд была настолько обветшалой и старой, что могло показаться, что она была соткана из земли, растений и мха. Может, так и было, и перед ним стоял какой-то дух со спутанными волосами и горящими желтыми глазами, едва похожий на разумное существо. Но духи, насколько он знал, не носили традиционные калишские маски из черепа караббака. Значит, это был сон. Но сны о ней не приходили Гривусу уже годами. — Я не хотела верить, что это ты, — голос Рондеру изменился. Или это просто он отвык и начал представлять её нежнее, чем она была. — Кимаен. Гривус молча моргнул. Проклятое, чужое имя… Но ей, наверное, можно. Кому — ей? Неужели перед ним действительно материализовавшийся призрак прошлого? Поверить в реальность происходящего было сложно. Он годами молил небеса о том, чтобы боги хотя бы вернули ему её тело, потому что она заслуживала похорон воина; потом скорбел целую вечность, пытался забыть о ней, но ничего не выходило. Новая, механическая оболочка заставляла его все сильнее забывать лицо, звук имени, слетавшего некогда с его губ, звонкий, задиристый смех и эти яркие глаза, сейчас прожигавшие его лицевую пластину. В них больше не было любви. Отражалось лишь какое-то разочарование, и Гривус прекрасно это понимал, но не хотел признавать. — Но твоя маска, — Рондеру сделала шаг вперед и прищурилась. — Твой голос… Он другой, но я знаю, что это ты, Кимаен. Не будь трусом! Признай это! Генерал молчит, и события из непонятного сна резко переходят во что-то невыносимо реальное, осязаемое до боли, душащее и хватающее за горло. Рондеру? Его Рондеру? Она возвращает его на землю способом, которым способна это сделать только его жена — подбирается еще ближе и с силой толкает, почти сваливая его на землю. — Ты жива?.. — вместо ответа бормочет он. Гривус не помнил, чтобы был когда-то еще настолько нерешительным и обнадеженным одновременно. — Рондеру… Но как? — Так уж вышло, — выплевывает она, сдвигая маску с лица. Она почти не изменилась, но выглядела гораздо более усталой и взрослой, чем раньше. В ней еще был тот огонь, что Гривус полюбил много лет назад, но теперь он разросся в пламя, еще более необузданное, дикое и непредсказуемое. — Хаки, твари, хотели захватить в плен и потом шантажировать тебя, но я вырвалась. Правда, шаттл разбился на этой планете. Здесь нет ни цивилизации, ни технологий. Все эти годы я ждала тебя. — Я скучал, — отрешенно бросает Гривус, протягивая к ней кибернетическую конечность в надежде ощутить её еще раз, но Рондеру одергивает руку и гневно пялится на него, будто перед неё не её муж, а то ли враг, то ли предатель. — Я тоже думала, что скучала. Но тебя больше нет. Передо мной не смелый воин, которого я когда-то любила, — ей не составило труда жестко отчеканивать слова, бьющие по только что ожившему Кимаену, уязвимому и потерянному. — Я видела тот бой. В тебе нет ни чести, ни совести. Ты сбежал от этого джедая! Ты хотел добить раненных! Что с тобой стало, а? — Мне пришлось поменяться, чтобы выжить, — после небольшой паузы Гривус в нем одержал победу и ощетинился, принимаясь защищаться. — Как ты вообще можешь судить меня? Я был убит горем после твоей смерти! Я не мог здраво мыслить, я… — Тогда ты — всего лишь слабак. Я думала, что ты бы никогда не опустился до такого. Даже будучи здесь в полном одиночестве, я не одичала. Я осталась воином, а ты… — Что «я»? — Гривус вдруг приближается к Рондеру и зависает над ней, совсем забывая, что перед ним стоит кто-то, кто был ему дороже всех на свете, ради кого он готов был умереть. Его когти хватают её запястье и сжимают до боли и синяков. Лидж Куммар замирает, будто не смея поверить. — У меня теперь есть все, о чем раньше я мог только мечтать! Власть, сила… Сепаратисты защитят Кали… Я закрыл все долги, и теперь наш народ может жить свободно! Мы ведь сражались ради этого, помнишь? У меня есть власть, я несокрушим! — Чтобы вытворять то, за что мы раньше ненавидели хаков? — Рондеру находит в себе силы вырваться и отступить назад. — Я не спорю, ты через многое прошел. Но лучше быть мертвым или потерянным, чем предать все, чем ты клялся быть раньше. Кимаен, которого я знала, не стал бы… этим. «Кимаена больше нет!» — хочется закричать Гривусу. Но он здесь. Его сердце все еще разрывается от любви к Рондеру, и он почти готов начать умолять её о прощении. Но монстр в нем сильнее. Он сжимает его горло, шепчет ему, что для него уже слишком поздно. — Дай сюда два этих блестящих меча, — вдруг рычит Рондеру. — У тебя их четыре, я видела, а мои клинки Лиг они расправят за секунды. — Я не буду с тобой драться! Я… — Гривус хочет добавить, что любит её и ни за что не причинил бы ей боль, но осекается. Он видит, уже ранил её. — Живо, — отрезает она. Генерал клокочет, но все же отсоединяет от пояса два меча и кидает ей. Женщина ловит их в полете и тут же активирует, принимая боевою стойку. Она не потеряла форму. — Давай, покажи мне, осталось ли что-то внутри. И Гривус бросается на неё. Ему кажется, что его ведет гнев, но отголоски памяти подсказывает, что раньше Рондеру просто любила хорошую драку, а он никогда не мог ей рассказать. Но сейчас все было по-другому: Лидж Куммар била без жалости, будто стараясь донести до него что-то, что он никогда бы не понял словами. Даже Кимаен не мог одолеть жену; вряд ли бы это сделал жалкий Гривус, бывший в её глазах всего лишь тенью. Он продержался дольше, чем Рондеру ожидала. Во время дуэли в его глазах снова проснулась что-то, по чему она скучала. Он тайно восхищался ей, любовался её движениями и танцевал, а не стремился убить. Что ж, быть может, не все потеряно, но затягивать первую встречу у нее не было никакого желания. Рондеру отсекла одну руку киборгу, после чего мощным пинком повалила его на землю и приставила клинок к его горлу. В зрачках Кимаена не было страха. Значит, он еще помнит. Это именно то, чего она добивалась. Легонько улыбнувшись, она выключила меч и кинула рукоятки на землю, а затем развернулась и направилась обратно в чащу. — Постой! — Кимаен снова вырвался наружу. — Я… Я могу измениться. Я все еще люблю тебя. Пожалуйста, не уходи. Не покидай меня снова, я… — Посмотрим, — Рондеру обернулась, чтобы в последний раз окинуть его взглядом. — Может, ты и прав, и надежда все еще есть. Но тебе нужно время. Прощай, Кимаен.       Она испарилась, будто её и не было тут. Гривус почти поверил, что это было лишь видение, но обрубок руки давал о себе знать. Генерал задумчиво уставился на рукоятки мечей, наверняка еще теплые после её крепкой хватки. Из мыслей Гривуса вызвало сообщение дроида о том, что кто-то угнал один из их шаттлов и скрылся с планеты.       Рондеру была свободна, и Кимаен чувствовал, будто почему-то ему стало гораздо легче.