Море слез.Украденные воды:Запись четвертая.

Сияло солнце сквозь деревья,

Как в древности, но нежно.

Извечно ветра дуновенье

С холмов, с лугов безбрежных.

Лишь мне не быть уж прежним.

•••

      Палата была залита мягким послеобеденным солнцем. Айрис лежала, уставившись в потолок, её ноги в тяжёлом гипсе были подвешены в специальной конструкции.       Тёплый свет гирлянд в виде звёздочек отражался в стеклянных вазах с живыми цветами, а из бирюзового радио на тумбочке тихо лилась нежная мелодия. Игрушки, подаренные героями, мирно занимали каждый свободный уголок. Это было безопасное, мягкое гнёздышко.       Дверь открылась с тихим щелчком.       — А вот и я! Как и обещала! С подарками! — Певучий голос Полночи отвлёк девочку от раздумий.       Нэмури вплыла в комнату без своего геройского костюма, в нежно-розовом платье-свитере точно цветки сакуры, которые Айрис видела из окна.       В её руках была коробка с карандашами. Нет, целый волшебный сундук: баночки с блёстками, краски, пайетки, кисточки и мотки разноцветных бархатных лент.       Девушка поспешила к кровати, поправляя алые очки и постукивая сапогами цвета киновари.       Она уселась на краешек кровати, поставив коробку рядом, после поправила подушки за спиной Ари, а затем пригладила её волосы.       Девочка же разглядывала лицо девушки перед ней.       Родинка под глазом. Такая же, как и у Айрис. Только под правым, а не левым глазом. Темно-синие волосы. Только отливают они глубоким фиалковым оттенком. Локоны тоже непослушные, но они не завиваются на концах.

《Какой же я была глупой, когда перепутала Леди Нэмури с сестрёнкой...Только напугала всех...》

      Её дорогая старшая сестрёнка мертва. Никто её не вернёт, не спасёт.       — Начнём с самого скучного, согласна? — Она провела рукой по гипсу. — Этот гигантских сапожок требует срочного апгрейда. Что скажешь? Может, звёзды? Или, например, пламя?       Айрис молча покачала головой.       — Хм... Тогда, может, просто цвет? Один сплошной. Как небо? Или трава? Или много-много цветов?       Снова тишина. Но Полночь не сдавалась. Она открыла баночку с лавандовой краской.       — Можно я? — мягко спросила она, уже макая кисть.       Айрис кивнула, почти незаметно.       Начался танец красок под нежный голос героини, пока девочку окутывал аромат её дорогих масленых духов.       На белом гипсе расцвели три веточки лаванды.       — Мне в твоём возрасте, — продолжила Полночь, переходя к следующей ноге и нанося на неё широкую золотую полосу, — говорили, что нужно быть аккуратной. Не пачкаться. Не шуметь. Ску-у-ушно! — она протянула последнее слово, смеясь. — Знаешь, что я поняла? Иногда самый лучший способ стать сильнее — это разрешить себе быть яркой. Даже если это кажется беспорядком...       Она окунула кисть в банку с цветом молодой листвы и проверила взгляд на Айрис.       — Как думаешь, здесь дерево будет смотреться слишком вызывающе? Или может... Может добавить ему розовых цветов? Просто потому, что мы можем...       — Розовых, — тихо, но чётко сказала Айрис.       — Отличный выбор! — Немури засияла, как будто девочка только что объявила о великом открытии. — Розовый — это не про слабость. Это про... жизненную силу. Как румянец на щеках. Как рассвет...       Ари повернула голову в сторону окна.       — Рассвет...— тихо прошептала девочка, но её услышали. Здесь её всегда слышат и слушают.       Она помолчала, глядя на девочку, а потом мягко спросила:       — Скажи честно, Ари... Тебе нравится твоя комната? Хоть чуточку?       Айрис перевела взгляд с гипса на стены. Она смотрела долго, и казалось, видит в этой белизне что-то своё.       — Здесь... — её голос был тихим-тихим, словно она боялась спугнуть собственные слова. — ...на стенах нет цветов.       Полночь замерла. Она отложила кисть. Это была не просьба, не каприз. Это было первое за всё время предложение. Первый лучик, пробившийся сквозь толщу апатии и боли.       Нэмури улыбнулась, и в её глазах блеснули самые настоящие, немножко влажные, искорки счастья.       — Цветов? — переспросила она так же тихо, будто они делились великой тайной. — На стенах?       Айрис кивнула, уже увереннее.       Полночь мягко улыбнулась.       — Ну, мы это легко исправим! Я как раз хотела предложить нарисовать...       — Нет, — Айрис перебила её, но не грубо, а с той же искренней заинтересованностью. — Я не знала, что бывают стены... без цветов.       Каяна замерла. Всего на мгновение.       Всегда немного игривое выражение лица сменилось на мгновение понимающей, почти болезненной нежностью.       — О, Ари, — прошептала Полночь, и её голос стал особенно бархатным. — Бывают. И знаешь, что в этом самого лучшего? Что на таких стенах можно нарисовать любые цветы, какие только захочешь, — Тёплые руки гладят бледные щеки.       И Айрис, впервые за долгие недели, медленно улыбнулась. Она не просто пассивно принимала заботу. Она стала тем, кто решает, как будет выглядеть её мир. И её мир, по её же собственному желанию, должен был расцвести.       — А можно... — она начала робко, — ...чтобы они были бирюзовыми? Такими, как море на открытке, что мне подарили?       У Полночи от этих слов засияло всё лицо.       — Можно всё, — торжественно провозгласила она, снова окуная кисть в краску. — Абсолютно всё. С этого всё и начинается.— Героиня протянула Айрис тонкую кисточку в бирюзовой краске.— Вот. Твоя очередь. Решай, куда капнёшь этот цветок. Он твой.       Айрис медленно, её пальцы сжали ручку кисти. Она не могла встать, не могла дотянуться до стен. Но она могла дотянуться до гипса на своей сломанной ноге. Она посмотрела на сияющую голубую краску, потом на белый, безликий гипс. И осторожно, сконцентрировавшись, она поставила на него первую точку. Потом ещё одну. И ещё.       Но когда она подняла глаза, Полночь смотрела на неё с таким восхищением, будто та только что создала шедевер.       В её подрагивающих руках был темно-красный старый фотоаппарат.       Когда-то он запечатлел юность Арабеллы, теперь этот фотоаппрат сделает бессмертной юность Айрис, какой бы короткой она не была.       — В-вот видишь, — прошептала Немури, и её голос дрогнул от искренней радости. — Ты уже начала расцветать. И начинается это всегда изнутри. А стены... стены мы всегда успеем разукрасить.

•••

      Воздух в оперативной комнате был густым от напряжения, его не рассеивал даже холодный свет от ламп на столе.       — ...сигнал с часов пропал здесь, — Цукаучи тыкал указкой в точку на карте. — Дальше — слепота. У них есть некто, способный блокировать электронику.

《Каждая секунда на счету...»》

      Эхо из прошлого. Пять лет назад она думала то же самое, сидя у кровати той же девочки.       Немури сидела чуть в стороне, сгорбившись над фото.       Десятилетняя Айрис, бледная, как больничная простыня, с ногами в гипсе, на котором расцветали её первые, робкие мазки бирюзовой краской.       Её глаза, полные не боли, а удивления и пробуждающегося интереса к миру, её пятицветы впервые приобрели в тот день яркие отенки..       Подняв голову, она поняла что была не одна в своём горе.       Комната была полна героев, все выпускники Юэй.       Но Нэмури увидела лишь несколько человек. Людей, которые так же как она держали разные фото одной девочки.       Пять лет. Пять лет, за которые хрупкий росток превратился в прекрасный цветок, ставший символом надежды для многих.       И тот же самый ребёнок, которого она учила держать кисть, сейчас была там, в аду, из которого её по сей день не спасли до конца.       Всемогущего до сих не было.       В толпе героев Полночь разглядела фигуры, которые были чужи этому делу.       Например, Старатель.       Он стоял поодаль от сгрудившихся у карты героев, прислонившись к стене. Его поза — скрещенные на груди руки, расслабленные плечи — кричала о показном безразличии. Но его глаза, холодные и оценивающие, медленно скользили по присутствующим, выискивая слабину. В его взгляде читалось не соучастие, а намеренное, язвительное отчуждение. Он был здесь не как спаситель, а как следователь на месте преступления, устроенного другими.       В звенящей тишине, последовавшей за словами Цукаучи, раздался резкий, отточенный голос Старателя.       — Прекрасный анализ, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли одобрения, только ледяная насмешка. — Но вы всё упускаете ключевой момент. Почему я, или кто-либо ещё, связанный с вашей академией, должен рисковать, чтобы убирать беспорядок, который устроило Юэй?       Он оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд, его взгляд теперь гулял по героям сжимавшим в руках свои телефоны или фото. На всех он видел одно лицо.       — И кто, наконец, просветит меня... Что это за девка вообще? Откуда в учебном лагере оказалась посторонняя? Или Юэй теперь официально превратилась в десткий сад?       Его слова повисли в воздухе, как вызов. Они раскалённым ножом разрезали общую тревогу, обнажив глубинный раскол между теми, для кого это было личным горем, и теми, для кого это было лишь очередным «инцидентом».       И в этот миг его затмила тень.       Не метафорическая. Огромная, знакомая всей Японии тень, перекрывшая свет от люстры. Дверь была загорожена гигантской фигурой в синем облегающем костюме.       Всемогущий.       Два шага — и он был в центре комнаты, его присутствие физически оживло всех, заставляя нервы Старателя напрячься вопреки его воле. Герой номер один не смотрел на него.       Его взгляд был обращен к Цукаучи, а улыбка — ко всем собравшимся.       — Цукаучи-кун! Прошу прощения за задержку! — его голос громыхал, заполняя каждый уголок комнаты.— Мне нужно было кое-кого навестить.       Всемогущий прошёл около Полночи. От него пахло ирисами.       И тут его взгляд, наконец, скользнул по Старателю. Не останавливаясь. Быстро, вежливо. Но в этом взгляде было столько безразличной, абсолютной уверенности, что у того перехватило дыхание.       Старатель, собрав всю свою волю, сделал шаг вперед.       — Всемогущий. Мы как раз обсуждали статус...       — Она моя дочь.       Голос Всемогущего не изменил тона. Он прозвучал так же громко, ясно и просто. В нём не было вызова. Не было оправданий.       Он повернулся к столу с бумагами, полностью игнорируя бледнеющего Старателя, и положил свою исполинскую ладонь на одно из последних фото Айрис.       Старателю не бросили вызов. Ему просто показали его место — где-то далеко, за пределами этого круга людей, связанных чем-то большим, чем контракты и репутация. И против такой вежливой, абсолютной уверенности у него не нашлось слов.       И в этот момент из-за могучей спины Всемогущего вышла ещё одна фигура. Невысокая, собранная, в безупречном бирюзовом деловом костюме. Макото Цукаучи.       В её руках был тонкий серебристый ноутбук, а на лице — выражение ледяной, безупречной собранности.       — Позвольте мне представиться, — её голос, чёткий и лишённый эмоций, прорезал затянувшуюся паузу. — Макото Цукаучи. Менеджер и официальный представитель Айрис Виктории Тошинори.       Она открыла ноутбук, и её пальцы проворно пробежали по клавишам. Затем она повернула экран к собравшимся, но её взгляд, холодный и острый, как скальпель, был прикован к Старателю.       — «Какая-то девка», — произнесла Макото, дословно цитируя Старателя, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная, но ирония. — Это определение, уверена, точно не про нашу Ари-чан.       Она сделала паузу, дав словам осесть.       — Айрис Виктория Тошинори — стажер в агенстве героя номер один Америки, также известная, как героиня терракта, которого американские СМИ окрестили 《трагедией М》...— Макота остановилась, посмотрев на брата. — И..Это только исключительно геройские поступки нашей девочки...       В комнате стояла гробовая тишина. Она не защищала Айрис. Она её представляла.       — Её похищение, — Макото чётко отчеканила каждый слог, — это не «проблема Юэй». Это объявление войны всему геройскому сообществу. Это демонстрация того, что Лига Злодеев готова похищать и ломать лучших из наших детей, таких как наша Ари-чан и Бакуго Кацуки.       Она захлопнула ноутбук с тихим, но окончательным щелчком.       — Так что вопрос, Старатель, стоит не «почему вы должны помочь». Вопрос в том, — она посмотрела на него поверх очков, — Можете ли вы позволить себе остаться в стороне?

•••

      Макото увидела её первой. Она пробилась сквозь хаос спасателей и героев к ней.       Айрис стояла, не двигаясь, её взгляд был пустым и обращённым внутрь.       Платье — то самое, чёрное, — было изорвано и испачкано от гари, но сквозь разрывы ткани была видна уже чистая, бледная кожа. Следы страшных ожогов и ран, что были на ней всего пару минут назад, исчезли.       Её тело было целым. Совершенно целым. И от этого контраста с помутневшим сознанием становилось только страшнее.       — Ари.       Голос Макото был негромким, но четким. Она подошла близко, заслонив собой её от вида поверженного врага.       Айрис медленно перевела на неё взгляд. В её разноцветных глазах не было слёз. Не было ничего, кроме густой, непроглядной пелены шока.       Она дышала ровно. Слишком ровно.       Макото не стала обнимать её. Вместо этого её руки легли на плечи Айрис — тёплые, тяжёлые.       — Всё кончено, — сказала Макото, глядя ей прямо в глаза, пытаясь пробиться через эту пелену. — Двигайся.       Айрис не сопротивлялась. Она позволила Макото развернуть её и мягко, но неуклонно увести от всего этого ужаса.       Рука Макото легла ей на спину, и её пальцы, двигаясь почти машинально, смахнули с её шеи крупные хлопья чёрной сажи. Под ними открылась идеально чистая, бледная кожа. Ни царапин. Ни ожогов.       Лишь память о боли, которая не имела физического выхода.       — Регенерация... уже всё залатала, — тихо, без интонации, констатировала Айрис, словно сообщая это не её чуть-ли не задушили меньше получаса назад. — Всё... в порядке.       Макото не спорила и не утешала. Она действовала. Вела её сквозь крики, сирены и вспышки света, создавая островок безмолвного порядка в её разрушенном внутреннем мире.        И хотя Айрис физически не нуждалась в помощи, Макото знала — именно сейчас она нужна ей больше всего. Чтобы просто вести.       И пока они шли, в абсолютной тишине между ними, в голове у Айрис, как заевшая пластинка, продолжала крутиться одна-единственная фраза, от которой не могла излечить никакая регенерация...

•••

      Макото усадила Айрис на заднее сиденье, захлопнула дверь машины, и мир снаружи с его грохотом и криками стих. Здесь пахло кожей, кофе и её духами —прохладный запах контроля и порядка.       — Сиди, — сказала она мягко, но так, что это не предполагало возражений.       Айрис сидела, не двигаясь, глядя в никуда. Её руки лежали на коленях, пальцы медленно разжимались и сжимались, будто всё ещё ощущая боль от своего пламени.       Движения Цукаучи были точными. Она взяла её за подбородок — нежно, но твёрдо — и повернула её лицо к свету.       Первая салфетка коснулась щеки, оставляя на белой ткани грязную размытую полосу. Макото смяла её и взяла следующую.       Она молча стирала сажу. С висков, с линии челюсти, с шеи.       Под слоем копоти и пепла открывалась идеально чистая, новая кожа. Ни царапин. Ни следов ожогов.       Регенерация поработала безупречно, словно и не было адского напряжения и боли.       — Всё зажило, — тихо, без интонации, констатировала Айрис, глядя куда-то сквозь неё. Её голос был плоским, выхолощенным. — Как будто ничего и не было.       Макото провела пальцем по её виску.       — Нет, рана есть. И мы её залатаем.       Она выбросила салфетки, достала из сумочки маленькую бутылочку с водой и, смочив новый платок, принялась вытирать её руки.       Потому что Макото уже давно знала — её работа заключалась не только в том, чтобы делать из Айрис звезду. Но и в том, чтобы собирать её по кусочкам после того, как звезда падала с неба.       Макото вытирала её пальцы, один за другим, смывая чёрную пыль битвы, когда воздух в салоне автомобиля заколебался и сгустился. Из теней, отбрасываемых сиденьем, возник Чешир.       — Полагаю, настало время для финальных штрихов, — проговорил он, оглядывая свою хозяйку.       Макото, не выражая удивления, лишь кивнула, освобождая место.       Чешир ловко взгромоздился на спинку сиденья позади Айрис. Его лапы с розовыми подушечками обхватили её голову с совсем не технтческой нежностью.       Он вытащил из ниоткуда небольшую щётку и начал расчёсывать её волосы, запутанные и пропахшие дымом. С каждым движением сажа и пепел исчезали, а волосы обретали свой привычный объём и шелковистость, будто и не было только всего этого ада.       — Зачем? — тихо, всё так же безжизненно, спросила Айрис, наблюдая за его действиями в отражении на стекле.       — Потому что через десять минут тебе нужно будет показаться на большом экране, — ответил Чешир, не прекращая работы. Его горящие глаза встретились с её взглядом в отражении. — А то твои друзья, особенно тот крикливый взрывной блондин и молчаливый юноша с разноцветными глазами, сойдут с ума от беспокойства. Им нужно увидеть тебя. Живую. Целую.       Пока он говорил, его лапы сделали ещё одно движение, и чёрный плащ мягко опустился на плечи Айрис, скрыв изорванное платье.       Затем в лапах Чешира появилась маленькая косметичка, врученная предусмотрительной Макото.       Он с ловкостью начал наносить лёгкий тональный крем, маскируя следы усталости под глазами, слегка подчеркивая скулы. Движения были быстрыми, точными и успокаивающими.       Чешир даже не забыл про любимую алую помаду своей хозяйки. Хотя, впрочем, Айрис было не до помады вовсе.       Её разум всё ещё был там, в пустоте, оставшейся после слов ВЗО, но тело покорно принимало заботу.       Макото, наблюдая за этим, понимала всё.       Она видела, как за окном журналисты выстраивали камеры, толпились. Мир замер в ождании. В ожидании первых слов дочери Символа мира.       — Он прав, — тихо сказала Макото, забирая у Чешира помаду и сама аккуратно проводя ей по губам, возвращая им цвет.              Она посмотрела в глаза Айрис, пытаясь пробиться через шок.       — Мир видел, как ты сражалась. Теперь он должен увидеть, что ты выстояла. Подари им ту надежду, что несет твой огонь.       В пустых глазах снова вспыхнул цвет.       Айрис вздохнула.       Ей предстояло сделать самый трудный шаг — сказать этому миру, что всё в порядке, пока её собственный мир лежал в руинах.

•••

      Макото сделала последний, завершающий шаг. Из сумочки появился небольшой бирюзовый флакон с золотым содержимым — те самые жасминовые духи, которые Айрис любила с детства.       Она встряхнула флакон, и облачко нежного, чистого аромата окутало Айрис, перебивая стойкий запах гари и пепла.       Запах дома. Запах безопасности.       — Готово, — тихо сказала Макото.       Чешир мягко спрыгнул с сиденья и растворился в воздухе, чтобы через мгновение материализоваться на её коленях.       — Публика ждёт, принцесса, — прошептал он, и в его глазах вспыхнули бирюзовые огоньки.       Чешир поднял лапу. В ней лежали её очки — те самые, о которых она совсем забыла, хотя обычно без них не могла.       Она почти машинально взяла их.       Метал был прохладным и знакомым. И в этот миг что-то внутри дрогнуло. Это был не театральный жест, не часть образа. Это была последняя, самая важная деталь. Последний штрих.       Она надела их.       И мир изменился.       Ослепительные лучи смягчились, превратившись в сияющий туман. Размытые силуэты журналистов и героев обрели чёткие границы, но потеряли свою пронзительную, требовательную индивидуальность. Теперь между ней и миром был барьер.       Тонкий, почти невесомый, но — барьер.       Она сделала ещё один шаг, и её осанка стала другой — не просто прямой, а уверенной. Очки дали ей ту последнюю каплю уверенности, которой ей так не хватало. Теперь она была готова.       И когда она подняла голову, чтобы встретить взгляды тысяч камер, за тёмными стёклами в её глазах вспыхнул не холодный огонь ярости, а нечто иное.       Спокойная, безжалостная решимость. Тот самый огонь, что горит ровно и неугасимо, даже когда буря позади.       Чешир, удовлетворённо мурлыкая, растворился в тенях, оставив её одну на освещённой сцене. Его работа была сделана. Он вернул ей не просто внешний лоск, а её главное оружие — надежду.       Макото сделала три шага вперед, но на этот раз она не стала живым щитом. Вместо этого она заняла позицию чуть в стороне, как режиссер перед премьерой.       Её рука с планшетом опустилась, и она подняла обе ладони в умиротворяющем, но требовательном жесте, заставляя толпу затихнуть не из-за страха, а из-за любопытства.       — Коллеги! — ее голос звучал уже не как стальная преграда, а как приглашение. — Я вижу вопросы в ваших глазах. О битве. О силе. О будущем....Все эти вопросы...Подождут. — она сделала театральную паузу, обводя взглядом замерших журналистов. — Сначала позвольте представить вам героиню этой ночи и дочь Всемогущего...       Она плавно развернулась и отступила на шаг, открывая взорам Айрис во всей ее преображенной, загадочной красоте. Жест был ясен: вот ваша сенсация.       Макото замолчала. Отступила в тень, оставив Айрис одну в центре света. Но это одиночество было иным — не брошенностью, а возведением на пьедестал.       Макото сделала все, чтобы каждый человек, смотрящий на Айрис в этот миг, видел не измученную девушку, а воплощение победы.       Весь мир, затаив дыхание, смотрел на Айрис, ожидая её первого слова.       Макото, стоявшая в тени со скрещенными руками, смотрела на неё с гордостью. Её работа была выполнена безупречно. Она не просто контролировала прессу.       Она создала для своей подопечной сцену, с которой та могла говорить с миром как равная — как герой, как символ надежды и, конечно, как дочь Всемогущего.

•••

      Айрис медленно провела языком по пересохшим губам.       Она чувствовала тяжесть взглядов, давящую тишину, в которой слышалось только её собственное сердцебиение и низкое мурлыканье Чешира.       Затем она подняла голову, и её голос прозвучал тихо, но с той самой хрустальной чистотой, что заставляла слушать.       Её губы тронула лёгкая, почти невесомая улыбка.       — Меня зовут Айрис, — Она сделала крошечную паузу. —...Все мы заслужили право улыбнуться новому рассвету.       Она подняла руку, и её жест, указывающий на небо, был не театральным, а глубоко личным, приглашающим.       И все увидели.       По краю горизонта разливалась заря.       Алый и золотой смешивались, отсекая тьму. Это был подарок от неё и Всемогущего, новое завтра, новое начало — не победа, а общее достижение.       — Самый тёмный час... — её голос прозвучал с новой силой, она говорила не как жертва, а как победитель, знающий цену победы, — ...всегда наступает перед рассветом.       И тогда, закончив, она сделала нечто, чего от неё никто не ожидал.       Айрис склонила голову в изящном, почти старомодном западном реверансе. Лёгком, но исполненном достоинства.       Очки немного сползли, открывая глаза Ари. Пятицветы вернули свои яркие отенки, поблескивая в рассветных лучах и очаровывая окружающих её людей.

•••

      — Они отвлекли на себя все внимание, нам пора уходить! — крикнул Тодороки Момо, его голос дрожал от адреналина.       С плеча Шото спрыгнул Чешир. В его лапах щёлкнул брелок, и на асфальте, искажая воздух, появился черный конь.       — Вы теперь тоже мои подопечные, — прорычал робот, и Шото грубо втянуло в кожаное сиденье. Ремни с шипением зафиксировали его, как в коконе. Позади он услышал испуганный вздох Момо.       Их вышвырнуло из переулка на улицу.       Взрывы, крики, огонь. Но всё это мгновенно утонуло в оглушительном рёве мотора и воющем ветре.       Шото инстинктивно вцепился в руль, но это была пустая формальность.       Черный конь жил своей собственной, неистовой жизнью.       И что-то щёлкнуло у Тодороки в груди.       Вместо страха — острый восторг.       Ветер, который должен был обжигать, гладил щеки.       Мир превратился в калейдоскоп.       Чешир, недвижимый на руле, был единственной точкой покоя в этом хаосе.       Мотоцикл, управляемый им, нёсся, будто игнорируя законы физики.       Он проносился в сантиметрах от бамперов, вкладывался в виражи так, что колено Шото почти касалось асфальта, и тот ловил себя на мысли, что его тело, вопреки инстинкту самосохранения, подстраивается под эти крены, жаждет их.       — Можешь убрать руки с руля. Мешаешь системе стабилизации, — сухо бросил Чешир, и его голос пробился сквозь гул, как лезвие.       Шото разжал пальцы.       И это был новый уровень свободы.       Он чувствовал, как каждый мускул мотоцикла напрягается и расслабляется, как вибрирует рама, как шипы протектора вгрызаются в асфальт.       Они пронеслись под опускающимся шлагбаумом, и на мгновение все четыре колеса оторвались от земли. В груди у Шото что-то взорвалось ликующим огнём.       Это был не страх падения. Это была радость полёта.       Когда мотоцикл, наконец, врезался в тишину тёмного переулка и замер, Шото несколько секунд просто сидел, ловя рваное дыхание.       Его руки дрожали, но не от страха, а от переизбытка чувств.       Он обернулся к Момо — она была бледна, смотрела на него широко раскрытыми глазами.       И тогда Шото Тодороки, не говоря ни слова, медленно, почти неуловимо улыбнулся. Уголки его губ дрогнули, выдавая редчайшее для него чувство — восторг.       Чешир спрыгнул и, окинув его оценивающим взглядом, мотнул головой.       — Вижу, оценил. Не ожидал. Впредь не мешай автопилоту — получишь больше острых ощущений.— Чешир нажал на точку на шею Момо, чтобы избавить от тошноты.— А теперь...Звони брокколливидной голове...       Шото послушался.       Руки подрагивают. Гудки идут.       — Мидория, как вы? — Тодороки так и не услышал слов Изуку, но услышал полный истерики и страха голос Киришимы.

《Айрис! Она там! Она себе кисть отрубила!Сражается!》

      В следущий момент Шото был уже на улице, перед большим экраном, где транслировали бой Айрис и Всемогущего.       Грудь горела, дышать стало невозможно сложно.       В этот момент Тодороки почувствовал тяжесть на своём плече.       — Моё дитя совсем забыло о цене боли, вот взгляни, её рука на месте...— Чешир обвился вокруг шеи Шото, меря его пульс. — Смотри на неё, не забывая дышать.       Шото снова взглянул на экран.       Правда, руки целы.       Вдох облегчения вырывается из его груди хрипом.       Рука сама собой хватается за ткань его желетки. Там где лежит сокровище, которое ему доверила Айрис. Шото чувствует холод метала браслета через ткань..       Тодороки продолжает наблюдать, пока всё больше людей скапливается у экрана, гадая кто же эта хрупкая девушка, обрущивающая на злодея целые волны синего огня.       Он был единственным, чьё лицо не исказило удивление при крике Айрис "папа" в сторону Всемогущего, прекрасный лик Шото исказил страх.       Айрис выпускала одну за другой мощнейщие атаки, тело злодея было покрыто ранами, но он не останавливался.       Тогда, пока другие кричали, взывали к Всемогущему...С уст Шото сорвался шепот, а затем и крик, полный лишь одного слова, одного имени.

      Айрис.

      — Продолжай, она тебя услышит, — довольно говорит Чешир, ластясь к щеке дрожащего юноши.       Битва продолжалась, напряжение наростало. Вместе с этим всё больше людей кричали имя Айрис, наравне с взвыванием к Всемогущему.       Два имени стали подобно молитве, которые люди повторяли в надежде, что бой закончиться.       Так и вышло.       Крики сменились радостными возгласами.       Всемогущий и Айрис победили. Всем знакомая победная стойка, последняя. Но она его плече воссидала хрупкая девушка, его дочь.       Сегодня мир о ней узнал.       Нет, она сама заявила о себе, варвавшись на этих ярких пламенных крылья в самое сердце тьмы.       Не давая потухнуть огню, что зажег Всемогущий. Наоборот, зажигая новый. Синий.       Из той же искры.       Она стала надеждой, за которую охотно схватились люди, потерявшие символ мира.

•••

      Дверь машины захлопнулась, и мир снаружи поплыл за тонированным стеклом.       Айрис откинула голову на подголовник, чувствувая, как дрожь, которую она так яро сдерживала, наконец, начинает пробиваться наружу.       Мысли путались, расползаясь.       Она потянулась к горлу, поправляя воротник плаща, а затем его рукова. Её пальцы наткнулись на пустоту.       Глаза её широко распахнулись за тёмными стёклами очков.       — Браслет... — вырвалось у неё шёпотом, сиплым от недавних криков. Она повернула к Макото испуганное, вдруг посветлевшее лицо. — Где мой браслет?       Прежде чем Макото успела ответить, на её колени мягко опустился тёплый, увесистый комок. Чешир устроился поудобнее, как кот, собирающийся спать, и его пятицветные глаза-щелки с хитрой искоркой уставились на Айрис.       — У Тодороки-куна, — прошептал он, подмигивая. — И, скажу я тебе, он сжимал его так, будто это не кусок металла, а твоё собственное сердце. Очень... трогательно. И показательно.       Айрис замерла.       Вся её тревога разом улетучилась. Сменённая странным чувством, разлившимся по груди. Инородное.        Незнакомое.       И самое ужасное — ей это ужасно понравилось.       — Чешир, режим 5:《Кроличья нора》! Я хочу к ним.       Не успевает Макото сказать и слова, когда её подопечная снова куда-то убегает. Опять.

•••

      Тысячи лиц проходили мимо, расплываясь грязными мазками на холсте его усталости. Все они кричали, шептали, выдыхали одно имя — Айрис.       В оглушительном шуме — приказы героев, гул толпы, взбудораженные переговоры — грубые толчки и столкновения уже стали нормой. Шото почти не чувствовал их.       Но его парализовало от другого.       Тепло. Мягкое, живое, настойчивое. О его ногу ластилась, терлась о промокшую ткань униформы знакомая тяжесть.       Он медленно, будто боясь спугнуть, опустил взгляд.       Чешир.       Кот, так внезапно исчезнувший перед самым хаосом, теперь сидел у его ног, обвив своим пушистым хвостом его щиколотку.       И тут же, не дав Шото и мысли договорить, Чешир развернулся и тронулся с места, скользя между ног бегущих людей, не оглядываясь. Он не звал за собой. Он требовал следовать.       Тодороки инстинктивно шагнул вперёд, почти наступив на Момо, и схватил её за запястье.       — За мной, — его голос прозвучал хрипло и непривычно громко. Он даже не смотрел на одноклассницу. Его взгляд был прикован к упругому хвосту, мелькающему в толпе.       Чешир вёл их, петляя, отступая от основного потока, загоняя в узкие, темные проулки, где пахло дымом и остывающим асфальтом. И с каждым шагом, с каждым поворотом, по спине Шото бежали мурашки. Он знал. Он чувствовал.       Но тут Чешир остановился и запрыгнул в ближайщий переулок.       Шото и Момо остановились позади него, затаив дыхание.       И тут его ударило.

      Аромат.

      Снова этот свежий сладковатый цветочный аромат.       Он витал в воздухе, невозможный, словно цветок, выросший среди копоти.       Шото его узнал. А как не узнать аромат от короторого на пальцах появляется фантомное ощущение шелковистых локонов?

      В переулке пахло Айрис.

      Свет уличного фонаря отразился от очков. Широких, угловатых — совсем не похожие на те изящные золотые тонкие очки с округлыми линзами, что почти всегда были на ней.       Фигура в чёрном плаще и черной шляпой. Лицо скрывала бархатная, безликая маска чёрного цвета.       Тень оторвалась от стены. Хромированные очки на мгновение поймали тусклый свет, сверкнув. Она медленно, почти ритуально, поднесла палец в чёрной перчатке к тому месту, где под маской должны быть губы.       А затем девушка сняла очки и грубо отшвырнула очки в сторону, являя свои глаза.       Шото забыл, как дышать на мгновение.       Девушка же сняла маску, поправляя помаду на губах. Того же цвета, что и след на его щеке.       — Всё закончилось, — голос хрипловат, снова кашель. Есть кровь или нет на черных перчатках не видно.— Рада, что вы целы.       Айрис подошла ближе, оглядывая Момо и Шото и цокая по лужам киноварными сапожками.       Она замечает след от собсвенной помады на щеке юноши, улыбается. Девушка тянет руку, чтобы стереть след, но её руку останавливают в пару сантиметрах от щеки.       Шото молча смотрит ей в глаза, пока достаёт платок с браслетом из нагрудного кармана и одевает на неё.       — Больше не теряй.       Шото не отрывал взгляда от Айрис. Он видел не синяки под глазами, не следы усталости на её лице. Он видел отблески уличного фонаря в её зрачках, превращавшие их пятицветье в крошечные, сияющие вселенные.       В воздухе повисло довольное мурлыканье.       — А я тем временем отведу леди Яойрозу Момо в безопасное место, — мягко сказал Чешир, касаясь её руки. — Похоже, здесь образовалась зона повышенной... концентрации взаимного внимания. Вам явно не до светских условностей.