Акт I. Глава I.

Затем этот сгусток материи плевком вернул меня в реальность. Вместо небосвода — обшарпанный бетонный потолок, а под задницей вонючее, не стиранное неделями постельное белье. Вместо поля, растирающегося по обе стороны горизонта участками сухой травы — жалкая тесная бетонная коморка, в которой я делил ночлег с парой знакомых бедолаг. В воздухе — целый калейдоскоп паршивых запашков: уже потухший костёр, подгорелые просроченные консервы, дешманское курево, порох и, само собой, пот. Замечательная комбинация. Не успел я толком пробудиться и прийти в себя, как к горлу тем временем начал подползать коварный приступ тошноты. Вряд ли от местного благоухания, скорее от словленной на днях крошечной дозы радиации. К ней, в отличие от всяких мерзких ароматов, мой организм так и не привык. Так что лучше уж наслаждаться подобным комбо, чем фонящим воздухом без фильтра. Я наклонился к металлическому ведру (предназначенному, правда, слегка для других нужд) и уже через несколько секунд вовсю извергал из себя результаты вечерней трапезы: жирнющей копчённой колбасы и твёрдого, как кирпич, батона. Вроде бы, ещё остатки армейского сухпайка. Видимо, кишечник уже в конец предательски одичал, истосковав по нормальной пище, и в конец перестал воспринимать местную жратву. Когда малоприятный процесс наконец закончился, и я, вытирая влажные губы, оглядел метры скромного цокольного этажа нашего дружного лагеря, осознание происходящего наконец вернулось. Это не конец. Пока что. Добро пожаловать обратно, Пьер. Bienvenue à la maison. Комедии ещё быть и быть. Шатаясь, приподнялся и направился в сторону угла, перешагивая через заснувших на полу коллег и разбросанные бутылки водки. Как всегда, видать, застолье устроили. «Радиофон снимали». На кирпичной стенке меня ждало зеркало. Старое, овальное, потертое временем и даже заметно треснутое в нижней части. Странно, что никого это не смущало: сказать, что здешние бродяги народ суеверный — не сказать ничего. Хотя, наверное, дело в том, что альтернативы тут особо не сыщешь. Вряд ли в ассортименте Сидоровича после очередной поставки, среди калашей, детекторов и остального снаряжения заваляется пара запасных зеркал. На меня, между тем, неуклюже смотрела чья-то мятая неказистая морда. Чья-то, но не моя. Этот побитый жизнью небритый мужлан с уродливыми синяками… Под абсолютно остекленевшими, безжизненными глазами, в которых давным-давно не осталось ни капли живого, не являлся мною. Кто угодно, но не я. Часто не доходило понимание: здесь ли я вообще? Может, на деле, уже давно не числюсь в списках живых в этом мире. Может, нить жизни оборвалась ещё там, на чертовом поле во время выброса — неспроста же не могу вспомнить исход той вылазки. А происходящее… Ну, плод фантазии, сон, матрица. Что бы то ни было, только не реальность. Разве может действительность быть такой суровой? Ладно ещё бандиты, наёмники и прочие отбросы общества, слепленные в одном месте. (Зона — целый магнит для маргиналов или отребья вроде меня). Где им, в силу своего узкомыслия, суждено бесконечно воевать за квадратный метр, отстаивая идеологии разной степени абсурдности. Можно подумать, здесь они вообще кому-то уперлись. В общем, в такое ещё можно поверить. Но артефакты с магическими свойствами и аномалии, готовые размолоть плоть за считанные секунды? С самой деревни новичков каждому прибывшему первым делом вдалбливают мысль: Зона — это не что-то фантомное, метафоричное. Это живая сущность, которая в той или иной степени контролирует все происходящие внутри неё процессы. Львиная доля, слыша это впервые, начинает хихикать. Что, с точки зрения психологии, вполне нормальная реакция. Помнится, тоже посмеивался, думая, что слушаю абстрактные бредни людей, которым радиация, видимо, уже успела выесть одну из долей головного мозга. Однако очень скоро те, кто выживает и остаётся здесь, неминуемо понимают: мало того, что Зона реально есть. Не только географически, как территория на карте, но и как целостный организм. Так она, помимо всего прочего, та ещё сука. Как итог, в моём отражении что угодно, кроме меня прежнего. Того самого, не нашедшего своё место под солнцем, сдавшегося под гнётом лёгких тумаков под дых со стороны жизни. Но все ещё способного чувствовать радость. А здесь? Когда вообще в последний раз я хотя бы непритворно улыбался, испытывал реальный прилив серотонинового блаженства? Остался живым, пришёл с хабаром, сбагрил местному барыге — и что? Тоже мне, подвиг. Не сдох сегодня — сдохнешь завтра. Как много тех, кто ушёл со срубленным кушем и не вернулся обратно? Или, на худой конец, хотя бы смог интегрироваться в нормальное общество? Ведь сотню раз на дню посещали мысль бросить всё и ретироваться в родную провинцию с накопленным добром. Прикупить какую-нибудь задрипанную однушку на окраине с ремонтом со времён хрущёвского правления. Беспощадно квасить первые полгода, а затем выйти в люди. Может быть, даже вернуться и закончить шарашкину контору. Раскидать долги и кредиты. Ну и наконец, вновь воспользоваться корочкой о полученном некогда средне-специальном образовании и устроиться на более-менее приличную работёнку. То есть вернуться к прежнему руслу жизни. Тому, по которому, на деле, беспощадно скучал. Вот только получится ли? Психика уже искалечена настолько, что возвращение в спокойную бытовуху само по себе представлялось жестоким испытанием. Нет, безусловно, я хочу, хочу всё взять и свалить, прихватив билет в один конец. Но Зона меняет людей. Саму форму, основание — подминает под себя, лепит, словно из глины новых индивидов — или личностей, если повезёт. Я не знаю, как это объяснить, да и честно говоря, особо не стремился. Она словно насильно держит нас здесь, делая то ли своей частью, то ли просто безвольных марионеток. Все, кто носит титул сталкера, бандита, долговца и иного представителя местных псевдо-кланов, в первую очередь, её жертвы и заложники. А может, я просто в конец поехал кукухой, и это не более, чем бессвязные мысли психа. Но даже такой расклад не меняет ничего — ни забирая, ни добавляя вводных.