2

      Проходит время. Парни катаются на фан-встречи, оттачивают хореографию, запечатлевают жизнь на цифровой плёнке. О «Хантрикс» — помнят всё-таки и тот случай с уличным выступлением, и не заметить одинаковость фона в их клипах не могли — отзываются исключительно с восхищением, даже жалко становится, что нельзя много говорить о другой группе, тем более что-либо с ними не согласованное. Джину смотрит в бездушный объектив и ощущает себя, как на допросе, хотя, разумеется, отвечает честно и на вопрос о биасе, и на обвинение в попытке подмазаться, и на намёки об их отношениях — какие, к чёрту, отношения-то? Они виделись два-три раза!       Но будто кого-то это волнует.       Будто ему это предположение претит.       С первым днём весны (настоящим, тёплым, а не календарным) Джину выходит на пробежки. Все новости завалены, простите за тавтологию, отсутствием новостей о продолжении карьеры «Хантрикс». Сольно ли, группой ли, и то, и другое — никто не знает. Компания молчит, молчат страницы в соцсетях. Ходят лишь слухи, которые, к своему стыду, Джину с Мистом — с ним, потому что у него тоже есть в этой группе любимая исполнительница, и его их судьба так же волнует — тайком обсуждают по вечерам.       Руми же, зачинщица отложенных переговоров, объясняет всё Мире, Зои и даже Бобби: осточертела ей такая групповая деятельность. Выбрали им стиль, в его рамки загнали, большую часть предлагаемых песен кладут на полки пылиться, говорят, что глава лучше них знает, как продвигаться, всё-таки их довёл до непреодолимой вершины — в смысле что они и есть эта вершина, никто над ними не стоит. Руми настаивает в его кабинете на полноформатном альбоме — он отправляет восвояси, а затем говорит, что будет ей сольник, но только в виде сингл альбома на две песни, и контрактом защищается. Руми напоминает, что контракт она может и не продлить.       — И?.. — первой подаёт голос Зои, как-то вся скукоживается, руки под бёдра прячет, в лопнувшую струну превращается. — Что планируешь?       — Отдохнуть, может.       — Нужно бы, — поддерживает Мира.       — Только позволит ли директор? И фанаты, — добавляет Зои. Руми вспоминает слова Джину, но кусочек мозга думает, не была ли это попытка убрать конкурентов.       Хотя какие они им конкуренты, ей-богу.       — Думаю, фанаты как раз будут только за, — эхом вторит ему Бобби. — Знаете, разговоры по поводу чрезмерной нагрузки всё чаще всплывают.       — Да и не свадьбу играем, всё-таки, — посмеивается Мира, следя за реакцией лидера. До тех пор, пока с мальчишеской группой не совпали расписания, Руми выглядела менее решительной. Первая откладывала отдых на потом, спешила с релизами, не следила за веяниями в индустрии, говоря, что иначе будет копировать чужой стиль. А теперь передумывает. Ждёт отпуск. Говорит, текстам нужно полежать. Даже «Еженедельный Айдол» периодически проверяет. И всё будто после разговора с тем парнем.       Мира оставила их наедине как раз для разговора по душам. Всё же с незнакомыми людьми говорить проще, и новый взгляд на ситуацию не помешает. Только что он ей такое сказал? Почему их слова всё это время не действовали, а его — с первого раза?       — Надо поговорить с директором, — Бобби поднимается с невиданной ранее решимостью (при всей к нему любви, лишь бы она не исчезла при виде двери главного кабинета). — Думаю, смогу договориться. Доверитесь?       — Как всегда, — улыбается Руми.       Бобби промакивает лоб платком, выходя из комнаты. Его судьба зависит исключительно от группы. Они есть — есть работа, деньги, какое-никакое признание. Нет — всё, новых ему подкинут, которые неизвестно ещё когда будут и кем. Это не только про деньги, не подумайте! Он хочет сохранить группу не ради себя, а ради них же самих. Бобби с ними рос, наблюдал, как за собственными дочерьми, столько раз выручал и помогал при необходимости. Столько раз видел, сколько сил им придаёт нахождение на сцене вместе. «Хантрикс» должны держаться вместе, иначе девочек задавят индустрия и собственные фанаты, которые — уже, впрочем — разобьются на соло-стенов, готовых ради своей любимицы разорвать остальных двух. Дальнейшего разделения допустить нельзя.       Девочки переглядываются, когда он уходит. Обсуждают ещё несколько раз, не хочет ли Руми свою компанию открыть, права на группу забрать, нанять, кого душе угодно для создания музыки и больше не видеть в глаза эту кепку директорскую. Руми всё отрицает. Думает: «и как только собиралась полноформатник вытягивать с таким настроением?» Говорит: «устала». А на деле просто запал творить потеряла, — неплохая рифма, кстати — столько песен фанатам спето, столько раз душа наизнанку вывернута ради текстов, столько слов сказано. И вот они закончились. И песни, и тексты, и даже слова. Руми их по буковкам собирает, склеивает кое-как. Они распадаются в пыль. Руми хочет уйти из индустрии к чёртовой матери, но не научилась до конца честной быть, особенно когда силы есть только на мысли об окончании контракта, просмотр чужих клипов и чуть-чуть зависть им. Они-то откуда-то идеи берут, не мусолят одно и то же по несколько раз за год.       — Как думаете, сильно меня будут ненавидеть, если я не напишу ничего после хиатуса?       — Те, кто будут, могут смело могут идти на… — Мира меняет слово, так как Зои выразительно кашляет. — Куда подальше.       — Слышали бы они тебя, — смеётся Руми. Натужно. Понимая, что сама уже так думает из-за хронического недосыпа. Не о фанатах, конечно — истинные на всю жизнь с ней останутся, за что она благодарна заранее.       — Совсем ничего ты не сможешь написать, — подбадривает Зои, одной рукой её приобнимая. — Руки зачешутся уже через месяц, вот увидишь. Глядишь, и идеи новые появятся.       Руми на них смотрит и думает: родненькие, хорошие, отговорите меня, скажите «а ну-ка перестала сопли на кулак наматывать и пошла работать» или «сначала юрист, затем уже отдых», ну хоть что-нибудь! Девочки же лишь поддерживают её. Все её поддерживают. Твердят: «отдохни, если чувствуешь нужным» на разные лады. Руми настигло выгорание, думают они. В такие моменты нужно всего лишь быть рядом и держать руку на пульсе. Знать свои биоритмы — вдруг у них всего лишь время неподходящее для бешеной активности, и организм заколебался им намекать?       Когда-то она не могла представить, что количество написанных песен постепенно придёт к нулю. Директор всю её стажировку прививал привычку писать, говорил: «не важно, две строчки или два куплета — в день ты должна выдавать слова к двум песням». Только вот сволота: не давал их добавить в альбом. Ни в один. Не все, разумеется, но большая их часть ещё ждала своей очереди и медленно выходила из моды, или сама Руми вырастала из подобающего для песни возраста. И из-за этого она перестала стараться. Винила себя, но ничего не могла с этим сделать: при мысли о новых потенциальных релизах перед глазами возникал забитый бумагами органайзер на верхней полке, где лежали её наработки и практически готовые песни. У других, наверное, не так. У них два мини-альбома за год, и в кредитах к ним всегда есть их имена. Потому что это нормально. У неё же сломано. И отношение к написанию, и механизм.       Руми настигло выгорание, думают девочки.       Руми просто потеряла смысл в музыке, не знают они, и подсознательно ищет тех, кто его только нашёл. Чтобы вспомнить. Чтобы обнаружить силу голоса. Своего голоса. Не ограниченного мнимой искренностью.       — Я пройду прогуляюсь, — говорит Руми. Её придавливает к земле с каждой мыслью, с каждый словом девочек — они в неё верят, и это заставляет чувствовать себя паршиво. «Верь в мою веру в тебя», — говорил любимый персонаж Зои, но что делать, если вера их не оправдана?       — Составить тебе компанию?       — Нет, спасибо.       Руми даже не берёт наушники — просто бежит к любимому месту и сидит там, наблюдая за природой, в попытке очистить разум от дребезжания инфополя. В нём все ждут от них новостей. В нём и поддержка, и осуждение. В нём всё, что ей сейчас не нужно.       А нужно что? Полная изоляция? Точно?       Джину видит её на дереве, когда останавливается перевести дух и сфотографировать птицу; думает, что за диковинка такая розово-фиолетовая, приближает картинку и понимает, что это Руми. Хочет уйти, чтобы не вклиниваться в поток её мыслей. Набирается-набирается смелости. Ощущение после предыдущего успеха с двойным рвением стремится его подтолкнуть. До конца так и не выветрилось.       — Привет! — зовёт он, подходя ближе. На фото она гармонично вписана в природу, окружена городскими птицами, будто принцесса из диснеевских фильмов. В реальности пернатые разлетелись, а она выделяется на фоне коричнево-зелёного.       — Ох, привет! — она словно просыпается ото сна. — «Саджа Бойз», да?       Знает, помнит! Удивительно! Хотя сколько раз «Хантрикс» делили съёмочную площадку с кем-то? Сколько раз у них из-под носа уводили фанатские RAK?       — Ага. Всё в порядке?       — Да, да. Иди, а то ещё сфоткают, слухи пойдут.       — Хорошо, что я их не боюсь.       Должен сказать просто «хорошо», отвязаться, уйти восвояси — что он вообще здесь забыл? Вспоминает прикол Романа про «влюбился» и снова думает: да что в этом плохого-то, особенно если никто не узнает? Да, может, она ему нравится, но всегда можно начать отнекиваться, если кто-то додумает себе невесть что, или свалить на фанатско-кумирское обожание. Пофиг. Когда рядом никого нет, кто пытается их имена слепить в гротескное название пейринга — пофиг.       Джину цепляется за шершавую нижнюю ветку и подтягивается с угрожающим скрипом. Руми колышется вслед движению и следит, чтобы никто не свалился и не получил занозу. Ветка гнётся к земле, но держится.       — Теперь понятно, почему вы здесь сидите, — шутит он. — Вид красивее некуда.       — Как дела?       — Относительно хорошо. У вас как?       Руми вздыхает, думая о своих планах побыть вдали от поддержки.       — Тоже хорошо. Что тут делаешь?       — Слухи пускаю.       Руми смотрит на него с вопросами «чего?» и «ты серьёзно?» Скорее оценивающими его способности и истинную натуру вопросами, чем насмешливыми, обиженными или, упаси боже, испуганными. Джину считает: снова успех. Осталось не облажаться.       — О чём?       — О том, что «Хантрикс» наконец-то уходят в сольное плавание, — пытается угадать он. — Вы же поэтому перезаключение контракта не объявляете?       Руми выпрямляется. На лице всё та же устало-непонимающая маска — маска, потому что Джину слишком часто видел людей по разные стороны стеклянного глаза и как он их меняет. Руми отводит взгляд. Джину кажется: вот-вот упорхнёт, взаправду как птица, хотя если только голос слушать, то ею она и была — красивой, пробирающейся в самую душу своим пением. Не зря её считают лучшей певицей их страны. Не зря она у Джину любимый исполнитель. Он вдруг вспоминает себя уже почти годовой давности, глупого и несмышлёного, который решил айдолом стать только ради того, чтобы с ней встретиться. Всю жизнь положить к ногам переменчивым в настроении слушателям ради того, чтобы пару раз увидеться — очень сомнительная идея, понял тогда Джину, а глава компании ему и ещё четверым уже гордо говорил: «да, вы готовы к дебюту». Вот, вышли в свет. Забрали награду «новичок года». Продолжили наращивать фанбазу. Джину затянуло, он нашёл новый смысл (опять благодаря своему айдолу). И как раз, когда он уже решил, будто поговорить с Руми снова ему удастся только лет через пять, девушка ему попадается в парке. «Судя по виду — очень нуждающаяся в разговоре», — убеждает себя. Только вот в каком? О чём?       — «Наконец-то»? — переспрашивает Руми чуть обиженно.       — Я без негатива, — тут же оправдывается Джину. — Просто, ну… разве это не логичное продолжение карьеры? Выйти из известного образа, показать новую сторону, писать музыку для самого себя?       — У вас же они прописаны, да? — игнорирует его вопросы Руми, и свой задаёт как-то горько. Не то чтобы это было редким делом — играть на публику. Просто обычно об этом умалчивают до последнего дня контракта, если следующий не обязует выполнять ту же роль. — Характеры.       — А что?       — Сложно их придерживаться?       Джину оглядывается, ищет глазами посторонних и по бокам, и снизу, и даже сверху — мало ли куда журналисты залезут в своей погоне за новостями. Затем пожимает плечами.       — Кому как. Если ради фанатов, то можно.       Руми вздыхает чуть обречённо:       — Ради фанатов, да. Слышала, вы в написании нового альбома участвуете.       Джину думает: «бог мой, не знал, что у вас время есть за нами следить».       Джину кивком подтверждает.       — Как вы… — она мнётся, тоже осматривается, решает что-то для себя. Не спрашивает. Реальность наваливается на неё с двойной силой: он первую свою подходящую песню написал в этом году, она ищет идею для сотой. В её жизни никакой драмы, никаких скандалов, никакой сильной боли. Это, конечно же, хорошо. Просто не для артиста, которому откуда-то вдохновение нужно брать. И отдых ей с этим не поможет.       Джину вежливо ждёт, прежде чем спросить:       — Как мы чего?       — Неважно, — а потом всё-таки, но не то, что хотела изначально: — Как вы пишете музыку, если нельзя себя настоящих показывать?       Джину надувает щёки и медленно выдыхает сквозь них.       — А как писатели создают персонажей, с которыми у них нет ничего общего?       — Не верю, — Руми хмурится. — Что можно написать что-либо, не относящееся к тебе хоть на чуточку.       Джину молчит. Иногда созданный образ не имеет ничего общего с существующей версией, но очень много — с идеальной, которой хочется быть. Если убеждать себя достаточно долго, можно сжиться с ранее чужой кожей. Джину на это отчасти надеется. Что не придётся всю жизнь держать себя в узде, если однажды в эту узду сам превратишься. Руми ждёт. Джину всё-таки говорит:       — Мы просто пишем. А подходит оно для альбома или нет решать не нам.       — И не обидно, если не подходит?       — Мы же знали, на что шли.       Руми разглядывает ограждение чуть впереди. Знали, на что шли. Всегда ли обещания совпадают с реальность? Ей говорили, что она будет лучшей их лучших, изменит мир своей музыкой. Сбылось всё, кроме слова «своей». Её личных песен было катастрофически мало в альбомах, хотя, справедливости ради, большая часть фанатов называла их лучшими.       — Почему вы решили стать айдолами? — продолжает Руми. Тот, пока есть возможность, её рассматривает. Запоминает каждое микро-изменение выражения лица, старается мысленно соскрести маску и увидеть, понять её трагедию.       — На вас смотрели, — признаётся Джину на всякий случай тихо.       Руми улыбается. Не радостно, не смущённо, а будто ожидала такого ответа, будто не нравится ей он, но будто таким он и должен быть. Будто больно от такого ответа.       — И только?       — Как видите, этого хватило.       — Почему?       Руми переводит взгляд на него и смотрит. Долго, задумчиво, приподняв брови. Уже и забыла, когда последний раз так по-простому с кем-то общалась — хотя, может, с ним так и общалась. Затем приходит осознание, что она разболталась не с тем. Выглядит он нехитрым и искренним, но Джину из зелёных, кто знает, каким образом он захочет попасть в обсуждения, сместить их с горы — не прищуривайтесь, об этом мечтает каждый — или зачем вообще ищет её? Айдолы тоже ведь могут быть сталкерами, так? Тем не менее, что-то ей не позволяет уйти. Может, факт, что ни фото с первого дня знакомства, ни их разговор с площадки для съёмок так и не появились в сети.       Джину спохватывается, прячет взгляд. Засмотрелся. В жизни её глаза не просто карие — они, кажется, отливают тёмным золотом. Он почёсывает шею, оставляя красные полосы на коже, и смотрит вперёд, на блестящий в лучах солнца город. Яркий, оптимистичный, не позволяющий зависнуть и передохнуть. Город, который «Хантрикс» покорили своей энергией.       — Вы вдохновляете. Слушаешь, и сразу силы появляются на любое дело.       Руми несколько раз мелко кивает. Вдохновляете. Иронично, что у самих них (у неё по крайней мере) вдохновения давно уже нет, только рутина и поддержка имиджа. Фанаты приходят на концерты, выглядят довольными и обнятыми светом, а в интернете только и идут споры об их скатившемся вокале, незаинтересованности в музыке, однообразности и падении. А они, оказывается, уже айдолы айдолов, и должны не только самих себя перегонять, но и собственных поклонников. Тяжело. Не хочется. Но иначе весь путь зря. Руми прикладывает ладонь ко лбу. Голова раскалывается. И от этого, и от одновременного желания остаться, поговорить ещё и уйти подальше.       — Зачем вы стали айдолами?       Джину удивляется. Раньше чтобы с ней встретиться. Сейчас — он понял это благодаря ей, уже полгода с того времени прошло — чтобы видеть, как меняется к лучшему состояние их слушателей. Чтобы своими деньгами добрые дела делать, как только появится шанс. Это же и значит быть айдолом — идолом, кумиром, примером для подражания. Джину привык врать, так что последнюю часть от неё прячет. Хорошие люди не мечтают о том, чтобы им поклонялись — а он тайно ждёт, что никакую другую группу люди слушать не будут, отдадут им душу так же, как он отдал им. Обидно, знаете ли, если всё будет односторонним.       — Чтобы помогать людям. А вы?       — А я просто музыку любила, — шепчет Руми, закрывая глаза. Хотела дарить её людям. Ей не позволили. Почти доказали, что её сочинения — ничто, и только более старшие знают нужды народа, а она, идеалистка маленькая, продолжает в мечтах жить, где она кому-то интересна. Действительно интересна как человек, а не как артист «с глубокой историей». Вот дуализм: печальные песни все хотят слушать, все хотят лезть в твои проблемы, но лишь затем, чтобы похлопать себя по плечу за проницательность и эмпатию и пойти дальше.       — Л-, — Джину запинается и забывает о приличиях. — Любила? А сейчас — нет?       — Такое ощущение, что нет.       Джину подбирается, думает.       — Так может, и не надо?       Руми открывает глаза.       — В смысле?       — Музыка — инструмент. Инструменты мало кто любит.       — Вообще-то много кто, — хмурится она.       — Сами инструменты нет. Их звучание и посыл куда больше, — объясняет Джину и устраивается поудобнее, случайно раскачивая ветку. Хватается за дерево, Руми по инерции — за него, чтобы и самой не упасть, и его удержать. Ждёт возвращения равновесия, прежде чем отпустить. — Спасибо. Так вот, — ничуть не смутившись (по виду, на самом деле внутри всё возликовало, как в прошлый раз после просмотра видео) продолжает Джину. — Гитара — один из самых популярных инструментов, потому что её просто с собой носить и можно сыграть что угодно. И ещё у многих ассоциируется с чем-то родным. Так и с нашей: музыку можно не любить, но если она вызывает эмоции и желание двигаться — её запомнят. Вот ты… в смысле, вы, например, за что её полюбили?       Руми не отвечает долго, прежде чем обе руки положить ему на плечи и сказать сердечное «спасибо». Затем она соскальзывает с ветки, заставляя ту чуть подлететь, и быстро уходит. Джину думает: господи, какой я везучий. И сидит ещё долго, сливаясь с окружением, в раздумьях, что именно из сказанного на неё так подействовало — это можно будет закинуть в текст. Всё-таки тратит остатки смелости на простое «рад, если смог помочь» в личку и за свои мысли чувствует стыд, и одновременно на себя за этот стыд злиться: с одной стороны, хватит любое событие пытаться переделать в песню, с другой стороны — помогло ей, поможет и другим, кто оказался в похожей ситуации, верно?       Верно.       Просто, возможно, помочь им должен не он, а она.       В пятницу выходит новость о том, что всё великолепно: «Хантрикс» остаются с компанией, но сольно переходят в другое место. В какое-то более маленькое. В какое-то более незаметное. Более свободное. Там можно бить баклуши до конца контракта, и никто не возмутится: имя всемирно известной артистки отправляет в полёт их акции, так что они озолотятся на годы вперёд, пока Руми скребёт грифелями по бумаге в поиске нужной рифмы. Ладно рифмы — словосочетаний. Думает, думает. Мотивация писать появилась, буквы нет. Остаток года она размышляет, пока гордые продюсеры и режиссёры их троице очередной альбом ваяют, иногда с помощью Зои и Миры. За окном уже новогодний снег падает, а они всё думают. В бумажках роются. Заметки с самыми блеклыми рифмами оставляют по всей квартире, и, кажется, только Зои приближается к первому полностью написанному ею альбому, что неудивительно: нельзя считаться рэпером, за всю карьеру не придумав ни одного куплета на ходу.       Руми, с которой спало напряжение из-за контракта, волноваться не будет ещё пять лет, и потому может себе позволить взрыв негодования:       — Да как, блин, ты это делаешь?       У неё готово лишь две песни, которые Руми набросала после встречи с Джину — вспомнила, какие именно тексты ей самой были ближе всего в детские годы, какие повлияли на неё больше остальных, какие в душу запали именно посылом. Но всего лишь две.       — Тебе влюбиться надо, — назидательно помешивает рамён подруга, как будто не им весь нежный подростковый период талдычили, что в отношения вступать нельзя, и с парнями в целом общаться нельзя, только если они не фанаты на концерте или раздаче подписей. Как будто она должна хотя бы примерно представлять, каково оно — влюбиться.       — Или кого-то сильно не полюбить, — добавляет Мира. У неё всегда слов хватало, в первую очередь своей враждебно настроенной семье. Но она не пишет сольный альбом: не хочет.       — Или посмотреть на наших фанатов и спеть им!       — Или на хейтеров.       — Это по части Зои, — машинально комментирует Руми.       Фанаты и так знают, что их любят. Хейтеры в курсе, что их хотят съесть с потрохами за всю грязь, что они выливают в соцсети, и даже, кажется, наслаждаются таким вниманием. Родители довольны и горды, друзья — такие же айдолы, как она, или актёры. Всё поддержат, все помогут, но в комфорте песня не пишется. В комфорте только блаженство и слишком стабильная душа. Такой никого не проймёшь. Руми опирается спиной о диван, закрывает ладони руками и ревёт почти монстром, чтобы хоть как-то, хоть чем-то свою лимбическую систему раскачать и вытащить себя из ямы, в которую опять загналась подобными мыслями.       Хейтеры, фанаты. Несколько поколений они друг с другом борются, на виртуальную амбразуру кидаются грудью за свои идеи. И так это глупо: ну пройди мимо, ну что ты тратишь время на то, что тебе счастья не приносит?       Иди мимо, как военные корабли вдоль туристических мест. Плыви к группе любимой, что в жизни не надоест.       Руми хватает блокнот так стремительно, что Зои попёрхивается. Мира ей стучит по спине и тут же шикает. Потому что Руми пишет — слово благоговейно проносится в сердцах ничего не знающих фанатов, которые уже полгода как ждут новостей о сольных проектах. Руми хочет сказать миру о том, что не стоит тратить время на злящие, возмущающие события, группы, людей; что лучше найти гавань под стать себе, иначе будет смотреться так же нелепо, как рыбацкая лодка на пути курортных лайнеров. Тихому — тихое, праздничному — праздничное. Просто, казалось бы, только что-то никто из артистов об этом не напоминает без желчи. Так, чтобы послушали и подумали: «действительно, чего это я. Себе же врежу́». И ушли искать свой душевный покой.       Это третья. Из хотя бы восьми. Не о проблемах и ностальгии, так о взглядах на свою жизнь расскажет. Руми вписывает название песни на белую доску маркером. Начало положено. Спустя год после дурманящего молчания музы.