Глава 7. Драка

      Подгоняемая громокипящей яростью, Огняна вывалилась на крыльцо, жадно глотнула холодный утренний воздух. Ненашинский мир — чужой, грязный, жуткий — резанул по глазам насмешкой над её печалями. Гнев схлынул потоком, и растерянность толкнулась к глазам и рукам, слабостью прокатилась по телу и замерла под сердцем.       Дома были справа и слева от неё — огромные, безликие, закрывающие далёкое небо. Безнадежно тусклые, они давили на маленькую ведьму непомерной высотой, сминали душу серостью. Земля, схваченная за горло бетоном, жалкий розовый куст в удушающей тени тополей, жухлая трава — всё было не таким, чужим и насильным. Сбежав из одной темницы, Огняна оказалась в следующей, вот только у этой не было стен.       Искать здесь колодец было все равно, что веретёнце в гиблом болоте.       Город без волшбы разворачивался безжалостно и неотвратимо, очень быстро становясь всё больше и сильнее, а застывшая посреди него Огняна так же быстро уменьшалась и слабела, пока не ослабла вовсе, не потеряла всё, что выгрызла себе за годы обучения и сражений. Маленькая и слабая перед домами и асфальтом, продрогшая без волшбы, она больше не была почитаемой душегубкой, любимицей дружины и защитницей волшебного мира — в лужах облезлого ненашенского двора стояла жалкая Огнянка, нелюбимая дочь пропащих бражников. Ни силы, ни ловкости. Ни друзей, ни уважения. Ужас, голод и страх, и пробирающий до костей холод, и самое страшное — беспомощность. Она была нага и повержена, брошена под ноги неумолимому врагу.       Решетовская не выдержала и закрыла голову руками, как в плену закрывала от тяжёлых сапог, метивших в лицо.       Её не победили ифриты, но её почти победила родина. Лишила волшбы, силы и смысла. Убила за три колодца, после войны отданные в пользование ифритам.       — Ты смари, какая стрёмная… — послышался развязный голос. — У нас тут такие не ходят, у нас это, налог на кислую рожу. Улыбнись, кукушка, с тобой приличные люди грят!       Сзади справа согласно заржали. Решетовская выровнялась, какой-то миг не понимая, что происходит. Обернулась, сверкнув дикими глазами.       Четверо парней подходили к ней с разных сторон. Они шли вразвалочку, пряча руки в карманах и нахально улыбаясь. Что-то радостно екнуло в груди у Огняны, и всё отступило перед восхитительной возможностью пустить в ход кулаки. Она душегубка и докажет это. Не этим нелепым в нарочитой угрозе ненашам, нет. Ей было, кому доказывать.       С неё могли снять кольчугу. Её могли бросить в каземат с предательницей. У неё могли забрать хоть всю волшбу, хоть саму душу, но железную выучку Елисея Ивановича отнять было невозможно.       Решетовская очень медленно нащупала в кармане наконечник стрелы — зажатый в кулаке, он многократно усилит её удар. Оценила каждого из ненашей — каков сложением, как стал, куда полетит его кулак, когда начнётся. Без волшбы нужно быть осторожной как раненой.       Чуть развернувшись, Огняна сделала несколько шагов назад, чтобы не быть окруженной. Отметила все лужи, в которые могла попасть ногой, грязь на обочине, где могла поскользнуться. Бросила короткий взгляд на человека за спиной. Повела ноющей шеей.       — Чё, малая, страшненько? — загыгыкал сзади ещё один ненаш, отрезая ей путь.       Огняна молчала. Ждала. Чего греха таить, предвкушала. Ощущала, как в груди разворачивается знакомый сладкий трепет. Как уменьшается город, сворачиваясь до четырёх человек. Как предавшая её родина подходит к ней с четырёх сторон, надеясь испугать и загнать в угол. Как бегут по мышцам крошечные молнии.       На плечо душегубки опустилась воняющая рыбой рука.       — Да она ща струю от страха пустит. Ты не боись, мы пацаны конкретные, того… Ласковые… Тебе понравится, отвечаю!       Ненаши всё ещё стояли неудобно, и Огняна повернулась к тому, что был сзади, сделала несколько уверенных шагов, вынуждая отступить.       — Слышь, к Костяну сама пошла, это, сознательная, прикинь!       — Эй, ты так не газуй, малая, тут свои порядки, кто первый!       Решетовская остановилась перед кривой рожей хохочущего Костяна. Вот теперь ей было гораздо удобнее. «Только не убить», — приказала себе она и сбила его с ног подсечкой, так, чтобы повалил за собой ещё одного. Покачнулась, но удержала равновесие, перепрыгнув с одной ноги на другую, и это стоило Огняне захвата сзади. Сильно мотнув головой, Решетовская разбила своему противнику нос. Тот с воем выронил её на асфальт, а Огняна всё-таки не смогла удержаться на ногах и покатилась по земле. Выпустила наконечник, ухватила занесенную для удара по ней ногу и вывернула. Ненаш заорал, Решетовская немедля получила от кого-то по почкам, но успела перекатиться и прыгнуть на ноги до того, как её положение на земле стало безысходным. По-хорошему явно не получалось, а раззадоренные ненаши даже не думали останавливаться. Их было, в конце концов, четверо против худющей девчонки. Заклиная себя: «Не убей!», Решетовская сгребла с земли наконечник и нанесла первый опасный удар — в голову. Ненаш покачнулся, не устоял и стал заваливаться на бок. Она вмиг оказалась за его спиной, надеясь толкнуть на остальных.       Расчёт оказался неверен. Ноги запутались сами собой, толчок получился слабым. Потерявший сознание упал у ног душегубки, а у её противников появилось время подумать.       И вынуть ножи.       Зато одним ненашем меньше. И тремя клинками больше. Огняна оскалилась кривой улыбкой и попятилась, чтобы все трое были ей хорошо видны. Стянула с плеч неудобную джинсовую куртку и резко стеганула ею по глазам того, кто был справа. Прыгнула, ударила, не справилась с прыжком и почувствовала, как горячо скользит по рёбрам лезвие ножа.       Поломанной она была душегубкой.       — Ты чё сделал, дебил?.. Ты чё сделал?! — заорали над головой, когда она рухнула на землю, едва не раздробив колени.       — Валим отсюда! Валим!!!       Ненаши подобрали двоих бесчувственных товарищей и убрались прочь, оставив на земле раненую Решетовскую.       Кровь капала в лужу и расходилась причудливыми завитушками.       …Ей было пятнадцать, и в первый день зимы юнка душегубского стана Огняна Решетовская насмерть сцепилась с юнцом Ратмиром. Он был на несколько лет старше нее и в два раза сильнее, но Огняна была слишком разъярена, чтобы это могло ей помешать. В ход шла волшба, комья заснеженной земли и захваченные с землёй камни. Юнцы катались по снегу в костоломных захватах, и густое алое марево волшбы спаяло их намертво, не давая растащить. Прибежавший на шум наставник Елисей Иванович, не мудрствуя лукаво, вылил на них огромную дежу с водой — из тех, что были приготовлены для кухни. Дерущийся клубок закричал и распался.       Огняна откинула за плечи едва не задушившую её косу, перекатилась на бок и попыталась встать. Не вышло — подвела перебитая в драке стопа. Из разбитого носа в лужу стекала густая тёмная кровь и расходилась причудливыми завитушками.       Длинные волнистые волосы Ратмира стали почти дыбом, и бесстыжая Владимира не выдержала и захохотала. За ней засмеялись другие юнцы, под неодобрительным взглядом Елисея загоготал наставник Любомир Волкович. Было больно, обидно и стыдно, но Огняна криво улыбнулась и стёрла ладонью кровь.       — В лечебницу! Оба! — заверещала злобная чередница Кошма, раздавая подзатыльники — и тем, кто дрался, и тем, кто смеялся. До Любомира Волковича она не допрыгнула. — Это ж надо!.. Это ж удумать!..       До своей светлицы в девичьем терему Решетовская добралась уже в густых сумерках, добросовестно пролечившись у чередниц. Сдёрнула с кровати расшитое покрывало и опешила. На простынях лежал наконечник стрелы, одной из тех, что принадлежали Елисею Ивановичу. Наставник был в её светлице и хотел, чтобы она об этом знала. Недоумённо хмыкнув, Огняна накинула полушубок и вышла на улицу. Светила почти полная луна, обережные костры на окраинах стана давали ещё немного света. Потерев занывшую на морозе разбитую губу, юнка пошла по спящему стану.       — Огняна, — позвал Елисей Иванович от молодых густых елей.       Решетовская невольно поджала губы, готовясь слушать гневную отповедь наставника.       Елисей Иванович славился крутым нравом, а драк юнцам вовек не прощали.       — Ты чего дрожишь? — строго спросил он, подходя ближе.       Суровый, неулыбчивый Елисей Иванович, светлоглазый сын древлянских лесов, вызывал у юнок смешанные чувства страха и обожания. Ни тем, ни другим Решетовская не грешила, и с Елисеем Ивановичем, как, впрочем, и с другими наставниками, частенько держала себя дерзко.       — Показалось вам, Елисей Иванович, — ответила она вызывающе.       — Пойдём, разговор есть.       В большой беседке, где проводились летние занятия по грамоте волшбы и общие собрания, Елисей расчистил от снега длинную лавку. Кивком велел Решетовской садиться, и вдруг со всей ясностью Огняна поняла, что он нервничает. Наставник по-прежнему был строг лицом и уверен поступью, но что-то в движении больших ладоней выдавало его. Без кольчуги, в простом полушубке, без очелья на расплетенных волосах он выглядел непривычно.       — Причина свары? — спросил Елисей резко, так и не найдя себе места.       — Сказал, что мои родители — бражники, — колко ответила Решетовская, скрестив руки на груди и низко опустив голову, чтобы скрыть упрямство.       — Разве солгал?       — Нет. Но не ему решать…       — И не тебе, — оборвал наставник. — Будешь о всякую колкость терять самообладание — славным воином тебе не стать.       Огняна вскинулась со своего места и встала напротив Елисея. Она была ниже его на целую голову, и ей неудобно было смотреть на него свысока, но она истово пыталась. Мало что могло так вывести из себя Решетовскую, как упоминание о её презренном происхождении. Она из жил рвалась, чтобы стать душегубкой, почитаемой и уважаемой. Чтобы навек смыть с себя клеймо дочери бражников.       — Вы меня вызвали поучать да отчитывать, Елисей Иванович? Могли и завтра, перед всеми, в назидание! Огняна Решетовская посмела быть дочерью бражников и посмела не желать, чтобы об этом трепали по всему стану! — фыркнула она, но обида в голосе всё равно звенела близкими слезами.       — Прости, — пришёл черёд Елисея опускать голову.       Глядя, как склонилась гордая голова, как длинные прямые волосы коснулись могучей груди, Огняна впервые подумала, что здесь что-то основательно не так. Наставник не извиняется перед юнкой, едва задев её чувства. Наставник, леший его разбери, не вызывает юнку на тайные ночные разговоры!       — Завтра ты своё получишь, вместе с Ратмиром, — строго сообщил он. — А сегодня я хотел сказать, что больше этого не должно повториться.       — Да-да, — равнодушно и самую чуточку нагло протянула Огняна, — конечно, Елисей Иванович, как скажете, Елисей Иванович. Можно идти?       Наставник остановил её движением руки, и Решетовская со скучающим видом подчинилась.       — Этого не должно повториться, — сказал он с нажимом, не отводя взгляда. — Ты поняла меня, Огняна? Не смей влезать в свары, не смей связываться с тем, кто заведомо сильнее. Он чуть не задушил тебя сегодня.       — Хотите сказать, что я слабая? — спросила она возмущённо, и тонкие губы дрогнули от обиды.       — Чтобы драться с Ратмиром — да. К концу обучения это исправится, но сейчас это все ещё правда.       — А зачем я вам такая? Слабая? Я ещё и в беге последняя. И в заговорах не ахти. А секира — та вовсе несёт меня, а не я — секиру.       — Так что, предлагаешь вернуть тебя родителям? — насмешливо спросил Елисей.       Огняна вскинулась и одарила его чересчур яростным взглядом. Под этим взглядом простая серебряная серьга, знак единственного сына, раскалилась в ухе у наставника. Елисей потёр кожу вокруг серьги и засмеялся. Он никогда в жизни не смеялся с юнцами, и у Огняны округлились глаза.       — Вот зачем ты нужна. Думаешь, я взял тебя просто так? Из жалости? Нет, мавка, я не опекаю бедных сироток, я ращу воинов. Я взял тебя, потому что ты едва не стащила мой кошель, а это, поверь, непросто. Я взял тебя за твою отвагу. За волшбу — редкую по силе. За то, что ты гибкая, вёрткая и хитрая. А ещё весьма, весьма меткая, — закончил Елисей, и в голосе его послышалась гордость.       Это было правдой — в стрельбе из лука Огняне не было равных среди ровесников. Да что там, она иных старших обставляла! Елисей Иванович, первый лучник стана, не мог этого не ценить.       — Просто пообещай мне беречь себя, — ровно попросил Елисей.       Решетовская смотрела в тяжёлые глаза Елисея Ивановича, в лунном свете казавшиеся совсем другими. Да, это определённо не был разговор наставника с юнкой. И Огняна испугалась. Смятение так явно отразилось в её чертах, что Елисей немедленно затвердел лицом и даже голос его, казалось, тотчас же изменился.       — С недели общие занятия и волшба будут только по утрам, — сообщил он безучастно. — Теперь каждому из вас полагается старший наставник. Троих возьмёт Любомир Волкович, четверых — я. Остальных — Владимир Светозарович и Корней Велесович.       — Я буду с вами? — спросила Огняна, не перебивая, но и не давая договорить.       Неподвижные черты Елисея обострились. Он бросил на юнку короткий острый взгляд и качнул головой, отрицая. А потом вдруг сказал:       — Будешь.       Огняна не поняла тогда, почему посуровел наставник, почему отказал и тут же передумал. Решетовская почти успела обидеться — она ужасно хотела к Елисею Ивановичу. Все же знали: он её привёл, он учил, она его юнка, и старшим наставником для неё тоже должен был стать он. Ратмира-то Елисей Иванович обучал, а вот её — едва не бросил!       — Это ваше, — сказала Огняна неуверенно.       Кованый наконечник стрелы лёг в замёрзшую ладонь, Решетовская бросилась обратно к девичьему терему по хрустящему снегу.       Она больше не дралась с Ратмиром, хотя и не терпела его ещё очень долго. И с Елисеем Ивановичем наедине не говорила целых два года.       …Ей исполнилось семнадцать. Елисей Иванович, не сказав Огняне ни слова, уехал на полгода и пропустил её перуновы испытания. Это была первая серьёзная проверка юнца на пригодность к ратной службе, и прошедшие её могли облачаться в душегубское. Для юнок это значило также право носить штаны и не носить сарафана. Почётное право, заслуженное. На перуновы испытания юнцы шли с наставниками, и полагалось, что испытывают двоих: одного — как научился, другого — как научил. За умения Огняны держал ответ Любомир Волкович, и потому, когда Елисей вернулся после летнего равноденствия, Решетовская не бросилась приветствовать наставника вместе с галдящими подружками, осталась стоять далеко в стороне. Так далеко, что ни за что не возможно было понять, смотрит на неё Елисей Иванович или нет. Она не хотела этого знать.       Огняна была уверена, что найдёт наконечник в постели этой же ночью, но увы. Елисей Иванович как ни в чем не бывало появился утром на общем занятии и гонял юнцов с утроенным рвением. А когда полуживая Огняна добралась до своей светлицы, под покрывалом её всё-таки ждал знак от наставника.       — Ага, конечно, — проворчала она, забираясь в постель и мгновенно засыпая.       Оставленный на столе наконечник сам собою оказался в её ладони и больно ткнул.       Решетовская проснулась, выругалась, натянула кожаные порты и рубашку, которыми страшно гордилась.       — Пошли, — резко велел Елисей Иванович, едва она спустилась с крыльца. Он был недоволен, и, похоже, снова Огняной. Юнка вздохнула и поплелась следом.       — Что на этот раз? — спросила она нагло. — Вы ставите меня в дурное положение, Елисей Иванович. Меня из-за вас из стана выгонят.       — Не выгонят.       Наставник был в полном боевом облачении, и за спиной нёс два сагайдака с луками и стрелами. Он сбросил с плеча один, отдал Огняне. Удобно и правильно пристегнул свои ремни. Юнка же так и осталась стоять с колчаном в одной руке и луком — в другой.       — Ну и что это значит?       — Пора учиться на живых целях, — ответил Елисей, застёгивая узкие кожаные ремешки. — Наставники осведомлены, никто не скажет тебе ни слова за ночные отлучки.       Юнцам очень долго не разрешали учиться на зверях. Для них сотнями заговаривали меты, чтобы двигались, прыгали и пропадали из виду, но на охоту ходили только старшие. Зверье склавины берегли и без надобности не били.       — А остальные тоже будут так учиться? — спросила она с сомнением.       — Будут.       — Я устала, — возмутилась Огняна. — Вы гоняли нас сегодня как чертей в верше. У нас это только через год должно быть!       — Должно через год, а будет сейчас, — резко ответил наставник. — Юнка Огняна Елизаровна! Застегнулась, пошла, живо!       Огняне подумалось, что между ними что-то сильно разладилось. И не понять, когда, если наставника и в стане-то не было. Сегодня на занятиях Елисей будто не видел её, один на один они не работали вовсе, зато с Есенией, гадкой змеёй Есенией он прозанимался на четверть часа дольше!       — Не буду, — Огняна упрямо бросила под ноги лук и колчан. Стрелы посыпались на усеянную сосновыми иглами землю. — Пока вы не скажете мне, что всё это значит и что вообще происходит! Вы! Да вы со мной даже не поздоровались!       — Прости, мавка, — вздохнул наставник и тоскливо улыбнулся ей одними глазами, — я не прав. Но ты можешь просто делать то, что я говорю?       Непримиримый вид был ему ответом. Елисей вздохнул ещё раз. Провернул на мизинце золотой перстень с неизвестным Огне знаком. У него вообще водились вещи, для воина более, чем странные. Платки тонкого и до сияния отбеленного льна, безумно красиво и дорого отделанный меч, расписное налучье в серебряных бляшках. И много чего, что выдавало в нём человека знатного. Возможно — слишком знатного. Не зря же никто из юнцов не знал фамилии Елисея Ивановича.       — Огня…       Решетовская вскинулась, враз озлела глазами. Он никогда не называл её прежде Огней. Только мавкой — за вредный характер и за то, что встретились они на большаке, когда двенадцатилетняя Огняна почти смогла стащить у него набитый деньгами кошель, а настоящие мавки таким очень даже промышляли. Она страшно смущалась и терялась, когда он был с ней таким — мягким, бережным, грустным, и пряталась за своей колкостью с проворством ежа. Как может быть таким человек с косой саженью в плечах, который командует юнцами так, что птицы в лесу пугаются и летают строем?!       — Решайтесь, Елисей Иванович, — потребовала она нагло. — Моё послушание в обмен на правду.       — Ты не мавка, ты чертовка, — рыкнул Глинский и развернулся идти в самую чащу. — Пошли, так и быть, расскажу, но только потому что…       — Потому что — что?       — Стрелы собери. Душегубка…       Было что-то пьянящее во власти над могучим наставником, которую Огняна осознала в тот вечер. Очень страшно, очень волнующе. Как держать на тонкой верёвочке крылатого змея.       Вокруг стрелы без дров и хвороста горел волшебный костёр, хотя в летнюю ночь в нём не было никакой необходимости. Просто Елисею Ивановичу хотелось света и какой-то точки опоры. Они сидели рядом, не касаясь друг друга. Огняна обнимала колени, Елисей подпирал кулакам лоб.       — То, что я тебе сейчас скажу, не для чужих ушей, — начал он строго и убрал руки от уставшего лица.       — Можно подумать весь стан сплетничает о нашей с вами прошлой ночной прогулке, — немедленно обиделась Огняна, но наткнулась на его взгляд и замолчала.       — Это посерьёзнее будет. Намного.       Елисей Иванович хмурился, думал над каждым словом, но все же без утайки рассказал своей юнке и о надвигающейся войне с ифритами, и о том, что у них в запасе год, не больше.       — Зачем ифритам наши колодцы? — спросила она, когда Елисей закончил рассказ.       — Своих нет. Построить нельзя — нужно было закладывать сразу, как миры разделяли на волшебный и неволшебный, теперь уж поздно.       — А почему не дать-то? За плату. В казне золото лишним бывает?       Елисей Иванович внимательнее поглядел на юнку, будто решая, можно ли ей сказать. Он молчал так долго, что она почти успела обидеться.       — Ненаши не хотят у себя ифритов — боятся. Великий князь Игорь не хочет на нашей земле ифритов — опасается за мир меж склавинскими племенами. И не зря опасается. Волхвы не хотят ифритов — с ними придёт их нечисть, и кто знает, чем это аукнется. Куда ни кинь — везде клин. А у ифритов кровь горячая, им воевать — что нам воды испить.       — Ну это мы ещё посмотрим. Они, видать, позабыли, на что способны склавинские душегубы, — горделиво ответила юнка. — А этот ваш князь — дурак какой-то.       — Ифриты — очень жестокие противники, мавка. А вы дети. И вас мало. И ты, Огняна, должна быть подготовлена лучше всех. Понимаешь?       — Потому что я вернее всех стреляю? — горделиво спросила она, но надменная улыбка погасла, разбившись о грусть Елисея.       — Потому что я хочу, чтобы ты выжила, — ответил он и не отвёл глаз. Простой взгляд — не слишком ласковый, не слишком строгий, но Решетовская свернулась ежом с бесконечными колючками и фыркнула:       — Мало ли что вы там хотите, Елисей Иванович.       — Ничего ты не понимаешь, мавка.       — Сомневаюсь.       Елисей поглядел на неё, теперь иначе — тепло, даже нежно как-то, и Огняна немедленно вскочила на ноги.       — Мы идём на охоту или так и будем сидеть?       На охоте вернулся строгий и жесткий наставник, и Огняна успокоилась. Она легко убила четверых зайцев и все-таки промахнулась в косулю, ранила в ногу. Елисей отчитывал её за это всю дорогу назад: ранить зверя — больший грех, нежели убить. Убить и не съесть — больший грех, нежели ранить. Жизнь не имеет цены. Никто не заслуживает пытки.       Полуспящая уставшая Огняна послушно кивала, поправляла зайцев на плече и мечтала о кровати.