Глава 8. Рана

      Влетев в каземат, Зоряна привычно грохнула дверью и недоуменно уставилась на клетчатый стол, заваленный апельсинами, бананами, орехами, халвой и еще чем-то красивым, вкусным и ужасно дорогим. Ясна сидела на койке, завернув ноги кренделем, и пришивала к солнечно-желтым шароварам золотые блёстки. Торопливо перевернула свой телефон экраном вниз, улыбнулась подруге. Лешак кивнула на груду сладостей:       — Почку продала?       — Гл-у-ушпошть сделала! — сердито сообщил Воробей, старательно отклевывая самый красивый банан из связки. — Глу-у-ушпость, вр-р-редина р-р-ы-ж-ж-жая!       — Это не глупость, — мотнула косами Яся, — это необходимость, совесть ты моя пернатая!       Рыжая показала попугаю язык, нырнула в шкаф и тут же вынырнула разодетая как ифритская царевна: лиф с жемчугами, шаровары с узорами, на босых ногах — браслеты. Плавно изогнулась перед зеркалом, резко выпрямилась. Волосы разлетелись рыжим вихрем, браслеты зазвенели.       — Красавица, красавица, — согласилась Зоря, натягивая Ясин свитер поверх своей теплой рубашки. Она отчего-то всегда мерзла сильнее подруги. — Кто притащил так скоро — не спрашиваю, а вот деньги где взяли?       — От щедрот, Зорюш, — подмигнула рыжая. — Дочку начальника к конкурсу готовлю. А ежели она там какое-нибудь место займет, то мне обещаны ананасы, шашлык, вино и костюм, зеленый с бахромой. А почки ж по весне на деревьях. Березовые там, или липовые. Нешто их продавать можно?       — Ч-чуш-шь! — рыкнул Воробей и смахнул со стола две чашки. Одна разбилась, другая уцелела.       Зоря очистила банан, набила рот миндалем, упала на койку. Попробовала подсчитать, сколько Яся денег потратила, сбилась. Сунула руку под подушку, достала теплые носки в елочку. На пол посыпались комиксы. Лешак полыхнула густо-красным от шеи до волос, кинулась подбирать. Всю эту глупость — «Химия для чайников», «Ботаника: наука в комиксах», «Грибы ядовитые в картинках» — Зоряна втайне обожала, а напоказ ненавидела. Кривилась, когда их видела: вот он, конец той жизни, где она любое учение понимала с первого слова — я не как все, я другая, я особенная! Вот теперь она точно не как все, она хуже, во сто крат хуже! Но книжки такие яркие, картинки такие красивые, все так понятно и весело расписано! Боги, как же стыдно — ученая, пусть и бывшая, а от таких глупостей загорается!       Лешак запихала комиксы под подушку, а попугай рявкнул:       — Во-о-о-б-р-р-а-ж-ж-ала! — и смел крылом уцелевшую чашку. Ударил сильно — та до волшебного стола долетела, о ножку ударилась и растаяла. Стол хрюкнул, выплюнул три миски с кашей, однозубую вилку и крохотную ложечку. Воробей кинул на столешницу кожуру от банана. Стол в ответ топнул ногой, втянул обратно миски, взамен явил одну гнутую кружку. Пустую. За стенкой забили чем-то тяжелым, словно мечи ковали. Полянская поправила на лифе жемчужину и сказала чуть не просительно:       — Сны, Зорь? Решетовской про сны рассказать надобно.       Лешак скривилась, принялась снимать с пальцев кольца и раскладывать по кругу.       — Соколович ей пусть рассказывает. Нас с тобой она слушать не станет.       На самом деле Зоря толком не знала, что сказать. Сны были самым страшным наказанием. Не важно, когда заснешь, днем или ночью. Если начнут показывать — сам не проснешься, пока до конца не досмотришь то самое жуткое, что в жизни своей знал или видел. И все как в первый раз — и ужас, что двинуться не дает, и вкус крови во рту, и ожоги на груди. Впрочем, Зоря бы придумала как изукрашенной шрамами девчонке о таком сказать. Обязательно бы придумала, если б только та девчонка слушала!       — Соколович раньше чем к концу седмицы не явится, а снов прислать ей могут хоть сегодня.       — Уверена, что он так долго ждать станет, радость моя рыжая? — вредным голосом протянула Лешак и принялась надевать кольца обратно. — Может, решит ей кольчугу принести, али наручи?       Воробей глянул на Зоряну укоризненно. То, что подруга к Соколовичу неравнодушна, Лешак раздражало чуть не до слез. Надзорщик — дубина стоеросовая, со своими ратными убеждениями ее девочку в порошок сотрет и не заметит. Если и снизойдет до позорной предательницы — в жизни не даст Ясе забыть, за что она срок получила.       — Полундр-р-р-ра! — злобно рыкнул попугай, и Лешак рывком обернулась. Полянская смаргивала слезы и неловко шарила перед собой руками – она опять ослепла.       — Три шага вправо, Ясь, — сказала Зоря, поборов желание отвести подругу к койке. Потянулась к морозилке, где у них для такого случая лежали полотенца. — Очень больно?       — Очень, — пробормотала рыжая, на ощупь добираясь до койки и падая плашмя. — Жжет как огнем.       Зоряна прижала к ее глазам ледяное полотенце, погладила по волосам. Взамен отобранной волшбы рыжая получила у неволшебных слепоту. Иногда это было легкое марево, иногда — густо-белый туман, заволакивающий всё вокруг. Когда на минуту, когда на десять. Полянская терялась, шла по стенке до ближайшего угла, путала тушь с помадой и солила мясо сахаром. Но прежде ей не бывало больно, а последнюю седмицу Яся от рези в глазах чуть не плакала.       В коридоре одновременно завопили дверной звонок и домофон, в приоткрытую дверь просочился белый соседский кот по кличке Охламон. Залез на Огнянину койку, свернулся клубком, притворился спящим. За ним в комнату ворвался полосатый котенок Семицветика, признанный целитель коммуналки, Яшка. Яшка прыгнул Ясе на колени, растянулся, замурчал.       — Лучше, Зорюш, проходит, — благодарно погладила кота Полянская. — Так про сны Огняне скажешь?       — Скажу, скажу. Когда заявится, тогда и скажу.       — Одеяло, дай мне одеяло! — вдруг заметалась Ясна. — Быстрее, сейчас! Она придет, а я в ифритском! Зачем ей видеть, не надо, не хочу.       Зоря недоверчиво качнула головой, но дверь распахнулась, а в каземат и вправду вошла Решетовская — медленно и как-то растерянно. Грязная чёрная куртка на ней топорщилась, а левая рука зажимала что-то подмышкой.       Незрячая рыжая подтянула плед к подбородку, махнула попугаю. Тот перепорхнул на койку душегубки, царапнул железо когтем.       — Обе-ед. Р-р-из-з-с. Кур-р-и-чша? Ку-хч-ч-ня! Показ-з-з-з-ать?       Огняна обвела соседок новым и совершенно странным взглядом. Потёрла лицо грязной рукой, вздохнула. Смахнула со своей койки кота и сдёрнула простынь.       — Огняна Елизаровна, — Лешак заговорила серьезно, но не строго. — Тебе сон сегодня прислать могут, так там всё…       Решетовская кивнула, сунула простынь в наплечник и быстро вышла из комнаты — только её и видели.       — Хорошо поговорили, — вздохнула Зоря, погладив обиженного Охламона. — Душевно.       — И что теперь? — с тоской спросила Ясна.       — Что-что. Будить её придется, — тихо сказала Зоряна, и её серые глаза потемнели как морская вода. — Знать бы только, чем нам это отольется.       Полянская прикусила губу и закрыла ладонью красные отметины на сгибе локтя.       В коридоре коммуналки Огняна, чуть покачнувшись от слабости, с ненавистью уставилась на полоску света над дверью в ванной. Занято. Снова. Кто там моется всё время, Чудо-Юдо о двенадцати головах? Каждую чешуйку натирает?       Её вело и мутило, а футболка, которой Огняна наскоро перетянула порез, пропиталась кровью. Рана была скорее обидной, чем опасной — лезвие проехало по рёбрам, вспоров кожу. Много крови, мало толку. Ещё одно напоминание о том, на что она способна без волшбы. Вернее, не способна. Презренная дочка бражников, маленькая, слабая Огнянка. Огнянкой её звала Лада, она-то ей имя и выбрала. Родители не называли никак, потому что она была никем.       — Патима-а-ат! — рявкнуло с кухни.       На кухне должна быть вода. Решетовская шагнула на голос, уже привычно споткнулась и выкатилась в кухню кому-то под ноги, больно задев раненый бок. Горячая волна покатилась к горлу, к глазам и ушам, и Огняне на миг показалось, что она в стане, катится под ноги смешливой Владимире — ещё пока юнке, а не славной душегубке. Кто-то поставил её на ноги — за шиворот, как маленькую — а Огня не нашла в себе сил сопротивляться.       — О, Яськина племяшка приехала! — обрадовался голос, который совершенно точно не принадлежал Володе.       Решетовская мотнула головой, прогоняя морок. Обладательница голоса оказалась здоровенной молодухой с яркими темными глазами и буйно-лохматой прической.       — Ты гляди, куда идешь, Теофил у нас тварюка нежная!       Огня поискала глазами Теофила. Вчерашний татуированный, который обещал ей что-то ягодное, тоже звался Теофилом. Тефом.       Рука молодухи с ярко-бордовыми ногтями погладила котяру по спине. Тот мяукнул и сиганул на подоконник, вонзив когти в веселенькую клетчатую занавесочку. Занавесочка затрещала, молодуха завопила:       — Теф, сволочь, третью штору когтишь! Скажу Вике, надоело!       Огняна с облегчением обнаружила раковину, забитую грязной посудой. Хоть как-то промыть рану, раз ванная так упорно занята. Стало жарче и тяжелее, кухня зарябила перед глазами и едва не рассыпалась на части, но молодуха заговорила, и Решетовская очнулась.       — Я Самира, мы у ванной живем. Тебя как звать? — соседка махнула в сторону Решетовской здоровенным ножом, и тут же без церемоний сунула ей в рот кусок лепешки.       — Соли хватает?       — У-у-у, — ответила Огня. Тесто было горячим, пересоленным, тонким, вкусным. Сразу захотелось пить. Но есть хотелось больше.       — Значит, мало, — деловито кивнула молодуха, — и перцу ещё добавлю.       Самира заняла собой всю кухню: она сыпала муку, катала тесто, чистила яблоки, переворачивала на сковороде готовые лепешки и мешала какое-то густое варево. Сесть было некуда — ни стульев, ни лавок. Решетовская вытерла губы и трепетно уставилась на блюдо с самыми восхитительными в ее жизни лепешками. Огромные, тонкие, с зеленью, с подпалинами, с маслом, с…       — Бери, болезная, — в руках у Огни оказалась горячая миска, — худая ж ты как швабра, и патлатая как веник. А че белая такая? В холодильнике жила?       — Вы стряпуха? — спросила Огняна, на миг не понимая, кто перед ней — соседка Самира или чередница Ужа, командовавшая дежурными по кухне юнцами.       — Стряпуха? Это кто, повар, что ли? Эх, мечты, мечты мои! Поваром быть хорошо — пришел, смену отпахал и ушел. А семья каждый час жрать просит.       Огняна повела здоровым плечом и сунула в рот ещё одну лепешку. Она попросила у родителей еды последний раз года в два, по глупости. Получила по губам и больше не тревожила их. Когда бы не Лада — так бы и ела одни ягоды и корки хлеба, падающие с родительского стола. Жевать Елизар Решетовский не любил, у него вечно болели полугнилые от браги зубы, и всё жесткое — корки, оленьи сухожилья, свиные шкурки — доставалось маленькой Огнянке.       Перед глазами все поплыло и зарябило, подкосились и без того плохо послушные ей ноги. Зато скрипнула дверь в ванную, и Огняна, коротко поклонившись Самире за лепёшки, подхватила с пола наплечник и поспешила в коридор.       Три шага вправо, пять вперед, открыть двери — и вместо ванной Огняна оказалась на лестничной клетке. Удивленно посмотрела, зажала рукой занывший бок. Пальцы коснулись мокрого — футболка пропиталась насквозь, и кровь перешла на куртку.       Зашумел лифт, из квартиры напротив вышла девица с двумя собаками, одна — рыжая, другая — белая, совсем как коты в коммуналке и жеребята в последнюю весну в стане. Огняна нашла спиной стену. Коридор, три шага, дверь в ванную. Вместо ванной оказалась кухня, на Решетовскую хмуро уставилась Самира и незнакомая девчонка, такая же лохматая, как и мать. Девчонка что-то сказала, но Огняна не стала слушать — пошла к каземату. К лешим ванную, ей нужно лечь. Кровь пропитывала куртку, где-то кричал Ратмир и смеялся Любомир Волкович. Кто-то проклинал колодцы, и Огняна никак не могла понять, она слышит родную речь или ифритскую.       Стукнула какая-то дверь, запахло сосной, мимо пролетели рыжие волосы Есении. Огняна сделала несколько шагов за подругой, та обернулась на бегу и оказалась предательницей Полянской, одетой как ифритская княжна. Она появилась справа, и Огняна пошла туда же, но оказалась в кладовке, крохотной комнатушке, под завязку забитой склянками и узлами.       Решетовская замотала головой. Она, конечно, ранена, она, безусловно, не в себе, но что-то происходило в коммуналке, отчетливо мракобесное и едва ли ненашинское. Рядом затянули походную песню, звякнули мечи о кольчугу, и кто-то позвал Огняну — кажется, старый Богумил. Ей просто нужно приложить тирлич-траву, перетянуть рану и лечь. Держись, Огняна Елизаровна, хуже бывало.       Огняна вынула из наплечника простынь, разодрала на полосы. Блаженно выдохнула, когда тугая повязка обхватила рёбра, стишая боль. Спрятала окровавленную футболку в наплечник и вышла из кладовки, оказавшись прямо перед входом в каземат.       Долгожданная белая дверь растаяла прямо перед глазами.       — Чур меня! — хрипло вытолкнула обессиленная Решетовская, и дверь появилась снова.       Всё закончилось. Ноги пусть и подрагивали, но уверенно донесли Огняну до койки. Она тускло глянула на Лешак, рисовавшую ручкой на джинсах, отвернулась от Полянской, цыкнула на попугая, что попытался сесть ей на плечо. Дошла до тумбы с посудой, одним глотком осушила полбутылки воды, не спросив, чья. Рухнула на свою койку, замоталось одеялом поверх одежды и закрыла глаза.       …Когда стало известно о грядущей войне, Елисей так истово взялся за её обучение, что вскоре Огняна уже готова была сдаться и умереть прямо на знакомой до каждой кочки поляне, где занимались юнцы. Она и попыталась: от нагрузок, от недосыпа, от издерганности Огня лишилась чувств прямо во время общего занятия. Просто было очень тяжело и муторно, а потом вдруг стало легко и хорошо, и где-то выругались Владимира и Елисей, но она уже не разобрала.       Огняна пришла в себя под деревом. Кто-то заботливо держал её голову и отирал лицо тряпкой, дурно пахнущей зельем. Решетовская сжалась от ужаса — если это Елисей Иванович, то она умрет от стыда прямо здесь и сбежит из стана.       — Открывай глазки, милая, открывай. Уже не так плохо, — пообещал голос над головой.       Огняна с благодарностью узнала Кошму. Открыла глаза и первым делом глянула на наставника. Злой как бес Елисей Иванович остервенело гонял остальных в десяти саженях от неё. И не глядел, будто ему всё равно.       Елисей пришёл в избу-лечебницу ночью. Мрачный, виноватый, он сел у Огни в ногах, уперся локтями в колени и заговорил почему-то с половиком, а не с ней.       — Почему ты раньше не сказала, что настолько сильно устаёшь?       Решетовская подтянула колени к подбородку, боясь, что Елисей Иванович протянет руку и коснётся её ног. Шмыгнула носом. Вспомнила, что она в одной сорочке. Спросила колко:       — Можно подумать, Елисей Иванович, это что-то бы изменило. Ха! Можно подумать, это сейчас что-то изменит! Вы что, станете меня меньше гонять или хуже учить?       Он поморщился от язвительности её тона, покачал головой, всё ещё не глядя в белое, замученное Огнянино лицо.       — Тебе нужно отдыхать, — сказал он с нажимом. — Завтра…       — Мне нужно учиться.       Будто он не знает, что для неё значит — стать душегубкой! Быть лучшей, равной княжичам. Ей очень нужно было стать человеком. Ни у кого нет столько вольницы, сколько у душегубов.       Выдержка изменила Елисею. Он вскочил на ноги, развернулся к юнке и зарычал:       — Леший тебя подери, Огня! Что ты мне предлагаешь? Оставить тебя в покое и дать погибнуть в этой чертовой войне? Что мне делать, ответь! Чтобы ты не растерялась? Чтобы победила? Чтобы выжила, Огня!       Решетовская смотрела на беснующегося наставника, и сладкий шип впивался в сердце. Ей было его жаль, но жалость была приятна и легка, и Огняна улыбнулась этому щемящему чувству. Вот только Елисей расценил её улыбку по-своему. Замер, затвердел лицом.       — Я понял. Я слишком многого требую от ребенка, — сказал он просто и снисходительно, и развернулся уходить.       Огняна отбросила легкое покрывало, спрыгнула босыми ногами на плетеный половик. В одной сорочке, простоволосая, прыжком она догнала Елисея и обняла ошарашенного наставника, прижавшись щекой к вышитому вороту его рубахи.       — Остановись, — попросила она самым тихим в мире шепотом, потому что у неё не хватало смелости.       Елисей Иванович медленно поднял руки, осторожно положил на ее тонкие плечи и замер, касаясь щекой растрепанной макушки. У Огни зашлось сердце, и неизвестная ей прежде лиловая волшба потекла из натруженных девичьих ладоней.       В сенях завозилась Кошма, что-то причитая и шурша веником. Елисей отстранился от Огняны, улыбнулся — светло, непривычно. Едва слышно шепнул: «Добрых снов» и скользнул в двери.       Наутро она бродила по лагерю как неупокоенная, трижды наткнулась на неизменно сурового Елисея Ивановича, запретившего ей сегодня заниматься. Ничего в его обращении не выдавало ночного происшествия, он смотрел на Огняну ровно и отстранённо, будто ночами был другим человеком.       К обеду Решетовская не выдержала и подловила наставника, когда он возвращался с одной из дальних полян для борьбы. Впереди него в пяти саженях шёл мокрый от пота раскрасневшийся Ратмир. От влаги его кудри свернулись, казалось, ещё туже. Владимира снова будет дразнить его ягненком. Решетовская дождалась, пока он минует густой ельник, в котором она затаилась, и вышла на тропу перед наставником.       Тот заметно удивился, посмотрел в спину удаляющемуся Ратмиру и кивнул Огняне свернуть с тропы обратно в заросли молодых ёлок.       — Я на охоту хочу, — потребовала она и оглянулась. В колючих лапах елей было уютно и хорошо, пахло свежей смолой и прелым листом. — Возьмите меня сегодня в лес.       — Чтобы ты там рухнула, прямо посреди кабаньей тропы? — Елисей злился, но Огняна давно привыкла, что он то и дело на неё сердится.       — А что, до лечебницы не донесёте? — фыркнула она и залилась смехом. Наставник долго и шумно выдохнул. Покачал головой. Решил:       — Если к вечеру…       В лагере заиграл рожок. Не ко времени, и напев, который все знали, но давным-давно никто не играл. Огняна замерла, прислушиваясь. Елисей напрягся. Рожок повторил напев, и ошибки быть больше не могло.       — Война… Елисей, война!..       В стане царило плохо управляемое возбуждение. Елисей отправил Огняну в терем, а сам бросился наводить порядок.       По границам стана погасли обережные костры, и даже в печах умер благословенный огонь — то могучие ифритские чародеи погасили всякое пламя в волшебном мире, не пожалев ни своих, ни чужих. Без огня — огня как такового — не стреляли автоматы, так любовно заготовленные склавинами для этой войны. Без привычного огнестрельного оружия пришедшие на помощь давним товарищам ненашенские спецназовцы тоже были не слишком полезны. Оставалось воевать по старинке, мечами да копьями, луками и самострелами. А в этих ратных науках ифриты склавинам не уступали.       — Собирай вещи, выезжаем через два часа, — Владимира цепко ухватила застывшую Огняну за локоть и потащила к девичьей избе.       — Куда, Вовка?       — Сражаться, дуреха, сражаться! Мы с тобой в списках, и Есения с Ратмиром ещё! Нас берут, на настоящую войну берут!       Через три четверти часа Елисей, ни от кого не таясь, без стука вошёл в светлицу Огняны. Волосы наставника были по-боевому прихвачены вышитой тесьмой, которой Решетовская прежде не видела. Кто расшил обережными знаками тесьму для воина, если говорят, что у Елисея Ивановича нет ни сестры, ни матери?..       — Огняна, — начал он и, заволновавшись, умолк. Собрался с духом, — ты ещё не на возрасте. Ты можешь отказаться.       Тепло в её глазах сменилось ледяными глыбами, от возмущения у Решетовской даже не сразу родился ответ.       — Трусом меня празднуете, Елисей Иванович?       — Ты не готова. Тебя убьют в первом же бою, — ответил он твёрдо.       — Это решать только Пряхе. Вы сделали всё, чтобы этого не случилось. Теперь моя очередь.       — Бравада и гордыня. Ты — ребенок, не знающий битв!       — Так пришло время узнать!       — Огня!!!       — Не кричи на меня! Почто учил? Зачем я пол-леса зверья перебила?       — Тебе учиться ещё хотя бы год! — не сдавался Елисей.       — Я готова!       — Умереть — это единственное, к чему ты готова!       Огняна сдержала гримасу отвращения.       — Уходите, Елисей Иванович. Уходите, пока вы окончательно не упали в моих глазах.       Елисей отточенным движением вынул булатный меч, и Огняна дёрнулась, ухватившись за рукоять своего. Наставник поставил клинок на пол, оперся на него, медленно и ровно опустился на одно колено. Склонил голову.       — Я прошу тебя.       Никто никогда не становился на колени перед Огняной. Тем более — суровые, не клонящие головы воины. Она заволновалась, заметалась перед неподвижным Елисеем. Была права, а чувствовала себя виноватой. Наставник всё стоял, и это, наконец, сломало Решетовскую. Она в одно движение опустилась на колени перед Елисеем и ладонями подняла его лицо. Обречённость и надежда, отразившиеся на нём, поразили её.       — Ты совсем в меня не веришь?       В тихом голосе сплелись и боль, и обида, и жалость к себе и — внезапно — к нему. Елисей перехватил её ладонь и прижал к своему лицу.       — Я верю, — ответил он тяжело и тихо, будто признавался в чем-то постыдном. — Я боюсь тебя потерять.       — Я всё равно не останусь. Не смогу, понимаешь?       — Решетовская, на построение, — влетела в светлицу рыжеволосая Есения. Влетела и замерла, глядя на подругу и наставника огромными ярко-зелёными глазами.       — Есения, выйди, — приказал Елисей своим обычным тоном, не отводя от Огняны глаз.       Как только рыжая выскочила за двери, наставник сильнее оперся на меч и выровнялся, увлекая Огню за собой.       — Нас видели, — в голосе Решетовской прорезалась отчаянная детская плаксивость. — Это…       — Это всё равно уже, — перебил Елисей. — Война. Ты больше не юнка, ты — душегубка, Огня. Котомку собрала?       Решетовская кивнула, бросила в наплечник ещё несколько вещей и затянула тесемки. Взяла со стола наручи.       — От меня ни на шаг, — предупредил Елисей. — Будем доучиваться на ходу.       — Вы невыносимы, Елисей Иванович, — протянула Огняна самодовольно.       — Обозвалась… — недовольно ответил он. Вогнал меч в ножны, протянул ей ладонь. —       Скрываться нет смысла, Огня.       — Понятия не имею, о чём вы.       Огняна подхватила на плечи котомку, бодрым шагом прошла мимо наставника.       — Чёрт, а не девка, — вздохнул Елисей, выходя следом.       А потом была война. Стрелы пробивали шеи и сердца, мечи сносили головы с плеч, и головы эти бывали детскими. И был плен, когда били и обливали водой на морозе, когда повесили и недовесили. И были ифриты, которым она перерезала горло, чувствуя, как хлещет на руки их тёплая живая кровь.       — А-а-а-а! — застонала Решетовская с тонким жалобным всхлипом.       — Просыпайся, Огняна. Уже всё, просыпайся, — уговаривал где-то рядом ласковый голос, но она не верила. В плену некому верить.       — Зоря, да помоги же!       Жилистая ладонь душегубки взметнулась змеёй, вцепилась в чью-то шею. Сжать пальцы. Она не сможет нащупать точки безболезненной смерти, да и не хочет. Ифрит должен мучиться.       Ифрит должен умереть.