Глава 9. Перышко

Зоряна рванула душегубку за волосы. Выпустила, снова потянула. Воробей забил по ногам Решетовской клювом, но та только крепче стиснула пальцы у Ясны на горле. Лешак схватила со стола стеклянную банку огурцов, выплеснула на лицо Огняне рассол, с силой ударила той же банкой по голове. Решетовская открыла глаза и разжала ладонь. Перепуганная Полянская упала в ногах её кровати, сипя и держась за шею. — Душегубка проклятая, крапивное семя, — выплюнула Зоряна и с силой поставила треснувшую банку на стол. Воробей на спинке кровати злобно щёлкнул клювом. Огняна неловко села на провисшей койке, сверкнула мутными глазами и зарычала: — Не подходи! Не подходи, хуже будет! Она не понимала, где находится и кто перед ней, но ударить была готова не мешкая. Ясна молча перетекла с кровати на пол, встала, уцепившись за стену. Лешак, не отводя взгляда от бешеной душегубки, содрала с пояса тонкий цветастый шарф, полила его невесть оттуда взявшейся водкой и замотала подруге шею. Тут же перехватила бутылку за горлышко, разбила о железный край тумбочки и навела на Огню. — Я тебя не боюсь! — пророкотала Решетовская, и Зоряна поплыла у неё перед глазами. — Это вряд ли разумно, радость моя, — пропела Лешак сладким, чуть ли не приторным голосом. — Не бояться ведьму, которая умеет варить двадцать ядов, не находимых волшбой, совсем, совсем не разумно. И, мгновенно поменяв тон, рявкнула: — Ясну трогать не смей! Решетовская на крик прыгнула. То есть она, безусловно, собиралась прыгнуть и даже попыталась, но вместо этого со стоном рухнула лицом на койку и потеряла сознание. — Дай шею гляну, — сказала Зоряна мрачно. Дверь в шкаф скрипнула, и в комнату вошёл надзорщик. Соколовича ударило резким запахом алкоголя, а ведь он знал — в этом каземате водку не пьют. Мирослав бешеными глазами метнул по комнате — Ясна стояла у окна. Живая, невредимая, и Лешак с ней рядом. Под тумбой валялась разбитая бутылка, под ногами — огурец и укроп, стаканы, чашки, резиновые тапочки. Попугай молчал на шкафу, дыбил перья и плевался. На кровати лежала без памяти Решетовская. По всему — и по правилам, и по совести — нужно было идти к беспамятному. Ничего опаснее нет, ничего коварнее. Беспамятный умирать может — тихо и быстро, мало ли в войну таких потеряно! У него, Мирослава, потеряно. А ведь он помнил каждого. Соколович шагнул к душегубке, сел на койку. Зоряна удивилась — надзорщик обыкновенно состраданием не отличался и здоровьем подопечных не интересовался. Она повернулась к Ясне и случайно дёрнула шарф. Как раз в тот миг, когда Мирослав положил на мокрый лоб Огняны ладонь, Ясна ойкнула от боли. Мир глянул на неё и задержал взгляд — смотрел на безобразно вспухшую шею в петлях тонкого шарфа. Эта заминка стоила недёшево — Огняна, не открывая глаз, ухватила его за кисть, выворачивая руку. Будь на месте надзорщика дикий волк, Решетовской удалось бы совершить задуманное. Но Соколович был быстрее волка, и уж точно сильнее. Огняна забилась в его железном захвате, да так отчаянно, что ногой смела всё с прикроватной тумбочки. Ясна бросилась к ним на помощь, но душегуб, невесть как освободив одну руку, с силой оттолкнул Полянскую. — Уйди, дура! — рыкнул он, удерживая беснующуюся Огняну, и не видел, как Ясна влетела спиной в шкаф. Полянская всхлипнула от боли и сползла на пол. Надзорщик изловчился, нажал три точки на затылке Решетовской, и душегубка обмякла в его руках. Вынул из внутреннего кармана куртки сонную булавку и воткнул в мокрые волосы, чтобы не очнулась. Бледная, почти белая Огняна, покрытая мелкой росой холодного пота, задышала мелко и сбито. Душегубку пробил пот, такой сильный, что вымокла подушка. Надзорщик посчитал неровное сердцебиение на синюшной руке, засекая тридцать секунд по будильнику на тумбочке. Бросил взгляд на Ясну. Пальцами оттянул Огняне веки, посмотрел зрачки, и только тогда поднялся, чтобы подойти к осужденной Полянской, что с трудом поднималась на неверные ноги. Он тяжело дышал, а выражение лица обещало рыжей все кары всех богов на свете. Ясна глянула на него, чуть было не закричала, что не трогала она его Решетовскую, не трогала! Но вместо этого содрала с шеи мокрый от водки шарф и бросила Миру в лицо. Лешак вздрогнула. Соколович не шевельнулся. Сунул мокрый шарф в карман, на миг прикрыл глаза и вернулся к койке Решетовской. — Что вы ей дали? — спросил он, садясь на край кровати и глядя на заключённых строгим гневным взглядом. — Ничего, — вежливо-оледеневшим голосом отчеканила от шкафа Ясна. — Так прямо и ничего? Зоря гневно прищурилась: невыносимо смотреть, что Яся — одна против тех двоих. И пусть Решетовская без памяти валяется, а Соколович на нее даже не смотрит, все равно те — вдвоем. А Яся одна брошена. — Ну почему ничего, — протянула Лешак чересчур уважительно и встала рядом с подругой. — Пирог мы ей вчера дали, с грибами. Чай с малиной. А сегодня — яичницу с гренками. Но не взяла Огняна Елизаровна, она с преступниками позорными хлеб не ломает. — Про сны говорили? — не дрогнул бровью надзорщик. Зоря замешкалась: она — старшая ведьма, она про сны обязана была все рассказать. — Говорили, — отозвалась Ясна, любезно улыбнувшись. — И вчера, и сегодня говорили. Да не пожелала слушать благородная ратная девица дур убогих. Полянская благодарно стиснула Зорину ладонь. Мирослав отвел глаза и похолодел, заметив на левом рукаве куртки влажное пятно. Провёл пальцами — кровь. Одеяло Огняны полетело на пол, а чёрную джинсовую куртку, на которой совершенно не видно было крови, он едва не разодрал. Дёрнул из сапога нож, вспорол заалевшую повязку и обнажил дочерна воспалившуюся рану, заново открывшуюся в их недавней борьбе. Скривился, отшвырнул нож. Торопливо вынул из другого кармана темно-бурое орлиное перо, повёл им над раной у Огняны раз и другой. Потом — над головой, животом и снова над раной. Он очень боялся опоздать, не справиться: порча крови — вещь грозная, а перья его лечить умели не всякое. Но дыхание Решетовской выравнивалось, руки розовели, и кровь больше не текла на разрезанные повязки. Лицо разглаживалось и будто светлело. Он успел. Мирослав долго облегчённо выдохнул, положил перо на тумбочку, кинул Ясне: — Сожги. Запахнув на Огняне куртку, всё смотрел на душегубку — не проглядел ли чего, не притаилась ли угроза в бешеной крови. Думал — смог, вытащил. Даже не будь она Елисеевой, не будь душегубкой, её всё равно нужно было вытащить. Хотя бы потому что тех, других, он не спас. Решетовская вызывала в Мире что-то, отдаленно напоминающее приязнь. Понимание, быть может. В чем-то Огняна была похожа на него самого — смотрела прямо, хитрила неохотно. И шрамы свои не прятала. Рубленая рана на груди, две звёздочки от прошедшей навылет стрелы на руке. За скулой, у самого уха — темная отметина, там висельная петля содрала кожу. И ещё эта её волшба о мёртвой земле, уничтожившая Стрижовку. Будто нарочно. И тем более гнусным был страх, который Огняна в нём рождала. Мерзкий, липкий, душный. С той поры, как он узнал, что девочка — Елисеева душегубка, Мирослав испугался до зелёных бесов. Не за себя. За себя он давно разучился бояться. Затылком Мир чуял горький, тяжёлый взгляд Ясны. Чуял и не поворачивался. Не хотел. После того, что услышал утром, после мокрой тряпки в лицо — не хотел. Огняна мирно пошевелилась во сне. Соколович выдернул из-под неё окровавленные повязки, подул — огнём занялись, без дыма растаяли в воздухе. Всё-таки обернулся на Ясну. Быстрыми пальцами связал короткие мокрые волосы Огняны, основательно запутал в них сонную булавку, чтобы не выпала, пока он будет летать. Если ей покажут — не проснётся. Кричать будет, плакать будет, зато пошевелиться не сможет. Немилостиво и жестоко, но у него не было особого выбора. Теперь оставалось успеть обернуться за те четыре часа, что держит булавка. Мирослав поднялся, набросил на Огняну одеяло. — Близко не подходить, — велел он Зоряне, развернулся и вышел, хлопнув дверью. Ясна встала, пошла к тумбе сделать чаю. Потянула чашку — уронила. Взяла банку с сахаром — рассыпала. Зоряна вскочила, обняла подругу за плечи, сжала так крепко, как могла. Муж всегда ей говорил: чем крепче обнимаешь, тем проще дышать. — Присядь, родная, посиди спокойно. Рыжая заползла за стол, уставилась в темноту за окном. Попугай перепорхнул Ясе на плечо, приласкал клювом волосы. Лешак смела осколки бутылки, собрала с пола укроп с огурцами. Села напротив подруги, взяла перо. Вот оно, значит, как, Мирослав Игоревич. Вот почему Ясна окно не закрывает. — Ум-м-м-мница, ум-м-м-мниц-ша моя, — буркнул Воробей. Зоря скривилась, словно он в нее камнем запустил. Какая, к бесам, умница, раз такое допустила? Умницей она раньше была. Самая умная, самая смелая, самая сильная. Зоряна все решит, все придумает, за всех ответит и помощи не попросит. Сама справится. Так всегда и было. Когда ее из дома выгнали, и Зоря училась за пятерых, работала за семерых, сама болела и сама лечилась, когда яды пробовала на себе, и противоядия, когда замуж выходила, и вся столица вопила: «Опоила, ведьма проклятая, околдовала!», — Зоря держала голову высоко. Сама справится. Но когда её объявили детоубийцей, бросали из каземата в каземат, били, ломали кости, выдирали волосы и вырывали ногти, Зоря в первый раз в жизни поняла — не справится. Сама не справится. Она не поверила, когда в каменном мешке тонкая, хилая девочка закрыла ее от озверевших ведьм, всю ночь просидела на полу у койки, шепча ласковые слова. Рядом хрипло дышал блестяще-черный крылатый змей аспид, фыркал и косил на Лешак узким синим глазом. Девочка Яся гладила змеиную шею, а тот дул на Зорю прохладой из обоих хоботов, и становилось легче. За Яську Зоряна перегрызла бы горло десятку Решетовских. Лешак с третьей спички зажгла свечу, поставила рядом с подругой, попав на красную клетку стола. Попугай устроился на зеленой. Рыжая схватила перышко, сунула в пламя. Втроем они молча смотрели, как огонь посинел, затем почернел, затрещал, засвистел, и перо рассыпалось пеплом. Ясна сползла на пол, ткнулась головой Зоре в колени и зарыдала. Мирослав Игоревич неторопливо вышел из подъезда в холодные сумерки. Переступил лохматый клок мусора на асфальте. Достал из кармана сигареты, разломал первую, вторую, восьмую. Вернул пачку в карман. Дошел до подворотни, нырнул, вынырнул во двор. Приткнул тренированное тело на детский турник. Медленно, с удовольствием, согнул попавший под пальцы полый прут. Красиво согнул. И оторвал к упырям, вспоминая багровые пятна на белой шее. Помогать она полезла. Душегубке. Дура, идиотка, божедурье рыжее! Когда он давал мзду и писал бумагу, чтобы Ясну перевели в этот каземат, по правде говоря, страшился — так ли хорошо встретит Лешак предательницу, как обещалось. Слишком уж Зоряна непонятная ведьма — молчит, кривится, зыркает, вроде все думает: зарезать или отравить. Зато теперь у Яси на соседней койке — елисеевская душегубка. Выученная и буйная. Совсем молодая, а значит — злобная. Перережет соседкам горло, в угаре ночного кошмара решив, что снова на войне? Запросто! А у Яси брови — разлётные, соболиные, и глаза — совсем ифритовские. Крови-то у нее, проклятой, ифритовской, - на четверть, по отцовской линии, а всё равно видать. Решетовская не глупа, может, и не сразу, но разглядит. Соколович вытянул руку — та ходила ходуном. Нужно успокоиться. Себя угробит — ей не поможет. Выдохнул, подошёл к качелям, перехватил перекладину. Подтянулся. Пять, десять, пятнадцать. Он снискал бы славу в ненашинских спортивных залах. Семнадцать, восемнадцать. Если был бы настолько глуп, чтобы туда ходить. Девятнадцать, двадцать один, двадцать пять. Завтра у нее шея будет черная. Двадцать шесть, двадцать семь. Или синяя, если Лешак водки не пожалела. Ясину шею, тонкую, гладкую, под рыжими волосами, он помнил. Губами и ладонями помнил. Теплая кожа пахла сосной, у правой ключицы темнела родинка, слева билась вена. То тихо, почти неощутимо, то быстро и звонко. Тогда, давно, прежде. Он дорого заплатил бы за это самое «прежде». Тридцать, тридцать пять… Знать бы, что Ясна перо сожгла — самому нельзя, а сжечь надобно. Одно перо забирало у него день жизни. Зато могло спасти. Снять полыхающий жар, вылечить смертельную рану, срастить переломанные кости. У всяких рыжих ведьм, лежащих в беспамятстве в каменном мешке. Сорок четыре, сорок пять… До самой смерти он будет помнить тот день. День, когда им сказали — победа наша, душегубы! Мы смогли, мы сумели! Завтра напишем, протрубим, объявим всем, а пока — вино, девки, танцы! Гуляй, душа! Мирослав Игоревич, а вот вас попрошу, на минуту, буквально на минуту! Хмельной от радости и гордости Соколович шел по коридорам от шального гула товарищей в глухую темень казематов, вниз по лестнице, мимо каменных мешков, слушая вполуха о том, что нужно подлечить одну девку. Предательница позорная, сдала врагу четыре города, три дружины, лекарские избы, схроны с оружием, волшебные наковальни. С ифритским есаулом развлекалась все два года войны, все тайны ему выдавала. Вот и перестарались молодцы, когда пришли лихоблудку с победой поздравить. Если помрет — нехорошо будет, трибунал по ее делу уже созван. — Да, да, конечно, — кивал Мирослав, особо не вслушиваясь. У старца на пальце был золотой перстень со знаком Верви, такой же, как у Мира, и этого было достаточно. — Проходите, Мирослав Игоревич, — старец распахнул дверь в сумрачный каменный мешок. Гнилая солома на ледяном полу, гнилая вода в погнутой кружке. В углу скорчилась тонкая фигурка, мелькнуло лицо, занавешенное рыжими волосами. Чья-то рука с грязными ногтями зацепила такие знакомые волосы в пригоршню, вскинула девичью голову ему навстречу. Ясины прозрачно-карие глаза моргнули, не узнавая. Ясин голос прошептал: «Больно, пожалуйста, очень больно». Мирослав не шевельнулся. — Пальцы, ноги, ребра… молодцы перестарались, но вы тоже поймите… — Пойму, — Соколович, удивляясь своему оледенению, кивнул и повернулся к собеседнику. — Ежели бумаги ее покажете. Любопытно. — Разумеется, — ответил старец. — Приходите, когда удобно будет. Коричневое перо летало над тонким телом. У Мира не дрожали руки, не сбивалось дыхание. Он думал, что Яся крепко умела хранить секреты. Свои и чужие. На уговоры не поддавалась, хитрости обходила, на подарки не глядела. А вот на простынях могла и шепнуть. Губами зацелованными, как ему раньше шептала. Прежде ему, теперь, стало быть, ифритскому есаулу. День Ясиного суда Мирослав помнил плохо. И ночь после. И другие дни тоже. Он дышать, казалось, начал только тогда, когда осужденную Полянскую забрал под свой надзор. Сорок восемь. Пятьдесят четыре. Шестьдесят. Где-то в районе семидесятого счёта надзорщик поймал себя на мысли, что близок к спокойствию. Насколько вообще возможно спокойствие в жизни, в которой есть Яся. Он спрыгнул на землю, огляделся. Вытянул руку — не дрожала. Одним махом прыгнул обратно на перекладину, тут же кинулся оземь, и в холодные сумерки замызганного двора взмыл орлан. Прочь из тяжёлого города, к заброшенному заводу на окраине. Холодная вода, приветственные крики дежурных гарцуков. Снова на крыло, к высокому белому чертогу. Дверь отворилась не сразу. Хозяин дома, узнав гостя, вернул меч за пояс. — Не мог просто прийти и сказать? — спросил Мирослав с упрёком.