Глава 6 — Путь к короне

Снег завихрялся в вихрях, как песок в часах — время текло, и каждый удар меча отмерял судьбу. Торфинн двигался стремительно, будто ветер в горах — быстрый, хищный, яростный. Но против него стоял великан, чьё имя знали даже в далёкой Византии. Торкель смеялся, но каждый его удар был смертельно серьёзен. Их бой казался танцем силы и ярости, танцем, от которого невозможно было отвести глаз. Астрея, стоявшая чуть поодаль, наблюдала с пристальным вниманием. Рядом лежал окровавленный, обессиленный Аскеладд. Рядом с ней — её охранники, готовые в любой миг броситься на защиту. Но Астрея молчала. Сейчас всё зависело от Торфинна. И от решения, которое вот-вот должно было быть принято. Тем временем, чуть дальше, в снегу, Кнуд лежал, смотря в небо. Белые хлопья падали на его щеки, будто слёзы, которых он больше не мог пролить. В забытьи он видел Рагнара. Тот стоял перед ним, такой, каким был в юности: сильный, добрый, с мягкой улыбкой. — Прости меня, Кнуд, — говорил Рагнар. — Я растил тебя как сына… а не как принца. Я хотел уберечь тебя. Но ты должен идти дальше сам. Он протянул руку — и исчез, как растворившийся дым. Кнуд открыл глаза. Над ним склонялся жрец — странный, измождённый человек с глазами, полными печали и фанатизма. — Бог забирает, кого любит, — произнёс он. — И отвергает тех, кто не достоин. — Ты ошибаешься, — прошептал Кнуд. — Любовь… не в этом. Настоящая любовь не может быть жестокой. Она не отвергает. Она прощает. Она даёт силу. Он поднялся, дрожа, но с ясными глазами. Взгляд его остановился на Бьёрне. Тот тяжело дышал, кровь сочилась из раны. Атли стоял рядом, виновато отворачиваясь. Кнуд подошёл к Бьёрну, опустился на колено, взял его за руку. — Всё будет хорошо. Отдохни. Я буду другим. Тем временем на поле боя. — Ха-ха-ха! Ты хорош, мальчишка! — ревел Торкель. — Но ты не дотягиваешь! Гигант пнул Торфинна в грудь. Тот, как тряпичная кукла, отлетел и врезался в ствол дерева, обломив ветви. Он рухнул в снег, задыхаясь, с кровью на губах. Астрея шагнула вперёд, её рука сжала эфес меча. Её люди напряглись. — Нет, — прошептал Аскеладд, едва подняв голову. — Ещё не время… — Если он умрёт, я вмешаюсь, — холодно ответила Астрея. Сердце её стучало быстро. Она впервые видела, как Торфинн, юнец, сражается так отчаянно, будто бы сражался за весь смысл своей жизни. Но и Торкель — воистину великан. Его нельзя было одолеть простой яростью. Кнуд, стоя на ногах, подошёл ближе к полю. Он смотрел на всё с новым взглядом. Не испуганный мальчик. А тот, кто понял, что нельзя надеяться ни на богов, ни на отцов. — Хватит! — вдруг выкрикнул он. Торкель остановился. Даже Торфинн, вскакивая, застыл. — Этот бой ничего не решит, — сказал Кнуд. — Мы сражаемся за призрачную славу, за то, чтобы доказать что-то себе. Но пришло время… строить новый мир. В наступившей тишине только стук сердца был слышен. Астрея посмотрела на Кнуда, и впервые — увидела в нём силу. Аскеладд слабо улыбнулся. — Он проснулся… Торкель повернулся, прищурился. — Ты это… сейчас всерьёз? — Да, — ответил Кнуд. — Я стану королём. И я не хочу войн ради развлечения. Торкель рассмеялся, но… не громко. Он посмотрел на Кнуда с уважением. Потом взглянул на Торфинна и, тяжело вздохнув, отступил назад. — Ну что ж… Принц наконец заговорил. Снег под ногами стал розовым от крови, замёрзшей и свежей. Небо застыло в свинцовой тяжести, как будто само не хотело быть свидетелем боли, что осталась после боя. Торфинн, лежащий у сломанного дерева, еле дышал. Ему всё ещё удавалось держаться на ногах, но левая рука безвольно повисла, а в груди ощущалась резкая боль при каждом вдохе — сломанные рёбра жалили его, как клинки внутри. Торкель стоял, нависая, но теперь в его лице не было прежнего веселья. Он смотрел на парня задумчиво, почти... с грустью. — Парень... ты храбрый. Слишком храбрый для своего возраста, — произнёс он, почесывая подбородок. — А ведь ты... мой родич. Молчание. Аскеладд, тяжело опираясь на меч, шагнул ближе. — Что ты несёшь? — Ха! — Торкель обернулся. — Я говорю, что этот щенок — мой племянник. Вернее, внучатый племянник. Хельга — дочь Сигвальди, моего старшего брата. А Сигвальди отдал её замуж за Торса. Вот так, Аскеладд. Он усмехнулся, и в глазах его был огонь воспоминаний. — Торс был лучшим из нас. Лучшим, хотя и предателем — ушёл, когда мог стать легендой. И всё же... я уважал его. А ты, мелкий, — Торкель кивнул на Торфинна, — унаследовал что-то от него. Только глупости пока больше, чем ума. — Он живой? — вмешалась Астрея, подойдя ближе. В её голосе звучала не тревога — а чёткое требование. — Пока да, — буркнул Торкель. — Хочешь, чтобы я дал его полечить — лечите. Я убивать его не собираюсь. Аскеладд опустился рядом с Торфинном. Его пальцы осторожно коснулись плеча юноши. — Перелом руки. И, возможно, два или три ребра. Мы сделаем всё, что можем. Астрея уже подавала знак одному из своих врачей, чтобы тот принёс перевязочный материал. Торфинн был бледен, но в глазах всё ещё плыл несломленный огонь. — Я... ещё не закончил, — прошептал он. Аскеладд посмотрел на него долго, а потом тихо сказал: — Иногда мужество — это не в том, чтобы встать и снова драться. А в том, чтобы выжить. И знать — когда пора отступить. Торкель хмыкнул и, уходя прочь, бросил через плечо: — Заберите его. Мне надо подумать. Парень с сердцем... как у Торса. Только голову бы ему... Позже, когда Торфинн был уже уложен в тёплый шатёр, Астрея наблюдала за тем, как врач из её свиты заботливо и аккуратно перебинтовывает его тело. Аскеладд стоял рядом, руки за спиной, молчаливый, уставший, но внимательный. — Это многое меняет? — тихо спросила Астрея, когда они вышли наружу, в вечернюю стужу. — Что именно? — То, что Торкель — родня Торфинну? Аскеладд пожал плечами. — В их мире нет родства. Есть только сила и честь. Но, может быть, это станет для Торфинна поводом задуматься. Или хотя бы началом его взросления. — Ты заботишься о нём, — заметила Астрея, глядя в снежную даль. — Я лишь пользуюсь им, — коротко ответил Аскеладд. — И, возможно... слишком часто вижу в нём то, чего сам никогда не имел. Астрея посмотрела на него, потом мягко сказала: — Иногда мне кажется, что ты заботишься и обо мне. Хотя ты этого никогда не признаешь. Аскеладд слабо усмехнулся. — Ты — императрица. А я — убийца с грязной душой. Но... может быть. Они стояли рядом в тишине. Над ними — северное небо, впереди — дорога в Гейнсборо. Земля содрогнулась, когда тело Торфинна рухнуло в снег. Его дыхание вырывалось хрипом, кровь хлюпала во рту. Над ним возвышался Торкель — гигант с топором, чьё лицо было искажено смесью ярости и восторга. Он собирался нанести последний удар. В этот миг блеск — словно клинок солнца — ударил в глаза Торкеля. Снег, стекло ледяной пустоты, вспыхнул ослепительно, когда Аскеладд, стоя в стороне, метнул стальной фрагмент щита так, чтобы тот поймал солнечный луч и отбросил его прямо в глаза великану. — Чёрт…! — зарычал Торкель, ослеплённый, и инстинктивно закрыл лицо рукой. Этого мгновения хватило. Торфинн, собрав последние силы, с отчаянным воплем метнулся вперёд, взлетая как пущенная стрела. Его кулак вонзился в подбородок Торкеля, в слабое место, которое знал только он — сражаясь с ним не первый раз. Удар был точен. Массивная фигура шатнулась, и Торфинн, выкрикивая имя отца, занёс кинжал и со всей силой полоснул по лицу Торкеля. Рёв боли пронёсся над полем. Один из его глаз был вырван — кровавый след залил щёку. Торкель рухнул на колено, уставившись одним глазом на своего противника. Воины Торкеля взревели, вскидывая оружие, готовые разорвать Торфинна на части. — Стойте! — проревел Торкель. — Никто... не прикасаться. Он... он победил. Молчание пронеслось как ветер. Аскеладд хмуро следил за происходящим, не убирая руки от рукояти меча. Астрея стояла позади, готовая вмешаться в любой миг. Из-за холма появился всадник. Константин с отрядом подоспел чуть позже, а впереди всех — принц Кнуд. Теперь он ехал с высоко поднятой головой, не прячась и не молясь. Его лицо, хоть ещё юное, обрело ту мужественную решимость, которой прежде в нём не было. Он спешился и подошёл прямо к Торкелю, не сводя с него взгляда. — Ты держал меня как трофей. Но я больше не безвольный мальчик, — твёрдо произнёс Кнуд. — И, если ты знаешь хоть что-то о политике, то должен понять: Свен никогда не собирался делать меня наследником. Торкель, зажимая рану, хрипло засмеялся: — Значит, ты всё же проснулся, принц. — Свен выбрал моего брата, Гарольда. Меня он ожидал видеть мёртвым. Но я жив. И не просто жив — я стану королём. Я сам решу свою судьбу. И иду в Гейнсборо... требовать своё. Слова ударили по солдатам громом. Молчание повисло в воздухе. Торкель, всё ещё на колене, выпрямился. Его глаз был кровоточащей бездной, но взгляд — живым. — Что ж... — проговорил он, глядя в лицо Кнуду. — Я присоединюсь к тебе. Если уж умирать, то за того, кто дерзает бросить вызов самому Свену. Он посмотрел на Аскеладда, затем на Астрею. — Вы, двое, похоже, уже с ним. Не ожидал от тебя, Аскеладд, такого выбора. — Я не выбирал короля, — холодно ответил тот. — Я выбирал того, кто знает, чего хочет. Кнуд перевёл взгляд на Астрею. — А вы, Императрица…? Астрея слегка склонила голову. В её глазах было нечто древнее и величественное. — Я смотрю на тех, кто достоин власти. И поддерживаю лишь того, кто её заслуживает. Сегодня — это ты. Кнуд, впервые в жизни, почувствовал, как истинная сила идёт за ним. Не потому, что он наследник, а потому, что стал мужчиной. Так начался их путь в Гейнсборо. Дорога к Гейнсборо не была трудной — она была утомительной. Каменистые тропы под снегом, редкие деревушки, в которых воины покупали или отбирали хлеб, и ночь, что всё чаще наступала слишком рано. Их отряд шёл медленно, но решительно: впереди принц, за ним — легенды, с разных сторон охраняющие его. На одном из привалов, когда воины грелись у костров, а Торкель рассказывал шутки вполголоса, Астрея подошла к Аскеладду. Он стоял чуть в стороне, спиной к свету, курил, глядя в ночь. Она не торопилась. Подошла и встала рядом. Некоторое время они молчали. — Ты изменился, — тихо сказала она. — Не внешне. Там, внутри. Аскеладд усмехнулся и не отводил взгляда от горизонта: — Старею. Глупею. Или, может, слишком много думаю. — Ты всегда думал. Просто теперь ты думаешь... о ком-то другом? Он слегка повернул голову, его профиль на фоне огня был резким, словно высеченным из камня. — Что ты хочешь узнать? Астрея сделала глоток вина из своей серебряной фляги и подала её ему. Он взял — без слов. Тихий жест доверия. — Что ты видишь дальше? — спросила она. — Не в плане битвы, а в плане будущего. Кнуд хочет корону, но ты знаешь, каков Свен. Он не отдаст трон по доброй воле. Никогда. Аскеладд молчал. — Ты сам говорил, — продолжала Астрея, глядя на пламя, — власть не передаётся. Её берут. И тот, кто хочет сидеть на троне, должен быть готов сжечь всё, даже себя, чтобы его достичь. — И ты знаешь об этом не понаслышке, — тихо сказал он, возвращая флягу. Астрея кивнула. Её глаза слегка поблёскивали в свете пламени. — Когда умер мой отец, — сказала она, — мне не доверяли. Слишком молода. Слишком много амбиций и слишком мало союзников. Но я знала: если я уступлю хоть раз, хоть кому-то — меня разорвут. Империя станет ничьей. Поэтому я не уступила. — И теперь ты Императрица, — кивнул Аскеладд. — А твои враги... либо подданные, либо мертвы. — Почти. — Её голос был мягким, но с резкой нотой. — Так что ты хочешь, Аскеладд? Ради чего ты повёл Кнуда? Он долго молчал. Долго смотрел в огонь. — Я хочу... выбора, — наконец произнёс он. — Чтобы не короли решали, кто достоин, а чтобы появился кто-то, кто заслуживает. Кнуд может стать таким. Или... я просто хочу, чтобы хоть один раз в жизни что-то шло не по плану других. Астрея посмотрела на него. Слишком умный. Слишком израненный. Человек, который мог бы править, но не хочет власти. Только цели. И тень в глазах, как у всех, кто слишком многое понял. — Ты знаешь, — сказала она чуть теплее, — если решишь, что хочешь большего, чем быть тенью нового короля… тебе не нужно будет идти один. Аскеладд медленно повернулся к ней. Несколько секунд тишины. И легкий кивок — ни "да", ни "нет". Огонь потрескивал. Лёд хрустел под ногами в ночи. А путь их продолжался — к Гейнсборо, к королю Свену, к развязке, которую никто ещё не называл вслух. Ветер, обдувавший их со всех сторон, пах дымом и льдом. Гейнсборо был ещё далеко, но разговор — близок, почти интимен. Они ехали верхом рядом, чуть отстав от основной группы. Дорога становилась тише с наступающим вечером, и снег, сползающий с деревьев, звучал громче голосов. Астрея кинула на него взгляд из-под меховой мантии, будто невзначай, но в её глазах был расчёт. — Ты ведь не забыл, — начала она негромко, — что у тебя есть один шанс воспользоваться моей помощью? Аскеладд не сразу ответил. Он щурился на ледяное небо, будто пытался вычитать там знаки. — Не забыл, — сказал он просто. — Я помню. И я ценю это. — Это великая привилегия, — продолжила она, чуть мягче. — Для любого мужчины. Но особенно для тебя. — Именно поэтому я пока не хочу её использовать, — он перевёл взгляд на неё. — Я знаю, что могу. И знаю, что ты сдержишь обещание. Но пока я должен идти своим путём. Если попрошу — значит, оказался в тупике. А я... пока что ещё думаю, что сам могу прорубить выход. Она кивнула. Без обиды. Без давления. — Хорошо. Но знай, я не увижу в этом слабости. Если ты решишь обратиться — я не забуду, как ты мне верил, когда я никому не доверяла. И я помогу. Один раз. Один удар. Или одно слово. Что угодно. Но только один раз. Аскеладд выдохнул. Дым от дыхания на мгновение закрыл его лицо. — Один раз может изменить всё. — Именно, — сказала она. Какое-то время они молчали. Снег скрипел под копытами, а где-то впереди Торкель что-то грохотал и смеялся над очередной своей историей. Астрея нарушила тишину первой: — Когда всё закончится — эти буря, амбиции, кровь и игры... Я уеду. В Византию. Домой. Моя держава не может слишком долго обходиться без своего лица. — Ты всё решила? — он не спрашивал из ревности, скорее — из уважения к её прямоте. — Я всегда всё решаю сама, — с лёгкой усмешкой ответила она. — Эти земли были интересны, но они не мои. А у меня остались дела. Византия ждёт. Аскеладд кивнул. Он знал. Она не могла остаться, как он не мог уехать. Они оба были людьми, закованными в доспехи ответственности. Только у каждого свои доспехи — у неё шёлковые и золотые, у него — из крови и пепла. — Тогда, когда всё уляжется... — тихо начал он. — Уедешь. Как императрица. И всё между нами останется только в этих снегах. Астрея чуть подалась вперёд в седле, чтобы поймать его взгляд: — А что ещё нужно, чтобы запомнить? Он не ответил. И не нужно было. Впереди горел костёр лагеря. Гейнсборо приближался. А вместе с ним — и выбор, который никто из них ещё не озвучил вслух. Они вновь остановились на привал — последний перед Гейнсборо. Пламя костра лениво трепетало на холодном ветру, будто зевало. Вокруг спали усталые воины, кто в мехах, кто в кольчугах, кто, уткнувшись лбом в стылую землю. Аскеладд и Астрея сидели чуть поодаль, как всегда — будто случайно, но всегда рядом. Лошади мирно жевали сено под навесом. Вино в кубках было скромным, разбавленным, но разговор — терпким и глубоким. — Скажи, — тихо начала Астрея, покрутив в пальцах серебряную ручку кинжала. — Если бы всё было иначе... если бы ты мог выбирать без крови, без войны, без своих людей на плечах — что бы ты делал? Аскеладд посмотрел на огонь. Тени плясали по его лицу, делая его старше и моложе одновременно. — Это вопрос, на который мне не полагается отвечать, — отозвался он спокойно. — Я — тот, кто делает выбор за других. За тех, кто слабее. Кто не умеет выживать. Мой долг — вести, а не мечтать. — Это не ответ, — сказала она, насмешливо, но мягко. — Я не просила тебя рассказать, как жить. Я спросила: чего хочешь ты? Он выдохнул. Долго. — Море. Свободы. Но не той, о которой болтают в тавернах. Свободы быть собой. Не тенью, не оружием. Не тенью прошлого, не будущим других. Просто... человеком. Астрея кивнула. Взгляд её стал пристальнее. И вдруг с легкой, почти дерзкой улыбкой она сказала: — Я бы взяла тебя к себе. Он приподнял бровь. Она продолжила: — Полководцем. Советником. Тем, кто шепчет мне на ухо не «да, госпожа», а правду. Такого стратега, как ты, не найти ни в Риме, ни в Карфагене, ни на востоке. Аскеладд невольно усмехнулся. — Даже несмотря на моё происхождение? — Особенно из-за него, — спокойно сказала она. — Ты выжил, выстроился, сгорел и встал заново. Я уважаю не кровь. Я уважаю разум и волю. Всё остальное — игрушки рода. Некоторое время он молчал. Смотрел на неё, как будто хотел сказать нечто важное, но держал в себе. — Ты понимаешь, что я бы никогда не стал твоим? — наконец сказал он. — Я и не просила. Я просто сказала, что у меня было бы для тебя место. Но ты бы сам выбрал — как его заполнить. Мечом... или молчанием. Они молчали. Ветер гонял снег по земле, а звёзды поднимались над горизонтом. Где-то далеко храпнул Торкель. Где-то рядом во сне всхлипнул Торфинн. — Завтра мы в Гейнсборо, — напомнил он. — Завтра многое изменится, — согласилась она. — Да. И, возможно, начнётся война. Не та, что с мечами. А с коронами и словами. — Такие войны — мои любимые, — усмехнулась Астрея. А он кивнул, чувствуя, как тепло её слов проникает глубже, чем должен позволить себе воин. Гораздо глубже. Костёр трещал в ночной тишине, будто подслушивал их разговор, будто понимал его важность. Ветер стих, как нарочно, чтобы слова остались в воздухе подольше. Астрея перевела взгляд на Аскеладда, её золотые глаза блеснули в полумраке. — Что ты имел ввиду? — мягко спросила она, не сводя с него взгляда. — Под «я бы никогда не стал твоим»? Он отвёл взгляд, медленно провёл пальцами по кромке своей мантии. Несколько секунд он молчал, как будто боролся с чем-то внутри, с чем-то очень личным. — Ты — императрица, — наконец сказал он. — Женщина, которую называют солнцем целой империи. Ты говоришь — и дрожит Запад. Ты касаешься — и вспыхивает Восток. Тебя добиваются цари, преклоняются полководцы. А потом, уже тише: — А я... просто стареющий меч, у которого осталось слишком много долгов и слишком мало времени. Я не тот, кого можно иметь. Не тот, кто позволил бы себя иметь. Астрея немного наклонилась вперёд. Не чтобы сократить дистанцию — чтобы подчеркнуть, что слышит всё. — А если я не хочу иметь? — спросила она. — А хочу делить? Разве это не то, что делают равные? Аскеладд усмехнулся, но горько: — Не существует равных, Астрея. Особенно когда один носит корону, а другой — шрамы от кандалов. Даже если ты этого не чувствуешь... разница всё равно есть. — Значит, всё упирается в гордость? — спокойно уточнила она. — Или в страх? Он посмотрел на неё — внимательно, жестко, будто хотел пробить её взглядом. А потом тихо сказал: — В знание. Я знаю, как это кончается. Я знаю, что будет. Я знаю, что ты уедешь. Ты правишь миром. А я... я просто разрушаю его кусками. Некоторое время они оба молчали. — Я всё равно запомню эти слова, — тихо сказала Астрея. — Чтобы однажды напомнить тебе, если ты вдруг захочешь забыть, что сам был тем, кто сказал «никогда». Она встала, не прощаясь, и скрылась в темноте лагеря. Аскеладд остался сидеть у костра. Один. И впервые за много лет ему стало... немного жаль, что он был прав. Той ночью Аскеладд почти не спал. Он сидел у замерзающего костра, в стороне от лагеря, завернувшись в меховую накидку, и медленно точил меч. Зубцы льда трескались на лезвии при каждом медленном движении точильного камня, как будто сам воздух пытался выдохнуть последние капли тепла из его рук. Кнуд спал где-то неподалёку. Уже не тот мальчик, что дрожал от страха в шатре, прижавшись к Рагнару. Сейчас он молчал, но в его взгляде появилось нечто, что Аскеладд знал слишком хорошо — решимость. Ледяная, бескомпромиссная решимость, которая рано или поздно делает человека правителем… или чудовищем. «Что ты собираешься с ним делать, Аскеладд?» — спрашивал он сам себя. «Он всего лишь юноша… но с именем и лицом, которое теперь будут помнить. Если доведу его до трона — стану его рукой. Но как долго я продержусь, прежде чем он откажется от той самой руки?» Костёр выстрелил искрой, будто подслушал и хмыкнул. И всё же не Кнуд терзал его этой ночью сильнее всего. Астрея. Её голос, её шаги, её касания. Но больше всего — её предложения. «Один раз… я могу помочь тебе. Один раз ты можешь попросить всё, что захочешь.» Аскеладд никогда не верил в доброту сильных. Он вырос среди железа, пепла и боли. Он знал: власть всегда что-то хочет взамен. Но с Астреей… всё иначе. Она не покупала. Не манипулировала. Не требовала. Она предлагала. Как равная. — Будь ты проклята, — пробормотал он себе под нос. — Слишком ты умна… и слишком ты настоящая. Он посмотрел в тьму. Там, где её шатёр, уже не горел свет, но он знал — она не спит. Она тоже, вероятно, сидит у себя, думает. Возможно — о нём. «Поехал бы с ней…» Да, она это намекала. Не прямо — она никогда не говорит прямо. Но он видел. Слышал. Чувствовал. «А если… если я и правда уеду с ней? Если использую её один раз — чтобы купить себе билет в другой мир, в жизнь, где не будет крови и льда. Где буду не просто клинком в чьих-то руках?» Он тряхнул головой. Почти рассмеялся — тихо, озлобленно. — Глупец. Ты не подходишь ей. Ни по рождению, ни по прошлому, ни по будущему. Но мысль не уходила. «А вдруг она знает это… и всё равно хочет?» Он снова провёл камнем по клинку. Медленно. Ровно. В этот раз не для того, чтобы убивать. А чтобы подумать. Город Гейнсборо встретил их леденящим ветром и тишиной. За стенами датского лагеря не было ликования, не было весёлых пьянок, даже смеха — только шорох оружия, стук сапог и отрывистые приказы. Кнуд въезжал в Гейнсборо не как пленник, не как изгнанник, а как человек, который прошёл огонь. Его лицо не дрожало, взгляд был прям, губы сжаты в упрямую линию. Рядом с ним ехали Торфинн, Аскеладд и Астрея. Императрица Византии вызвала настоящий шепот в рядах датчан. Люди поворачивались, глядя на неё — одни с восхищением, другие с подозрением. Драгоценности, ткань её плаща, спокойствие в её лице… Она была не в своём мире, но её гордая осанка делала это её миром. Даже здесь. Флоки, мрачный и замкнутый, стоял у входа в лагерь, окружённый воинами. Он не скрывал удивления, увидев Кнуда живым, но удивление сменилось осторожной вежливостью. Он поклонился: — Принц. Вас ждали. Хотите… повидаться с отцом? — Проведите нас, — спокойно ответил Кнуд. — Но только меня. И моих людей. А Торкель… пусть выпьет с военачальниками. Сегодня не день битвы. Торкель фыркнул. — Скучные вы. Ладно, выпью. Он хлопнул Кнуда по плечу так, что принц чуть не пошатнулся, и весело зашагал в сторону ближайшей таверны. Королевский зал был огромен и тёмен. Огонь в очаге горел тускло, словно даже он не хотел быть свидетелем того, что здесь должно было произойти. Кнуд, Аскеладд, Торфинн и Астрея вошли. Тени легли на стены, как молчаливые воины, и Аскеладд сразу понял: здесь что-то не так. «Засада», — мелькнуло у него. Он медленно перевёл взгляд — в углу стояли стражи, оружие — в боевой готовности. И вот он — король Свен. Лицо — как каменная маска. Морщины. Холодные глаза. В нём не было ни отца, ни короля. Только ледяной приговор. — Принц Кнуд, — произнёс он. — Я слышал, ты не погиб. Это… неожиданно. — Он перевёл взгляд на Астрею. — И особенно неожиданно видеть с тобой императрицу. Простите, госпожа, у нас ведь уже налажен столь тёплый союз с Византией. Астрея ответила ему без тени страха, голос её был холоден и спокоен: — И именно потому я здесь. Чтобы союз не стал прахом из-за внутреннего кровопролития. Свен усмехнулся. Веки прищурились, как у ястреба. — Возможно. Но мой сын был уже мёртв для меня. Теперь он мешает моим планам. Мне не нужен слабый наследник. Кнуд шагнул вперёд: — Тогда вспомни, отец, кто захватил Лондон. Не ты. Не твои полководцы. Я. С Торкелем. И с людьми, которые сейчас стоят перед тобой. — Он обернулся на Астрею. — И с поддержкой великой державы. Астрея спокойно добавила: — Я лично была на лондонском мосту и видела, как твой сын доказал, что он достоин трона. Пренебречь этим — значит унизить не только его, но и союз с моей империей. Король Свен не сразу ответил. Он сидел, как вырезанный из льда, но внутри происходило бурление. Он не мог позволить себе терять лицо. Не перед воинами. Не перед Византией. — Хорошо. — Наконец произнёс он. — Пусть будет так. Пусть принц останется при жизни. Но трон… — он посмотрел на Кнуда с ледяной насмешкой. — Его ещё нужно заслужить. Кнуд ничего не ответил. Лишь кивнул. Он понимал: сейчас не время. После аудиенции к ним подошёл человек — высокий, с рыжей бородой и печальными глазами. Он поклонился Кнуду: — Принц. Я — Гуннар. Брат Рагнара. Я клянусь служить тебе до смерти. Аскеладд молча смотрел на него, не выдавая эмоций. «Он хочет быть рядом… но зачем? Лояльность? Или что-то большее? Надо следить.» Выйдя из зала, они молча шли к шатрам. Астрея прошла чуть впереди и, не оборачиваясь, произнесла: — Это был один из тех моментов, когда слова делают больше, чем клинки. Аскеладд усмехнулся: — Иногда. Но обычно клинки первыми приходят в зал. — У тебя слишком мрачный взгляд, — бросила она с лёгкой улыбкой. — Но сегодня ты был рядом. Я это ценю. Он не ответил, только коротко кивнул. «Ты снова всё переворачиваешь…»