3. розы растут на моих мыслях

Дикон вздохнул, окунул мысленное перо в мысленные чернила и начал такое же мысленное письмо: «Неуважаемый Суза-Муза-Лаперуза граф Медуза из Путеллы, чтоб вам икалось. Уверен, ваши предки покатываются со смеху, глядя на вас, ну что ж, мои предки советуют мне оставаться спокойным. По крайней мере, со стороны матери, предки со стороны отца заявляют, что вы, кажется, прожили слишком много для своего возраста, своего чувства юмора и своей несвоевременности. Смерти я вам не желаю, родители воспитывали меня лучше этого, но спешу сообщить, что вчерашний суп смотрит на вас свысока, поскольку его ещё есть надежда съесть — насчёт вас надежды не было никогда.» «Неискренее ваш, Дикон, который немного заебался притворяться мертвецом»

***

Дикон любил считать себя человеком неконфликтным, и именно поэтому так полюбил своё «лицо мертвеца» — людям становится слишком некомфортно даже находиться рядом с тобой, когда ты ни на что не реагируешь, как труп. Не раз это равнодушное отношение спасало нервы, хотя сестра предполагала, что он просто немного диссоциирует. В этом, наверное, была своя доля истинности — чем «мертвее» он себя вёл, тем меньше его волновала окружающая действительность. Впрочем, он продолжал слушать и смотреть за реакцией людей, аккуратно катализируя, кому некомфортно, когда мертвец смотрит на них, кто сочувствует, а кто пытается понять, что с ним происходит. По его личному мнению, не бывает плохих людей — вернее, конечно, бывает, но предполагать, что кто-то плохой от рождения или из-за своего статуса было весьма по-детски, также, как и думать, что плохие люди являются плохими всей своей сущностью. Ожидать, что в человеке не будет вообще ничего хорошего, была весьма глупо. Впрочем, ожидать, что в нём не будет ничего плохого, было равноценно. А унары были всего лишь подростками. Да, они бывают жестокими, но они также бывают невероятно сочувствующими — и Дикон наблюдал. В любом случае, страх есть у всех — и самый сильный среди всех страхов является страх смерти. Из-за глупого биологического механизма всё живое будет бороться, биться о стены, бежать, кричать, сражаться с хищниками — всё, лишь бы выжить в конце. Желание смерти — сигнал о том, что что-то в системе работает не так. И ладно личность, разум, так сказать, эта штука управляет не такой уж и большой частью мозга — ведь даже если ты попытаешься убить себя, твоему мозгу плевать. Больше всех на земле твой мозг хочет, чтобы ты жил. Ему, к сожалению, не объяснишь ужас бытия. По крайней мере, так себе Дикон говорил перед сном — из-за тоски по дяде, которая по касательной до небывалости увеличила тоску по родителям, жить не хотелось совсем, и всё больше картин собственной смерти стояло перед глазами. Шпаги были причиной многих и многих навязчивых мыслей.

***

В первый раз Суза-Муза-Лаперуза граф Медуза из Путеллы заявил о себе обычным для этой зимы днём. Капитан Арамона поднял крышку супницы и выудил оттуда огромную ярко-малиновую перчатку с левой руки с шестью пальцами. Обалдевший от неожиданности капитан отшвырнул улов, шестипалая подруга пролетела над столом, отмечая свой путь жирными брызгами, и шмякнулась у камина. Слуга споро унёс неблагонадёжную супницу и вернулся с новой, с которой всё было в порядке. Арамона закончил трапезу, делая вид, что ничего не произошло, и вышел из-за стола, игнорируя малиновое пятно. Когда капитан с клириком и менторами удалились, унары выскочили из-за стола и столпились вокруг загадочного трофея. Всеобщее созерцание продлилось около минуты, потом Норберт поднял малиновый ком и развернул. Перчатку украшал искусно вышитый герб, принадлежащий голодному и благородному Сузе-Музе-Лаперузе графу Медузе. Долго разглядывать подругу унарам не дал слуга, молча забравший перчатку у Норберта. Послав капитану формальный вызов, Суза-Муза начал военную кампанию, не дожидаясь ответа Арамоны. Первый подвиг Сузы-Музы был скорее предупредительным: таинственный граф изуродовал портрет капитана, пририсовав ему свинячье рыло и уши. Художником Медуза был посредственным, но подстрекателем оказался шикарным. И, даже если Дикон считал, что человек он весьма терпеливый, крики капитана до ручки довести могли даже мертвеца — а на кого посыпяться все шишки гадать не приходилось. И без того красная рожа капитана стала вовсе багровой, но, вопреки ожиданиям, Арамона не завопил и ногами не затопал, а медленно обошёл всех воспитанников, поочерёдно разглядывая каждого по-рачьи выпученными глазами. Анатоль вспыхнул и опустил голову — ему эта пытка оказалась не по силам. Молчали все: Арамона, унары и слуги. Зимний дождь молчать не желал, так что с особым упоением продолжал резвиться в парке за окном. Ему, дождю, не было необходимости что-то там выносить и ждать. Дикон меланхолично подумал, что хотел бы быть первым в истории пегасом-коровой — почему-то именно коровы с крыльями сейчас имели наибольшую привлекательность среди других мысленных образов. Наконец, господин капитан соизволил заговорить. — Вступая в братство святого Фабиана, вы знали, что за поступок, совершенный одним, отвечает или виновный, или все. Обеда сегодня не будет. Ужина — тоже. Если, разумеется, я не узнаю, кто посягнул на изображение доверенного лица нашего государя! Коровы-пегасы представлялись с чёрными боками и белыми пятнами, как на обёртке от шоколадки, — крылья у них почему-то были зелёными, как у попугая. — Хрю, — отчётливо раздалось откуда-то слева. Смельчаком можно было восхититься, по крайней мере, его способностями чревовещателя. Портрет сняли и унесли, Арамона вышел следом, сказав, что, если ему надумают что-то сообщить, будет у себя. К нему никто не пришел, и, разумеется, капитан свою угрозу исполнил — можно было хотя бы восхищаться тем, что доверенное лицо государя держит своё слово. Спать легли натощак. Голод не способствовал дальнейшему коровьему полёту мысли, а неизвестный граф вызвал лишь что-то вроде глухого раздражения — вспомнилась супница с перчаткой, и под мысли об утраченной еде он уснул спокойным сном. Снились ему летающие коровы, на вкус они были похожи на газировку со вкусом манго. Утром на парадной лестнице появилась надпись, гласящая, что свинья должна быть свиньёй, а не капитаном.

***

За выходки таинственного Сузы-Музы капитан, и так имеющий тяжёлый и весьма неприятный характер, отыгрывался на унарах, и особенно на самом Диконе, и если крики капитана его беспокоили мало, то упоминание Сузы-Музы-Лаперузы вызывало что-то вроде голодного раздражения — «граф» банально мешал ему жить, пусть даже Дикон не был целью его насмешек. Почему-то возникали мысли, что таинственных шутников было несколько — и ладно, ночью из комнаты унар может выбраться, тут допустим, но испортить еду? Прямо перед подачей, скорее всего? Дразнил чревовещанием капитана, разумеется, унар, но еду, вероятнее всего, испортили слуги — и, если так, Дикон мог понять их мотивы, но не мог понять, как капитан ещё не понял этого. Подобные мысли приводили к кислому чувству обиды, потому что, несмотря на все свои суицидальные мысли, Дикон никогда не пытался уморить себя голодом — и даже активно ел, когда аппетита не было. Мама научила его лучшему, и лишиться ужина из-за чужой обиды и мести казалось несправедливым — впрочем, о какой справедливости могла идти речь? Любимая им гуманистическая справедливость не могла тут быть применена — мир даже не пришёл к мысли, что бог может не существовать, требовать от него большего было глупо и наивно. Но очень хотелось. Историю словесности Дикон любил — его всегда завораживали стихи. Его отец говорил, что никогда не понимал рифмы, признавался, что едва мог читать Пушкина, но Дикон думал, что память создана для того, чтобы хранить в ней стихи — и песни, разумеется. Отец шутил, что у него только музыки в мозгу 500 гигов, и Дикон подозревал, что шутка могла быть не такой уж и шуткой. С учётом того, что всё, что осталось у него от прошлой жизни, это его память, эти воспоминания бережно хранились в тёмных уголках его разума. До слёз было жаль, что он помнит больше песен и стихов, чем имена своих друзей, но после пяти лет он смирился, что они для него мертвы. Он смирился, что он мёртв для них. У него бьётся сердце, он дышит, моргает, и он всё равно невыносимо и определённо мёртв — какая ирония. Арамона появился именно на истории словесности — прервал своим появлением балладу о Рамиро Алве, выглядя злым и немного насмешливым, будто собирался издеваться. У него даже была догадка, над кем. Ментор Шабли осторожно отложил книгу, поклонился — Дикон некстати вспомнил, что пытался выяснить, является ли ментор астматиком. — Я желаю проверить, что они знают по истории, — сообщил Арамона. — Сейчас у нас лекция по истории словесности. — осторожно ответил ментор. Капитана подобные тонкости волновали мало. — А я буду спрашивать их просто по истории. — Капитан плюхнулся в кресло рядом с кафедрой и заложил ногу за ногу. — Извольте, сударь, — с достоинством ответил ментор. — Последняя затронутая мною тема относится к царствованию Фердинанда Первого. Лицо Арамоны приняло озадаченное выражение — названное имя ему явно ничего не говорило — но вскоре вернулось к нормальному состоянию. Отступать он явно не собирался. — Они мне расскажут о… — капитан сделал вид, что задумался. — надорском мятеже. И как он не догадался, ну конечно. Дикон ещё раз проверил, что маска мертвеца держится, хотя видит Бог, очень сильно хотелось закатить глаза или глубоко вздохнуть. — Господин капитан, — запротестовал ментор, — о столь недавних событиях мы ещё не беседовали. Как будто это его волновало, господин ментор. — Ну так это сделаю я! — рявкнул Арамона. — Ха! Они не вчера родились, должны помнить, что пять лет назад творилось, это даже кони знают. Унар Ричард, — капитанские буркалы сверкнули, весело и злобно, — что вы знаете о надорском мятеже? Кто из дворян предал его величество? Какие державы подстрекали изменников к бунту? Хотите историю, будет вам история, чёрт её дери так и этак с двух сторон! Дикон поднялся, понадеялся, что вспышка гнева так и осталась внутри, за маской, и начал: — Надорский мятеж был поднят герцогом Эгмонтом Окделлом и несколькими его вассалами, — голос его был тихим, ровным, настолько безэмоциональным, что снежная королева могла бы позавидовать, и глыбы льда казались бы теплыми, как майское солнце, на ощупь. Капитан впился в своё кресло, шок его на лице быстро сменился весёлой и ехидной злостью, впрочем, та всё также соседствовала с неуверенным страхом. Конечно. Бойтесь мертвецов, которые разговаривают, капитан. Просто так они обратно в свои могилы не лягут обратно. — Затем к мятежникам примкнули граф Гвидо Килеан-ур-Ломбах, граф Кавендиш, сын и наследник герцога Эпинэ и четверо его внуков. Их целью, без описательной идеалогической чуши, которая позволила им получить столько сторонников, было убить Его Величество, истребить августейшее семейство и защитников короны, в угоду Агарисским еретикам уничтожить олларианскую церковь и ввести в Талиг чужеземные войска. После этого мятежники хотели разделить Талиг на несколько государств, расплатиться за военную помощь приграничными землями, разоружить армию, а флот передать в распоряжение Гайифы и ее сателлитов. Дикон позволил себе отвести взгляд от несуществующей точки пространства, сверкнул глазами, перевёл его на капитана и чуть более зло, чем намеревался, спросил: — Вы хотите знать ещё, капитан Арамона? Мрачная вспышка вывела мужчину из оцепенения, он нахмурился на неверное, очевидно неуважительное обращение и разозлился. Дикон прикусил язык от досады — говорил тебе отец держать себя в руках, балда! — Этого недостаточно, унар Ричард. Унар Альберто, кто стоял за мятежниками? Альберто немного опасливо покосился на Дикона, который теперь перевёл свой взгляд на него, но всё же ответил: — За мятежниками, господин капитан, стояло несколько сил. Их поддерживал и подстрекал Эсперадор и эсператистские ордена, о чем свидетельствует то, что уцелевшие вожаки бежали в Агарис. Ага, восхитительное использование отсутствия логики, так и запишем. Дикон отвёл взгляд от Альберто — вот он уж точно не заслужил мрачную вспышку. — В первую очередь речь идет о Гаунау, Дриксен и Кадане. Свои цели преследовала и Гайифа, оспаривающая у Талига первенство в Золотых землях и потерпевшая неудачу в продвижении на морисский восток. «Золотые земли», очуметь, так сказать. Каждый раз, как в первый, хочется спросить, кто занимался неймингом, чтобы от души пожать этому гению руку — заслужил. Дикон выдохнул. Он успокоился, но теперь всё равно придётся иметь дело с последствиями. Альберто, славный малый, продолжал: — Не имея возможности победить нас военным путем, эти силы сделали ставку на внутреннюю смуту. Известно, что в Гаунау и Кадане были собраны армии, оплаченные гайифийским золотом. Предполагалось, что они вторгнутся в Талиг и соединятся с войском мятежников, но решение герцога Алвы оставить Северную и Западную армию на границах и во главе Восточной через топи Ренквахи выйти мятежникам в тыл, сорвало замысел врагов Талига. Они были вынуждены распустить наемников и отречься от своих связей с мятежниками. Окделл и его сторонники остались одни против лучшего полководца Золотых земель и были разбиты. Похвалы и аплодисменты Алве, заслужил мужик. — Унар Ричард, вы слушаете объяснения своих товарищей? А как нет. Одно большое ухо тут стоит, слушает, наслаждается. — Да, господин Арамона. — …и в честном поединке убил Эгмонта Окделла, — услышал он писк Анатоля. За это Алве, конечно, отдельное спасибо — суд над Эгмонтом точно привёл бы к тому, что у семьи отобрали бы титул. А так хоть герцоги, даром, что опальные — тут это значение всё равно имеет, и не малое. — Унар Ричард, вы всё поняли? — Да, господин Арамона. Мне повторить? — Повторите, — снисходительно приказал мужчина. Дикон, напоминая себе, что мертвецы не испытывают злости и гнева — вообще ничего, если быть честным — как мог, вернул себе маску мертвеца и повторил. Он не злился из-за Эгмонта. Он вообще редко из-за чего-то злился. Но сегодня что-то… пошло не так. Дикон сам от себя не ожидал, если быть честным. Пубертат шалит, что ли?

***

Вечером пришедшие в трапезную унары поняли, что таинственный граф, кто бы он ни был, заигрался. Очень сильно. И главное, прилетит-то что первую очередь по ним самим. — Разрубленный Змей, — благоговейно прошептал Валентин, — всё как при Карле Третьем Разумном! К оставшемуся с давних времен потолочному крюку были подвешены Арамоновы панталоны вместе с рингравами. Чем-то набитые, они важно и медленно кружились на Арамоновой же золотой цепи, продернутой сквозь разрезы. К задней стороне было прилажено подобие свинячьего хвостика, украшенного пышным алым бантом. Зрелище было потрясающим, ведь заставило двадцать один человек, как по команде, задрать головы. — Это есть большой здорово, — выдохнул Йоганн, — та-та, я хотел жать руку, вешавшую этот хроссе потекс! Норберт резко оборвал братца — Дикон был на его стороне, он тоже почитал за благо не знать, кто это сделал. Вот тут точно стало понятно, что унар никак не мог так пошутить чисто физически. — Это не я! — испуганно шепнул Анатоль. — И не я. — прогудел Карл. Луиджи просто продолжал пялиться на подвешенный предмет гардероба. — Ещё бы, — скривился Северин, — ты и на стул-то не влезешь, куда уж на потолок. Тут орудовал отменный гимнаст. — И, похоже, не один, — заметил Эстебан. — Любопытно, что предпримет господин капитан? — Наденет другие панталоны, — пожал плечами Альберто. — Полагаю, они у него имеются. Тут он не ошибся — ворвавшийся минуту спустя капитан был полностью одет. Вверх он взглянуть и не подумал, сразу подступив к примолкшим унарам и проревев: — У меня завёлся вор! Сегодня после обеда он обокрал меня! Здесь! Но я выведу его на чистую воду! Кража орденской цепи — это измена! Никто отсюда не выйдет, слышите вы! Никто! Я лично обыщу ваши комнаты… Я знаю, кто здесь ненавидит меня и короля. Дурная кровь! Я поймаю вора, не будь я капитан Арамона! Дикон цинично подумал, что дурная кровь была у «матушки», у него с кровью всё было в порядке — он пробовал. Сейчас, когда капитан так ясно решил, что именно он виноват — или так ясно решил обвинить его во всех грехах — оставалось только смеяться над ситуацией. Арамона топал ногами, кричал и ругался, брызгал слюной и вопил, как боров, изрыгая угрозы и проклятия, да так искусно, что подмывало записать некоторые выражения. Если таинственный граф решил пошутить, то унарам было не до смеха. Все понимали, что на сей раз начальник просто так не уймётся, тем паче отец Герман куда-то запропастился, а в отсутствие олларианца Арамона расцветал пышным цветом. Наоравшись вволю и несколько осипнув (что Дикон не одобрял, горло надо было беречь), Арамона в последний раз пригрозил виновнику Занхой и иссяк. Стало тихо и мертво. Все оцепенели. Капитан шумно дышал, свирепо вращал налитыми кровью глазами и только что не рыл сапогами каменный пол. Переведя дух, Арамона расставил пошире ноги и ткнул пальцем в сторону несчастного Луиджи. — Вы! Отвечайте, что вам известно о краже? Бедный унар захлопал ресницами, закатил глаза и пискнул: — Там! — Прекратить! — Хриплый капитанский бас перешёл в какое-то кукареканье, под испепеляющим взглядом Луиджи сжался и стал ещё меньше. — Это ересь! Вы посягнули не только на меня и короля, но и на Создателя, и вы поплатитесь за это! Унар Арно, что вы знаете о преступнике? — О преступнике, господин Арамона, я не знаю ничего, — Арно говорил спокойно, хотя Дикон видел, что губы у него побелели, — но унар Луиджи прав. Пропавшие вещи находятся наверху. Пусть господин капитан посмотрит на крюк от лампы… Господин капитан посмотрел. Предыдущие вопли не шли ни в какое сравнение с этим концертом. Забыв, что выше головы не прыгнешь, Арамона совершил невероятной для подобного тела бросок — увы, цель была недостижима. Капитан же, приземляясь, проделал столь потрясающий пируэт, что Карл не выдержал и расхохотался. Бедняга в ужасе зажал себе рот ладошкой — не помогло. Страх и напряжение выплеснулся в диком хохоте, который оказался заразным. Второй жертвой пал Йоганн, за ним — Паоло; вскоре ржали уже все «жеребята». Окончательно потерявший голову Арамона выхватил шпагу и замахал ею, но неуклюже и как-то по-бабьи. Кто-то засвистел, кто-то хрюкнул, кто-то заорал. Капитану было не до унаров. Взгляд его намертво вцепился в издевательски кружащиеся панталоны, господин капитан под улюлюканье унаров и собственные хриплые вопли отплясывал какой-то безумный танец, явно полностью лишившись рассудка. В этом он был не одинок. Охватившие их безумие прервали слуги, притащившие лестницу. Арамона, шумно дыша и не выпустив шпаги, плюхнулся на ближайший стул. Унары торопливо занимали место в строю. Между начальником и «жеребятами» суетились слуги. Увы, чтобы снять злосчастные панталоны, пришлось громоздить друг на друга два стола и здоровенный, окованный железом сундук, на который и водрузили лестницу. Сооружение выдержало, и предмет капитанского гардероба был снят и с поклоном возвращён законному владельцу. Тот с рычанием отшвырнул их от себя. Набитые каким-то тряпьём панталоны скользнули по гладкому полу и отлетели к камину, где и замерли. Теперь казалось, что в луже крови лежит часть человеческого тела. Неприятное, конечно, зрелище, хотя по своему занимательное. Слуги разобрали пирамиду и тихо исчезли. Суета сменилась леденящей неподвижностью, что давила унарам на плечи и спины. Хотелось пить, желательно, чая с двумя ложками сахара. Дверь отворилась. Какой-то слуга просеменил к господину капитану и что-то прошептал. Тот вздрогнул и склонил ухо ко рту слуги. Угрожающий оскал сменился ухмылкой, сулящей куда больше неприятностей. Дикон, как мог, поздравил себя с этими неприятностями. Судьба была на пороге, и он не был рад её видеть. Арамона не спешил говорить, но унары не сомневались — тот упивается будущим триумфом. Капитан кончил раздумывать, с удовольствием покрутил рыжеватые усы, упёр руки в боки и пошёл вдоль строя воспитанников. Поровнявшись с Диконом, капитан остановился и многозначительно втянул воздух. — У меня есть основания полагать, — изрёк он, — что все преступления так называемого графа Медузы — дело рук унара Ричарда, и ему придётся ответить — за свою дерзость, за клятвопреступления и за попытку спрятаться за спинами товарищей. Дикон не моргнул, никак не дрогнул — одну ошибку он уже совершил, позволив себе вспышку гнева. — Унар Ричард, — осклабился Арамона, — выйдите вперед и взгляните в лицо своим товарищам, которые из-за вас подвергались наказанию. Он подчинился, встал, как обычно уставился в никуда — он знал, что в шутке с панталонами точно не были виноваты унары, чёрт, он думал, что сами унары понимали это. Ну, подумал он, пока на языке разливался горький привкус, что он может сделать? Убить его? Дикон не боится смерти, Дикон уже мёртв, всё остальное можно пережить. В голове пролетело «поздно, Адель, ты сделала свой выбор, и я…» — Унар Ричард, признаете ли вы себя виновным? Его губы разомкнулись: — Нет. — Тогда чем вы объясните то, что в вашей комнате найдена печать так называемого графа Медузы, уголь для рисования, рыбий клей и... — Арамона отчего-то раздумал перечислять улики и заключил: — И иные доказательства? Все свободны и могут идти. Унар Ричард остаётся. Никто не ушёл. Что-то в груди сжалось, и Дикон резко выдохнул. — Это не есть правильно! — Рык Йоганна раскатился по трапезной. — Хроссе потекс вешаль я. Комок в груди подкатил к горлу, и Дикон почувствовал, будто проснулся. — Мы, — поправил братца Норберт, сбиваясь на чудовищный акцент, — это есть наш глюпый шутка в традиция дикая Торка… — В Торке так не шутят, — вышел вперед Альберто. Дикон сглотнул. — Это сделал я. Боже моей, парни, куда вы лезете и зачем? — Не ты, а я, — перебил Паоло. — А потом испугался и спрятал всё в комнате унара Ричарда. Дикон вдохнул поглубже — что ж, если все заведомо лгали, то и он тоже может. — Господин капитан совершенно прав, это сделал я! По сравнению с его обычным тихим голосом вышло чересчур громко, как будто на грани отчаяния. — Врёшь! — перебил Паоло, — ты блаженный дурак, со своей ленностью глаз лишний раз не откроешь, не то что… — Не говорить глюпость — это сделаль мы. — Нет, я… — Прошу прощения, — внезапно подал голос черноглазый Арно, — но это сделал я. Мои братья много рассказывали об унарских традициях, и я заранее подготовился. Господи помоги, ладно близнецы, Альберто, похоже, не рад утреннему скандалу, но другие? Паоло? Арно? Ребята, пожалуйста, не надо в это лезть! Все же нарвёмся! — Хватит! — заорал Арамона, перебив всех. — Вы, шестеро! В Старую галерею! До утра! Остальные — спа-а-а-ать! Нарвались.