4. медовый ветер на вкус похож на твою душу

Узкая дверца вела в длинный сводчатый коридор с камином посредине и нишами для статуй святых. Было холодно и сыро, как в склепе, и почему-то казалось, что если бы тут цвели розы, то место не казалось бы моргом. Паоло думал недолго. Передёрнув плечами и заведя руки за спину, кэналлиец принялся выстукивать сапогами бешеную дробь. — Эй! — выкрикнул он. — Живо в круг, а то замёрзнете! Узники этого подобия склепа ждать не стали. Спустя мгновение унары отплясывали каждый в меру собственных умений. Пляска помогла — сначала стало тепло, а затем и жарко. — Теперь нам надо сидеть вместе спина до спины, — пропыхтел Йоганн, — так мы долго храним наше тепло. — «Истинно изрек», — улыбнулся Арно. — Давайте сядем, как предложил мой брат, это разумно, и обсудим наше небольшое дело. Мы тут все друг другу доверяем. Я считаю, Ричард не имеет отношения к дерзкой шутке Все быстро расположились спина к спине, подтянув колени к груди и засунув руки между бёдер. — Ещё бы, — согласился Альберто, — просто Свин его ненавидит. Но будь я проклят, если штаны украл кто-то из нас. Шутник оказался трусоват, надо признать. — Хроссе потекс всегда вешают трусливым начальникам, — задумчиво сказал Норберт. — Это очень сильное предупреждение. Так делаем мы, так делают вариты, но штаны должны быть мокрые и без хвоста. Кто здесь знает этот обычай? Хороший обычай, грех не знать, но что-то он сомневался, что кроме близнецов кто-то мог бы знать настолько специфичную традицию. — Ричард, — прогудел Йоганн, — ты сам думал, кто мог это устраивать? — Думал, — откликнулся он. — Кто — не знаю, но унары такую шутку точно сделать не смогли бы. Я вообще сомневаюсь, что шутник среди унаров, кроме, разве что, одного случая. Суп нам чисто физически не испортить, чтобы что-то куда-то подложить, надо это иметь. И ладно, из комнаты ночью выскользнуть можно, это одно, а всё остальное? — Согласен, шутка со штанами слишком сложная в реализации, — откликнулся Паоло. — Ри-и-и-ича-а-а-а-рд! — Голос раздался одновременно отовсюду и был какой-то странный, почти знакомый. Ещё он походил на шёпот, если бы шёпот вдруг стал громким, как крик. — Ри-и-и-ича-а-а-а-рд… О-о-о-окде-е-е-е-лл… Ты что-о-о, у-у-у-уме-е-ер, что-о-о-о ли-и-и-и… — Нет, — первым пришёл в себя Паоло. — он не умер, а ты где? — В ка-а-а-ами-и-и-ине, — Ответил голос. — То-о-о-о е-е-есть не со-о-о-овсем, а на-а-а-верху-у-у-у… Ка-а-а-ак вы-ы-ы-ы та-а-а-ам? — Кто ты есть? — Норберт от волнения сбился на акцент. — Мы не знаем. — Су-у-у-у-у-уза-Му-у-у-уза, — донеслось сверху, — только я Дику ничего не подбрасывал! — голос заговорил почти нормально. То, что ничего не подбрасывал, Дикон успел понять и сам, только объяснение не избавило его от глухого привычного раздражения. — Сейчас я предъявлю Свину доказательства того, что я на свободе, а затем объявлю о своей безвременной кончине. С прискорбием. Ну, раз с прискорбием — розы тебе на могилу. Красные. — Ты кто? — крикнул Паоло. — Скажи, интересно же! — В день святого Фабиана! — хихикнул Суза-Муза. — Холодно там у вас? Ага, как в склепе. — Тебя б сюда! — Я тут вам ужин собрал. С Арамонова стола. Выпейте за упокой моей души, и капитанской заодно! Дикон, лови, спускаю. Осторожно только. Там бутылка, тяжелая, собака… Учти, это всё тебе за причиненные неприятности. А уж ты там дели хоть с Леворуким. В пасти камина зашуршало, и Дикон шагнул в каменный зов. — Осторожней, — повторил Суза-Муза, — порядок? Мешок был тяжёлыми и неудобным, но ради еды можно было и потерпеть. — Порядок, спасибо! — Всё, безвинно пострадавшие, пошел я. Полночь на носу, а у меня дел невпроворот. Счастливо оставаться… — Ни клыка, ни когтя, ходячий мертвец! — крикнул Дикон в камин. Никто не ответил, а хихикание вдалеке ему, возможно, лишь послышался. — Вот, жертвы капитанского произвола, — Дикон вышел из пасти камина с мешком. — Ужин с капитанского стола. — И без капитанского ведома, — засмеялся Альберто. — но кто же это был? — Обещал признаться в Фабианов день, — пожал плечами он. Его, если честно, очень мало интересовала эта тайна, особенно сейчас, когда голодное раздражение таинственный граф искупил едой. — Это похоже на полное алиби. Ловко, — одобрил действия Сузы-Музы Арно, — нам повезло, причём во всех отношениях. Остальные, надо полагать, легли натощак. — Ошень удачный, — радостно подтвердил Йоганн, — я есть совсем голодный. — Тебе б только пожрать! — Паоло дружески хлопнул Катершванца по плечу. — Хотя это дело хорошее. Ну и в лужу Арамона сел! Шестеро благородных потомков ввергнуты в узилище по ложному обвинению, а преступник разгуливает на свободе! Жаль, если граф помрёт. — Жаль, — согласился Арно, — но и впрямь пора заканчивать. Теперь, если Суза-Муза не уймется, его Свин за руку схватит. — Давайте будем ужинать, — предложил Норберт. — Дикон, ты хозяин. Открывай. Обстоятельность графа Дикон мог только хвалить: свечи, огниво, ветчину, сыр, свежий хлеб, пироги с яблоками и мясом — теперь для того, чтобы Старая галерея казалось раем на земле, даже не нужны были розы. Но главным трофеем, безусловно, была огромная, тщательнейшим образом запечатанная бутыль. — Та-та, — покачал головой Йоганн, обозревая разложенное на полу великолепие, — я совсем радый, что нас сюда запирали. И еще более радый буду завтра увидеть тот потекс с усами, который наш капитан называет своим лицом. Рихард, ты имеешь открывать это вино, а мы имеем нарезать хлеб, окорок и сыр. — Это не так, — вмешался Норберт, — вино надо открывать после, чтоб не выдохлось. — Только если оно молодое, — заспорил Паоло, — красное вино хорошей выдержки открывают заранее, оно от этого только выигрывает. Надо выждать полчаса, а еще лучше перелить в особый кувшин. Дикон слишком плохо разбирался в вине, чтобы спорить с профессионалами, тем более подростками, но тут ему поступали смешанные сигналы. — Сразу видно кэналлийца, — улыбнулся Арно, — но кувшина у нас нет ни особого, ни простого, да и полчаса мы вряд ли продержимся. Дик, вперед! Вот это была понятная команда. Последовать он ей не успел.

***

Первым, глядя прямо перед собой, шествовал седой чернобровый аббат в просторном сером одеянии и с совой на груди. За настоятелем попарно двигались монахи со свечами, горевшими недобрым зеленоватым светом — будь Дикон чуть менее атеистом, в этот момент уже бы начал креститься, но увы, пока мысли были лишь о том, что они чем-то надышались. Не было ужаса, страх был лишь от непонимания того, что происходит, похожий на опасение, чем на что-то ещё — унары, не сговариваясь, отступили назад, прижавшись к стене. Процессия медленно выплывала из-за каменного выступа. Мрак в галерее сгустился еще больше, и медленно идущие монахи с призрачными свечами казались ожившей фреской — зрелище было красивое, даже если по-своему жуткое, любой художник удавился бы от зависти, надеясь такое запечатлеть. Настоятель с совой давно должен был упереться в конец галереи, но земные преграды для призраков не существуют. Под дребезжащий, несмолкающий звон серая река медленно текла вперед. Из-за угла камина появился очередной монах — худой и пожилой, он почему-то был один. За танкредианцем показались двое юношей с такими же зелеными свечами, но в черно-белых унарских одеждах, неотличимые, как близнецы, и еще двое, и еще, и за ними шли двое — младший, лет шестнадцати, в фабианском облачении, старший — в рыцарских латах, но железные сапоги ступали по каменному полу бесшумно. Двое, их было двое, как будто специально, старые, молодые, младшие в в фабианском платье, старшие одеты по-разному — кто для боя, кто для бала, кто-то казался поднятым с постели, кто-то вышедшим из тюрьмы. Нищенские лохмотья мешались с королевскими одеяниями и сталью доспехов, и только свечи не менялись, обливая идущих ярким мертвенным светом. Мысль пришла в голову, яркая, как фейерверк — мертвец в начале пути и мертвец прямо перед смертью. Дикон истерически засмеялся, увидев Эгмонта на пару с мальчишкой в унаровской форме — а ведь похож! Похож, чёрт его дери, если это Эгмонт, когда был унаром, то Дикон в этой жизни, то Ричард Окделл, земля ему, блять, пухом, похож на него! Какая, право, ужасная мысль! — Ричард, Создатель! Да что с тобой такое?! Паоло тряс его за плечом. Дикон перестал смеяться, перевёл свой взгляд на него — мальчишка выглядел таким обеспокоенным, таким молодым, что хотелось плакать. — Мертвецы, — хихикнул Дикон. — Все унары. Какая… какая ирония. — Так, — заявил Паоло. — Знаешь что? Давай наконец выпьем! Возле камина Норберт уже успел зажечь погасшую свечу. — Зажги ещё, — Арно зябко поёжился. — Дик, открывай своё пойло. — Надо зажигать четыре, — сказал Йоганн, — всегда четыре, чтобы не было зла. — Да, — кивнул Альберто, — четыре, какую бы глупость ни твердили серые и чёрные. И поставь квадратом. Галерея с севера на юг идёт? Так ведь? — Именно, — подтвердил Арно. — Тогда Молния как раз у камина будет. Ричард, ты скоро? — Сейчас, — он поддел ножом пробку, как когда-то учил дед. Без этого трюка открывать такие бутылки у него всегда получалось плохо. — Вот. — Подождать надо, — вмешался Йоганн, — и сначала поливать немного на свечи. Пусть Четыре Волны уносить злые проклятия ото всех нас, сколько б их ни наделали. — Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько бы их ни было, — прошептал Паоло. Ну, его соберано — Повелитель Ветра, пусть он ветра и призывает. — Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько бы их ни было, — добавил Арно. — Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько бы их ни было, — завершил он заклятие. Первый глоток отдавал розами, и Дикон снова чуть не захихикал — у мертвецов на мыслях растут розы, надо же. Как смешно.

***

Отец Герман был хоть и в чёрном, но в полне светском платье, и бледен, как штукатурка. Или смерть. — Что здесь было?! — Глаза священника остановились на Паоло. — Что вы видели? — Ничего, — отважно соврал тот, старательно заслоняя остатки пиршества. В голове Дикона промелькнула строчка про плесень и липовый мёд, и стало легко на душе и немного больно. — Совсем ничего. — Ничего? — На лице клирика недоверие боролось с облегчением. Дикон перевёл на него свой мёртвый взгляд, и в голове крутилось, что он сам себе бы не поверил — как будто глаза спустя пять лет наконец-то снова решили его предать. Только если в прошлой жизни правый глаз ушёл в минус, в этой оба глаза решили увидеть то, чего на самом деле не было. — Нет, здесь есть очень спокойно, — сказал Норберт, — только достаточно холодно. И призраки идут куда-то. В ад, наверное. — В любом случае вам здесь нечего делать. — Отец Герман поднял повыше свечу, но одной свече было рассеять здешний мрак. — Вы сейчас разойдетесь по своим комнатам. Утром я с вами поговорю. Со всеми по отдельности. Идемте. Внезапно по венам проструилась сила, он вышел вперёд, сам от себя не ожидая, встал перед человеком со свечкой — тот замер, и Дикон почувствовал себя кем-то другим. Кем-то, кем он был в прошлой жизни — образ на несколько секунд отразился от чужих глаз, распахнутых в удивлении, и что-то вроде потусторонней хтони проговорила его губами, его голосом, но так, что любой, кто слышал, мог бы сказать, что это не он. — Не возвращайтесь туда, — сказала она, — Не проливайте там крови. Ложитесь спать, и ночь пройдёт, и никто не уйдёт вместе с ней. И вы проснётесь. Священник помолчал, пристально смотря на него, молча кивнул, повернулся и двинулся первым, уводя их из галереи. Паоло исхитрился сунуть изрядно похудевший мешок в пасть камина — отец Герман не заметил. Клирик лично развёл унаров по комнатам и ушёл. В замке повернулся ключ, Дикон разделся, сняв с себя холод и страх последнего часа, завернулся в шерстяное одеяло и очень быстро уснул. Снились ему Маяковский, венские вафли со взбитыми сливками и концерт Короля и Шута зимой в Санкт-Петербурге.

***

Утро, поскольку выбрало быть мерзким, началось с головной боли, и с первых секунд Дикон скучал по сладким образам сна — минимум по вафлям. Слуги принесли завтрак, объявили, что занятий не будет и ушли, заперев дверь. Унаров никто не трогал до обеда — за это время головная боль прошла, хотя вернулась скука. Давняя подруга сопровождала его на протяжении пяти лет, хотя являлась ему в разных его состояниях. Паоло выглядел так, будто вообще не спал — с одной стороны, молодой организм, Дикон в его возрасте в первой жизни вполне мог обходиться без сна день, с другой стороны, со всем этим стрессом подобное было не самой разумной стратегией поведения. Тарелки были пусты, унары ждали. Прошло около часа, прежде чем наконец-то послышались шаги, и в зал ввалился Свин, побледневший и опухший — сразу видно, у кого вечер тоже прошёл в компании вина. Фу, алкоголизм. Партия не одобряет. Последовав на своё место, начальство плюхнулось в кресло и взялось было за салфетку, но передумало и поднялось. — Унары, тихо! — Арамона хрипло откашлялся. Дикон поднял на него глаза. — Общей молитвы сегодня не будет — отец Герман сегодня утром уехал по важным делам. — Дикон кивнул. Он не знал, почему, но знал, что то, что священник не уехал ночью, спасло ему жизнь. Каким-то образом. — Перед трапезой все прочитают молитву про себя, как положено в походе, но прежде я сообщу вам новость. Во-первых, история с так называемым графом из Путеллы благополучно разрешилась, во-вторых, в связи с… рядом обстоятельств отпуска отменяются… Вплоть до выяснения… оных обстоятельств. Сегодня занятий не будет, но завтра всё пойдёт как положено, а теперь молиться и обедать! Джок, подавайте! «Оные обстоятельства», конечно. Общество бутылок, хороши же обстоятельства. Да будет вам известно, товарищ-капитан, что пить надо в Питере — в остальных местах надо культурно отдыхать, и то, в меру. Слуги унесли остатки гороха и, чудо чудное, притащили пирог с изюмом. Пирогу Дикон постарался обрадоваться — изюм он ненавидел страстной ненавистью человека, презиравшего такие кулинарные извращения, но всегда их ел — выбора в этом вопросе было мало. А десерт хотелось. — Господин капитан, — голос Арно прозвучал неожиданно громко, — разрешите спросить. — Разрешаю, — кажется, в голосе капитана была неуверенность. — Господин капитан, когда вернётся отец Герман? — Должен вернуться к вечеру, — буркнул господин капитан, снимая салфетку, — До ужина все свободны. К вечеру отец Герман таки вернулся, и даже в компании — новый монах, пожилой, сутулый и лысый, должен был заменить его в роли духовного наставника унаров. Перед своим вторым отъездом тот даже поговорил с ним более обстоятельно — к счастью, вопросов о том, к чему было предупреждение Дикона, он не задавал, и Дикон был ему за это благодарен. При всём желании он не смог бы ответить, что за хрень тогда произошла — вселился кто-то, наверное. Судя по призракам, тут такое вполне возможно. Ёбаная магия. Суза-Муза признаков жизни не подавал, но и Арамона почти перестал придираться и все чаще радовал своим отсутствием. Судя по помятой физиономии, капитан предпочитал обществу воспитанников общество бутылок, чему сами воспитанники были искренне рады. Со второго отъезда вкус роз его больше не преследовал — он не спрашивал, было ли вино действительно с таким вкусом, поскольку искренне предпочитал не думать о ещё одной тайне, которая свалилась ему на голову. Ему и так было хорошо: он помаленьку фехтовал, учил историю и молитвы (хотя, видит Бог, еретическая физика ему нравилась больше), болтал с ребятами — наслаждался второй юностью, поскольку делать больше было нечего. Отобранные отпуска его не печалили — господин кансилльер его не впечатлил, и продолжать с ним знакомство он не хотел, хотя ожидал, что будет вынужден.