5. вдруг жизнь окажется длиннее, чем все твои «когда-нибудь»

Хотелось сыра. Его абсолютно не волновало, будет ли у Ариго или Килеан-ур-как-его-там достаточно стыда или совести, чтобы его выбрать — в Надор он не собирался возвращаться в любом случае. Куда бы не завела его судьбинушка, он не собирался возвращаться — он не собирался умирать так, по дороге в место, которое стало горьким напоминанием о том, какую жизнь он потерял, и уж тем более он не собирался умирать там — он будет вырываться, как сумасшедший, разобьёт сердце дяде и кузену, сбежит в леса — он туда не вернётся. Господин кансилльер мог говорить загадками, которые включали в себя Талигойю, товарищ-кузен мог желать ему всего самого лучшего, но он не собирался их слушать — или делать так, как они ему сказали. Немного места в сердце имели его младшие сёстры, которые за время знакомства успели ему понравиться, и дядя — кузен, несмотря на его благие намерения, никогда не был ему близок, и Дикон спустя пять лет не собирался это менять. У него был грёбаный план, который не включал в себя смерть в Надоре. Было жарко, и редкий ветер был горячим на коже и липким, как мёд. Генерал махнул платком, горнисты протрубили «Слава королю Талига», раздалась барабанная дробь и звуки флейты. Пришёл писец, готовясь записывать, кто из Лучших Людей изъявит желание взять себе оруженосца и кого именно. Барабанный бой смолк, и герольд начал хорошо поставленным голосом. — Доблестный капитан Арнольд Арамона счастлив сообщить своему государю и всему Талигу, что вверенные его попечению юные дворяне прошли должное обучение и ждут приказаний от короля нашего Фердинанда Второго. Да будет всем ведомо, что означенные дворяне чтят Создателя и наместника Его на земле, владеют шпагой и грамотой и исполнены рвения. Капитан Арамона ручается за верность и доблесть юношей, коих и называет друг за другом, сообразно их воинским успехам и прилежанию… Дикон перестал слушать. Произносились имена, и мальчишки один за другим поднимались по лестнице и приносили присягу — у него в голове пронзительным голосом пелось «жаренное солнце больших городов» и декламировался Реквием Ахматовой, потому что больше делать было нечего, а для «Облака в штанах» требовался особый настрой, в основном без суицидальных мыслей. Ударила полуденная пушка, и он слегка вздрогнул, прежде чем вздохнуть и собраться. На чёрно-белом прямоугольнике осталось четверо, и в каком-то ироническом смысле это даже было поэтично — четвёрка имела сакральное значение для жителей этого мира, из-за чего в глотке формировался непрошенный злодейский хохот. — Ричард, герцог Окделл, — ах ты сука. Ах ты сука. — Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу. Ах ты сука. Чтоб тебе призрак голой толстой извращённой тётки приснился. Стараясь не споткнуться от внезапной вспышки беспричинной ярости, он поднялся по застланной алыми коврами лестнице — свой гнев он не смог бы объяснить даже себе, но чувство того, что кто-то очень грубо разрушил его планы, частично объясняло жар, текущий по венам. В очередной раз поблагодарив мать за театральный кружок и искусство покерфейса, Дикон преклонил колено перед своим будущим эром. Надо было остаться внизу, ёп твою мать, надо было плюнуть на всё это, крикнуть, что он отказывается, развернутся и прямо с площади сбежать в леса — и пусть без него в этом цирке варяться, он не собирается быть ебучей цирковой собачкой для всех этих лизоблюдов, лицемеров и… — Герцог Окделл приносит присягу, — возвестил герольд, прервав его ход мысли. — Я, Ричард из дома Окделлов, — голос не споткнулся. Он надеялся, что маска мертвеца осталась на нём, пока он смотрел куда-то в район горла Алвы. — благодарю Первого маршала за оказанную мне честь. Я клянусь исполнять его волю и служить ему и в его лице служить Талигу. Отныне бой герцога Алва — мой бой, его честь — моя честь, его жизнь — моя жизнь. Да покарает меня Создатель, если я нарушу клятву. Да будет моя шпага сломана, а имя предано позору, если я предам своего господина. Обещаю следовать за ним и служить ему, пока он не отпустит меня... Он уйдёт в леса после всего этого — и пусть ищут его партизаны по болотам. Хватит. Надоели. Почему он в первый год так не сделал? Ах да, Ричарду Окделлу тогда было всего одиннадцать. Блять. Неприятная ситуация. Он с этой площади убежит в лес, плевать. Оруженосец Первого маршала Талига сбегает в леса, вот это история — и пусть ищут его с собаками, насрать. Ему совесть не позволит так подставить этого незнакомого человека. Блять. — Первый маршал Талига слышал твою клятву и принимает её, — провозгласил герольд. Ещё бы не слышал — так до последнего ждать уметь надо. — Да-да, я слышал. — Алва окинул свежеиспечённого оруженосца скучающим взглядом и протянул унизанную перстнями руку. Дикон прикоснулся губами к гладкой коже, ощутив едва уловимый аромат благовоний. Дикон надеялся, что Алва хоть немного испугался его мёртвого взгляда и седых волос, почувствовал себя хоть немного некомфортно от того, как Дикон изображал ходячего мертвеца — Дикон не желал этому человеку зла, но его вмешательство в его злую судьбу и нелепый план был, как пирог из вишни среди салатов с луком и яйцами, и Дикон жгуче ненавидел, что вишню он любил больше. — Оставайтесь здесь, — бросил Алва и тут же повернулся к королю. Дикон послушно скользнул за кресло своего эра. Как будто специально, этот засранец был ещё и красив, как эльф, мужественен, как воин, и порядочен, как мерзавец. Мечта про лес помахала ему ручкой на прощание, и Дикон невольно подумал, что в любом случае умудрился разбить сердце дяде.

***

Держать обиду дольше одного дня он никогда не умел, так что к утру все мрачные мысли разложились на плесень и липовый мёд, и жизнь казалась настолько прекрасной, насколько возможно пораньше с утра — Хуан, кажется, не слишком был рад целой череде простых вопросов, но дом показал, и Дикон даже никого не напугал своим мёртвым взглядом — было не до того. В Лаик ему очень не хватало этого простого побродить по новому месту жительства, чтобы хотя бы иметь базовое представление, где что находится, так что экскурсия пришлась очень кстати, тем более пораньше с утра, когда мозг ещё недостаточно проснулся, чтобы думать о смерти. С удовольствием схомячив предложенную на кухне горбушку, Дикон прогулялся до конюшни, желая проведать своего конягю, где и столкнулся с Алвой. — Гуляете с утра пораньше? Хорошее дело, — Алва устремился в особняк, бросив шляпу подбежавшему слуге. — Идите за мной, нам надо поговорить. Дикон последний раз погладил Баловника по морде, засунул поглубже мысли о неповиновении — всё-таки простая просьба, а построптивиться он всегда успеет — и последовал за Алвой. — Садитесь, юноша, — разрешил Рокэ, садясь в накрытое блестящей чёрной шкурой кресло. Хорошая шкура, интересно, чья? — Итак, начнём с ваших обязанностей. Их у вас нет и не будет. — Дикон кивнул. Что ж, найти себе занятие он сумеет, хотя было немного не по себе от количества внезапных бесплатных благ. — Меньше, чем оруженосец, мне нужен лишь духовник, какового у меня, к счастью, не имеется. Впрочем, что сделано, то сделано, и вами — больше, чем мной. Грёбаные монархисты совсем зажрались в своей столице, конечно. Дикон попытался убедить себя, что всё же немного злится из-за разрушенных планов с лесом — пока выходило плохо. — Теперь три года вам придется жить под моей крышей. Ну и живите на здоровье. — Сложно жить не «на здоровье», герцог. — Вы вольны распоряжаться своей персоной, как вам угодно, но, поскольку вы мой оруженосец, — Алва пододвинул к себе кувшин и плеснул в высокий узкий бокал красного вина, — вам придется соответственно одеваться. О вашей одежде позаботятся слуги. Глаза у вас серые, волосы с ними сочетаются, так что черное и синее вас не погубит, хотя не сказал бы, что это ваши цвета, — Алва посмотрел вино на свет. — Деньги у вас есть? Насколько мне известно, дела у Окделлов идут не лучшим образом… Дела в Надоре идут как никогда хорошо, герцог, моль с крысами не заводятся, поскольку есть нечего — зато санитарные условия хорошие. — Пока имеются, сударь, — навряд ли Дикон, конечно, будет их тратить со своей жадностью, но что есть. — Когда они кончатся, а деньги в Олларии имеют обыкновение кончаться очень быстро, — скажите. Раз уж вы при мне, я не желаю слышать от других, что мой оруженосец считает суаны. Это, пожалуй, всё, что я имел вам сообщить. Советовать не делать глупостей не буду — вы все равно их наделаете. С вашей лошадью — к Пако, со всем остальным — к Хуану. — Да, это я уже выяснил, — откликнулся Дикон. — Вот как? Хорошо, — Алва сделал глоток и поставил бокал на стол. — И вот ещё что, юноша. О ваших чувствах к моей персоне и моей фамилии я осведомлён… Дикон поджал губы. Осведомлён он, поглядите-ка на него — что, как Иисус? Иисус тоже был осведомлён. Впрочем, Дикон такое слышал об Алве, что сомневался, что люди поверят, что он умер за их грехи добровольно, если такая оказия случится. — Я слишком мало проживу, чтобы беспокоиться о ненависти, монсеньор, — честно ответил он. Вернее, настолько честно, насколько мог. «Матушке» предрекали, что он не доживёт до двадцати, и он знал, что она уже успела смириться с его возможной смертью — Дикон знал, что его волосы поседели не из-за какой-то болезни, проклятия или происков Леворукого, но делится своим знанием он точно не собирался. Но, судя по всему, столица знала лишь, что он седой, как старик, и не знала, что все думали, что он смертельно болен. — Объяснитесь, юноша, — потребовал Алва после короткой паузы. Дикон пожал плечами. — Что ж, когда ребёнок одиннадцати лет внезапно седеет, у него проблемы со сном, едой, чувством холода, аппетитом, — Стресс, стресс, всё стресс проклятый, Дикон был уверен, что сейчас он в порядке. Или настолько в порядке, насколько это возможно. Всё-таки даже стресс в итоге приедается. — Узнаванием родных, — чисто технические причины, простите, что ему не достались знания этого ребёнка. — и речью, — как он должен был их понимать, он, чёрт возьми, не знал языка. — Это значит, что ребёнок не доживёт до двадцати. Можете не волноваться, это произошло ещё до отъезда отца, так что его отъезд в этом не виноват. Если всё сложится не слишком удачно для меня, я, может быть, не переживу свою службу у вас, монсеньор. Алва помолчал, и Дикону вообще не было стыдно за свою не совсем ложь. Во-первых, ему надо было подложить подушку безопасности в своё взаимодействие со своим эром — заблуждение про его болезнь, в которую верили все, от дяди до редких слуг в Надоре, означало, что это всего лишь была ложь, которую могли бы подтвердить другие люди. Во-вторых, если Алве действительно не нужен оруженосец — в чём Дикон не сомневался — тот также мог смириться с «умирающим» оруженосцем. Ну, и. Надо было как-то объяснить своё абсолютное безразличие ко всему — оно, в конце концов, было причиной, почему люди верили в его болезнь. И немного объясняло его борьбу с суицидальными мыслями, свидетелями которой иногда становились окружающие, — Дикон был уверен, что не сможет провести три года под крышей Алвы без единого срыва. Так что. Подушка безопасности. — Будем надеяться, что обстоятельства не сложатся настолько плохо, юноша. — немного мрачно ответил Алва. Ну, подумал он, крайней мере этот человек действительно переживает о возможной смерти подростка на своём попечении, так что слухи об отсутствии сердца и эмпатии можно исключить. — Теперь об остальном, которое всё же надо обсудить. К несчастью, в этом королевстве навалом церемоний, на которых оруженосец должен сопровождать своего господина. Эта беда, надеюсь, вас не подкосит. — Ха-ха, монсеньор. — В ваши отношения с моими врагами я влезать не намерен, хотите иметь с ними дело — имейте. Меня это никоим образом не заденет, а заденет ли их то, что вы мне присягнули, — не знаю. Думаю, они вас по доброте душевной простят… — Алва прикрыл глаза руками и провёл ими от переносицы к вискам. Ну конечно голова болит пить с самого утра, алкоголик несчастный. — Если есть вопросы или просьбы — задавайте. Если нет — можете идти, юноша. Если мне что-то из того, что вы делаете, не понравится, я вам скажу. Если вы мне, паче чаяния, понадобитесь, я вам тоже скажу. — Тогда до свидания, сударь, и хорошего дня. Дверь кабинета за ним закрылась, практически не издав шума. Дикон кивнул слуге, который ждал снаружи, стряхнул с себя противное мерзкое чувство того, что он соврал непричастному к его бедам человеку, и отправился гулять по столице. Четыре дня прошли в сладостном тумане благоговения перед новым городом. Этого чувства ему очень не хватало, как оказалось — чувство изучения нового места. Дикон, конечно, в прошлой жизни на постоянной основе жил в одном городе, но чувство приключений всегда манили его исследовать — незнакомые места собственного города, соседние деревни и города, соседние страны. Если его и искали, за все те четыре дня никто его не нашёл — впрочем, неудивительно, с тем, как непредсказуемо Дикон вилял по городу, каждую прогулку стараясь потеряться. К концу первого дня он чувствовал приятное гудение в ногах и абсолютную целомудренную влюблённость в Олларию — и даже если чувство пройдёт спустя месяц, и он исходит по всем узким улочкам и самым тёмным закуткам, сейчас он мог этим наслаждаться, чувствуя себя молодым, свободным от забот и на своём месте. Последние пять лет заставляли его чувствовать себя старым, будто он умер в 105 лет, а не…

***

Как бы то ни было, спустя четыре дня яростных исследований улиц, он решил немного сбавить темп — можно, конечно, было оббегать всю столицу за три дня, но тогда прогулка могла потерять своё очарование, что Дикон не мог себе позволить. Было много вещей, которые приносили ему удовольствие, он вообще был неприхотливым человеком, но были вещи, которыми надо было наслаждаться — а не торопливо заглатывать, как голодный еду. Так что, с удовольствием расположившись на подоконнике с томом по истории, Дикон не сразу заметил, как пролетело время — его прервал паж. — Господин Окделл, — смуглый мальчишка лет тринадцати склонился в почтительном поклоне. — Монсеньор велит вам одеваться и спуститься в вестибюль. Придворное платье подано, вам помочь? Дикон отложил книгу и с лёгким интересом оглядел огромное количество застёжек, петель и пуговиц. Облачиться в это самостоятельно он даже не стал бы пытаться — он не собирался портить своё приподнятое настроение вознёй с одеждой, спасибо большое. — Да, пожалуйста. Непропорционально количеству всего, что надо было застегнуть, управились с платьем быстро — ну и слава Богу. Понятно, что Алва пьёт, если каждое его выходное платье такое — тут во всём этом без водки не разобраться. Баловник чёрного коня дичился, и Дикон его прекрасно понимал — с лошадьми он дел иметь так и не научился, так что собственный коняга обходился любовью неумелого хозяина, а страх перед конём монсеньора он прекрасно понимал — сам чёрную бестию немного опасался. Дик погладил коня по шее, чтобы тот успокоился, Алва же молча направил своего мориска к воротам. Тому явно хотелось порезвиться, но он смирился и пошёл шагом, высоко поднимая точёные ноги. Дикон попытался пристроиться полкорпуса позади и слева, где было место оруженосца, однако герцог придержал коня. — Сегодня — день рождения королевы. По этикету Лучшие Люди являются во дворец в сопровождении семейства и оруженосцев с пажами. От первого Леворукий меня уберег, а вам придется потерпеть. После церемонии можете отправляться куда глаза глядят, вы, я знаю, это дело любите. — Слушаюсь, монсеньор, — откликнулся он. Баловник никак не желал идти рядом с чёрным мориском, так что Дикон смирился и позволил коню идти позади. Какая жизнь: обязанностей у него не было, в его несуществующие дела Алва вмешиваться не собирался, можно было делать что хочется — лучшего Бог и придумать не мог. Осталось только никого смертельно не оскорбить на королевском приёме, и жизнь удалась.

***

К сожалению, Дикон никогда не был тем человеком, который хоть сколько-нибудь понимал в архитектуре или внутреннем убранстве — он мог сказать, что королевский дворец был красив, но и это всё. Он был поэтом глубоко в душе, но не тем, кто описывает здания — таких слов в его словаре по-просту не было. Он не слишком огорчался их отсутствием, хотя иногда хотелось иметь возможность сказать больше, чем «красиво», «богато» и «круто». Алва шёл быстро, не замечая ни окружавшей его красоты, ни заговаривавших с ним людей, односложно отвечая на многочисленные приветствия. От наряда придворных рябило в глазах. — Добрый день, Рокэ. — Кто-то пожилой и грузный заступил им дорогу. Настала небольшая передышка в этом забеге по дворцу. — Мы надеялись, вы хотя бы сегодня измените чёрному. — Приветствую вас, маркиз, — Алва слегка наклонил голову. — Уверяю, я могу выразить любовь к её величеству иным способом. В глазах названного маркиза что-то блеснуло, и Дикон, как мог, порадовался, что снова надел свою привычную маску мертвеца — окружающие вызывали вопросы, на которых он не хотел знать ответ. — Побойтесь Создателя, сударь. Никто в этом и не сомневается. — Радует, что в этом государстве есть хоть что-то, в чём никто не сомневается, — задумчиво произнёс герцог. — Моё почтение, маркиз. Идёмте, Ричард. — Ах да, — не унимался маркиз, — Вы наконец обзавелись оруженосцем. Все были просто поражены. Дикон в том числе. — Я тоже был поражён, — заверил Алва. — Единодушием Лучших Людей и уважением, кое оные испытывают к его высокопреосвященству. — И всё же… — Человек изнывал от любопытства. — Зачем вам понадобился оруженосец? Или всё дело в его фамилии? Фамилия как фамилия, господин маркиз. Или вы такую хотите? Учтите, в комплекте с титулом герцога идёт очень напряжённая политическая ситуация и нищая окраина. — Хотите упасть с лестницы? — любезно осведомился маршал. — Создатель! Разумеется, нет! Но, Рокэ, мне казалось, вы не считаете меня своим врагом. — Не считаю, — согласился Алва, — потому и спросил. В противном случае вы бы уже летели. Идёмте, Ричард. Дикон кивнул человеку, который явно не желал нарываться на скандал с Алвой, но всё же мечтал о грязных подробностях скандала Алвы, и пошёл за своим эром — не сильно хотелось оставаться и смотреть, что из этого выйдет. Тем более, когда Алва так целеустремлённо куда-то шёл — зачем ломать человеку планы, как говорится.

***

К концу вечера Дикону удалось не попасть в будуар к королеве — что было бы неловко, монсеньор, куда вы так несётесь? Помедленнее! — напугать несколько придворных дам своим лицом, перетерпеть речь короля, поднять бокал за королеву, за короля и за Талиг и по-тихому убраться ко всем чертям, едва избежав встречи с каким-то посыльным. Ночная столица наводила опасения, как и любой город без фонарей, но Дикон предпочёл бы её общество любому визиту к господину кансилльеру — он ещё от прошлого не отправился и сомневался, что сможет держать лицо мертвеца, когда на него льют очередной ушат помоев, называемыми слухами, и поют сказочки о Талигойе. Понятно, что избегать Штанцлера вечно не получится — хотя хотелось — однако этот визит было возможно отложить, пусть и не навсегда. К сожалению, политически, он всё ещё больше был с этими, чем с теми, так что пока необходимо с этими взаимодействовать — Дикон понятия не имел, как много Штанцлер может сделать с его сёстрами, не слишком переживая за дядю, который впутался в эту сеть сердцем и душой — всё-таки тот был взрослым мужчиной, и, несмотря на всю его симпатию к графу Лараку, Дикону было не по пути с оппозицией к действующей власти — сейчас у него был эпизод, когда жить хотелось больше, чем строить коммунизм в средневековье.