6. океан, который ты описал в трёх строчках

Он выбрался из кустов, чувствуя себя удовлетворённым — котика погладить это святое, ничего местные не понимают в нечестивых зверях — и стряхнул с волос листики и с плеч странное ощущение нереальности последних дней. К сожалению, жизнь оказалась длиннее, чем все «когда-нибудь не сегодня», и с господином кансилльером всё же пришлось встретиться. Как он и ожидал, разговор со Штанцлером оставил после себя липкое мерзкое чувство на душе, которое пришлось снимать долгой прогулкой от одного конца города до другого по самым злачным местам — вернулась домой он уже в темноте, искренне надеясь, что все шпионы, которых ему навесили, сейчас проклинают его, его «мать» и его любовь к прогулкам — иначе импровизированный бунт был бы менее полезным, хотя не менее приятным. То, что шпионы были, он не сомневался — другое дело, что он даже не пытался их искать, справедливо полагая, что, во-первых, не найдёт, а во-вторых, не надо мешать господам делать их работу. Один из таких — Дикон подозревал, что служащий, собственно, монсеньору — даже спас его во время его ночного возвращения домой со встречи с кузеном. Петушиные бои, как обычно, были странным и жестоким зрелищем — он радовался, что дрались не собаки, поскольку собак ему была жальче птиц — и он достаточно быстро ушёл, отговорившись усталостью, делами и общим существованием под крылом Алвы, на прощание коротко обняв кузена. Разумеется, всё пошло не так. Кто на него напал, он не знал, но это был день, когда ему пришлось смириться с убийством человека — принцип «убей или будь убит» работал на адреналине, что означало, что после Дикон чувствовал себя маленьким, слабым и больным. Его тошнило и болела голова, и, словно жизнь его ничему не научила, он отправился в особняк более длинной дорогой, словно напрашиваясь, чтобы кто-то ещё на него напал. Однако прогулка немного успокоила его — к Алве он уже добрался без активного желания плакать на чьём-то плече и даже смог поспать, пусть снились ему странные и тревожные вещи, о которых он ничего не помнил к утру. В тот день он остался в особняке в обществе книг, не желая поддаваться искушению забрести в какое-нибудь опасное место — желание умереть прямо сегодня и сейчас снова подняло свою противную голову, поэтому весь день он был вялым и дезориентированным, едва притронувшись к еде — кажется, этим он нечаянно подтвердил свою «болезнь». Было бы глупо ожидать, что Алва не расскажет слугам, что оруженосец немного умирает — по ощущениям, те и без этого могли бы прийти к подобным выводам. По крайней мере, славная Кончита настаивала на каком-то отваре — Дикон выпил без жалоб, почему бы и нет, травы это полезно, укрепляет иммунитет — и, кажется, многие полагали, что длинные прогулки пойдут ему на пользу. У Алвы служили славные люди. Славные люди, к которым Дикон начал испытывать симпатию, и он надеялся, что тоже начал им немного нравиться в ответ — их взаимодействие было без лишнего равнодушие и лица мертвеца с его стороны (всё-таки эти люди подобного не заслужили) и со слабым интересам к нему с их стороны, и Дикон полагал это успехом. Другое дело было взаимодействие с монсеньором. Может быть, он был не прав, рассказав Алве про «болезнь», но Дикон был уверен, что у того были вопросы, на которые он не желал отвечать — и, несмотря на все свои навыки, Дикон не был таким уж хорошим лжецом. Ложь — или, скорее, предположение людей в Надоре — прекрасно справилась с объяснением, пусть Дикон продолжал чувствовать некоторую неуверенность, будто бы соврал неспециально, поддавшись порыву. Это не было так. Это было не совсем так. Дикон многое делал, не подумав, отец постоянно говорил ему, что в какой-то момент он скажет что-то, что не хотел и о чём будет сожалеть всю жизнь, но эта ложь не была этим. Он не жалел, что сказал Алве, что болен. Может быть, он жалел, что сам не знал, правда ли это. Лекарь и священник были так уверены, что он не доживёт до двадцати, что Дикон, оказавшись в теле одиннадцатилетнего мальчишки, почти поверил им, как только понял, о чём они — в конце концов, в тот момент он не думал, что проживёт даже год со всем тем, что на него свалилось. Он не был уверен, что хотел бы прожить дольше того страшного года — но вот он. Вот он, и прошло уже пять лет. Прошло уже пять лет, Дикону шестнадцать, и он пока справляется со своими суицидальными порывами. Мама бы им гордилась.

***

Когда Баловник сорвался с места, он понял две вещи: если конь сейчас встанет на дыба, ему не удержаться в седле, и… Вторая мысль про то, что он никогда не был хорошим наездником, перестала быть актуальной, поскольку Баловник сделал именно то, что он боялся — в поле зрения появился лес, потом небо, а потом его спина встретилась с землёй. Удар выбил весь воздух из лёгких, и он на несколько секунд замер на земле с открытым ртом, пытаясь вдохнуть. Затем его грудь судорожно двинулась, он невольно закашлялся, повернулся на бок и лишь тогда услышал Алву. — Вы там живы, юноша? — герцог отпустил узцы Баловника, который дрожал всем телом и ронял хлопья пены, и спешился. — Если дышите — значит ещё на грешной земле. Встать сможете? — Постараюсь, — прохрипел он. Впрочем, выяснять это не пришлось — Алва протянул ему руку, за которую он благодарно ухватился, и герцог одним лёгким движением поднял его на ноги. Силён, чертяка, подумал Дикон. Воздух наконец полностью вернулся в лёгкие, и Дикон был ему рад — не то, что ушибу на спине, ну да чёрт с ним. Жив, и то хлеб. — Понравилась поездочка? — поинтересовался Алва. — Впрочем, не важно. Эта лошадь слишком молода и дурно выезжена, вам нужна другая. Если, конечно, вы не хотите свернуть себе шею раньше, чем Создатель потребует встречи с вами. — Как скажете, монсеньор, — он наконец выпрямился, перестав потирать ушиб. — Спасибо. — Пожалуйста, юноша.

***

На карточный вечер в доме «красотки Марианны» Дикон попал практически случайно — если бы внезапные идеи Алвы можно было назвать удачным случаем. Вернувшись с очередной длительной прогулки — весьма увисилительное было мероприятие, поскольку уворачиваться от Колиньяра, внезапно возжелавшего встречи, по самым узким и злачным закоулкам являлось прекрасным развлечением — дома Дикон застал своего эра в странном настроении. Тот приказал седлать лошадей, и Дикон обнаружил себя уже верхом на Соро по пути к барону, в доме которого играли по-крупному и в кости, и в карты. Что он забыл среди зависимых от азартных игр, он в душе не знал, и Алва не спешил объяснять — только небрежно что-то бросил, что этот вечер будет намного интереснее, особенно если удастся понаблюдать за крахом благородных мужей, не умеющих проигрывать достойно. — Как будто хоть кто-то среди благородных мужей умеет проигрывать достойно, — саркастично откликнулся Дикон, на что Алва фыркнул. Вопрос о том, умеет ли сам Алва проигрывать достойно, повис в воздухе, поскольку Дикон точно не имел желания его задавать. Слуги увели лошадей, и Дикон с тоской подумал, что предпочёл бы конную прогулку всему этому фарсу. Моро не преминул высказать свой нрав, но Алва и не подумал оглянуться на злое ржание и растерянные голоса. Небрежно раскланиваясь и словно не замечая удивлённых и раздражённых взглядов, герцог вступил в ярко освещённый дом. Дикон пошёл следом, поскольку делать всё равно было больше нечего. — Маршал, вас ли я вижу? — Тщедушный господин в розовом атласе спешил к ним, медово улыбаясь. Хороший цвет, розовый, сам бы носил, жаль, у Алвы родовые цвета другие. — Разумеется, сударь, — небрежно ответил герцог. — Как вы узнали? — Что именно? — Алва щелчком поправил кружево манжет. — Оллария велика, а мир ещё больше, в нём много чего происходит. — Что прелестная Марианна вот-вот сменит покровителя. — Но, — глубокомысленно протянул Алва, обводя глазами обтянутую золотистым шёлком комнату, — покровитель у прелестной Марианны, без сомнения, весьма щедр. Чем же он провинился? Действительно, чем? — О, ничем… — Господин в розовом атласе прищурил глаза, продолжая улыбаться. — Но Валме бывает слишком азартен. В три часа он сел играть с Килеаном. — Тонто? — Разумеется. Наш виконт спустил всё, что имел на руках, и… — И решил сыграть на любовницу и свои подарки? — поднял бровь Алва. — Не сказал бы, что это элегантно. Дикон был с ним солидарен. От ситуации хотелось материться и, может быть, дать этому виконту пощёчину — почему сама Марианна это ещё не сделала, для него оставалось загадкой. — Вы угадали. Килеан давно точит зубы на этот персик, а Валме никогда не умел вовремя остановиться. Дикон мысленно вздохнул. Какие дела творятся в Датском Королевстве — один алкоголик, у второго зависимость от азартных игр, у третьего мания величия. Тьфу. — В таком случае играют по-крупному. Идемте, Ричард, это, по меньшей мере, забавно. Да охуеть забавы. Тамада весёлый и конкурсы интересные, Господи, образумь этих грешников. — Рокэ, — небрежно одетый человек со слипшимися длинными волосами от души тряхнул руку Алвы. Что такое гигиена, этот человек явно не слышал. — я думал, вы… гм, у её величества. Её величество, ха. Точно, Алва же вроде её любовник. И почему тогда об этом все знают? — Обстоятельства переменились, — улыбнулся герцог. — Салиган, тут, говорят, идёт форменное сражение? — Скорее форменный разгром. Кампания безнадежно проиграна. И вместе с ней, вестимо, репутация Валме среди любовниц — Дикон на их месте не хотел бы, чтобы его проигрывали в карты. — Нет безнадежных кампаний, есть безнадежные дураки, — Ну, тут не поспоришь. Как говорится, нет предела человеческой глупости. — Насчёт войны спорить не стану, — хмыкнул Салиган, — вам виднее. Но здесь мы имеем именно разгром. Желаете взглянуть? — Именно. Я намерен показать этому юноше, как проигрывают состояние. — Салиган покосился на него, и Дикон встретился с ним своими мёртвыми глазами. Тот не вздрогнул, впрочем, даже того, как он быстро отвёл взгляд, было достаточно для удовлетворения. — Это весьма поучительно. В толпе мелькнул Придд, тот кивнул вместо приветствия. Колиньяра не было видно. То ли не пожелал идти играть в картишки вместе со своим господином, то ли сам комендант почитал за нужное не взять своего оруженосца. А может, просто набегался за день — Дикон не знал. — Всеблагий и Всемилостивый! — Фигуристая брюнетка с бархатистой кожей и огромными глазами всплеснула унизанными браслетами ручками, одну из которых Алва не замедлил поцеловать. — Счастлив засвидетельствовать свое почтение Звезде Олларии. Что ж, Дикон теперь понимал всех поклонников этой женщины — и совсем не понимал свинства её пока ещё нынешнего любовника. — …Килеан-ур-Ломбах и впрямь выигрывает? — О да, — Марианна засмеялась с каким-то надрывом, и Дикону стало до слёз её жаль. — Сейчас у него тысяч тридцать… — Прискорбно. Вы не будете возражать, если мы с моим оруженосцем присядем у камина? — Я прикажу подать вина, — баронесса кивнула. — Вы ведь пьёте только «Чёрную кровь»? — Слухи, как всегда, преувеличены. — С ними, со слухами, такое бывает, монсеньор. — Я и впрямь предпочитаю это вино, но если его нет… — Есть. — Губы женщины дрогнули. — И будет, пока я хозяйка в этом доме. — В таком случае я стану здесь частым гостем. Ваш покорный слуга. — Герцог ещё раз поцеловал руку баронессе, и та отошла. — Если бы на меня так играли, я бы уже кого-нибудь оскорбил до смертельной дуэли, — пробормотал Дикон себе под нос. — Что ж, тогда порадуемся, что у прекрасной баронессы больше стойкости, чем у вас, Ричард. — Больше стойкости и меньше шансов кого-нибудь убить. Шпаги или пистолета при ней, к сожалению, нет. — К сожалению, — Алва хмыкнул. — Но пока обойдёмся без бесчестного убийства игроков на месте. А теперь садитесь и пейте, юноша. Дикон последовал приказу, в основном пригубив. Пить не хотелось, и, с учётом присутствия Алвы в доме барона и его непредсказуемости, вполне могло быть так, что игроки в этом доме задержутся до утра — прийти в казино и не сыграть герцог, скорее всего, назовёт дурным тоном, хотя на приличия ему было плевать больше всех остальных. И тогда быть пьяным было бы недостатком. Валме проигрывал, Килеан-ур-Ломбах набирал очки, Алва пил вино. Называемые цифры повергали в тихий шок, поскольку так проиграться не казалось возможным в принципе — удача графа в этот вечер пополам с умением уверенно вела его к победе, в этом сомнений не было. Внезапно гул затих. Кто-то в последний раз ахнул, кто-то ругнулся, и настала полная тишина. — Сорок две тысячи, господа, — произнёс породистый низкий голос. — Как мы и договаривались. Валме, вам есть чем ответить, или вы отступаетесь? — Увы, — второй голос был выше первого. В нём чувствовалась горечь, но виконта Дикону не было жалко совсем — играть на человека он считал скотством. — если вы не соблаговолите… — Мы играем в тонто, сударь, — возразил первый. — Карты не любят, когда отступают от правил. Итак, вы сдаётесь? — Да, — откликнулся проигравший; виконт оказался плотным и очень кудрявым. — Марианна, мне, право, жаль… — Думаю, — распорядился первый, — Пора подавать обед. Мы и так задержались… — Постойте, — хрипловатый голос принадлежал баронессе. Дикон на её месте уже бы плакал от того, что никого из двух игроков нельзя было убить. — карты и впрямь требуют полного соблюдения ритуала. Людвиг, вам следует спросить, не желает ли кто-нибудь принять на себя проигрыш Валме? Дикон перевёл взгляд на Алву — пока он показал себя достаточно порядочным, пусть и своенравным человеком, и он не сомневался, что играть Алва умеет. Умеет и собирался — так почему бы не совместить приятное с полезным? — Что ж, я всегда играю по правилам. Итак, господа, сорок две тысячи. — В голосе графа звучало торжество. — Никто не хочет повесить сей маленький камешек на свою шею? Господа дворяне не желали. — Генерал, — откликнулся некто в тёмно-зелёном, — вряд ли кого-то из нас ненавидят столь сильно, что это переломит вашу удачу. — И душу Леворукому мы тоже пока не продавали, — добавил подпиравший стену тощий товарищ. Партия не одобряет, ребята. Совести у вас нет — и порядочности, смотреть, как играют на человека и радоваться шоу. — Признайтесь лучше, — заметил победитель, — что вы боитесь за своё золото. А вот я почитаю деньги далеко не главным. Угу, конечно, дело было в деньгах. Дикон даже на секунду пожалел, что сам совсем не умеет играть — и был слишком гуманистом, чтобы убивать вот так, когда господин комендант от неожиданности даже не будет сопротивляться. — Золотые слова, граф. — Алва передал недопитый бокал Дикону и лениво поднялся. Дикон сунул бокал какому-то слуге. — Золото же — славный слуга, но мерзейший господин. Не сыграть ли нам? Полагаю, меня достаточно ненавидят, чтобы умаслить самую капризную из дев Удачи. — Вы и впрямь решили сыграть? — В голосе Килеана промелькнуло неподдельное изумление. — Я ни разу не видел вас с картами. — Ну, — заметил Алва извиняющимся тоном, — с обнажённой шпагой вы меня тоже пока не видели… — Что граф, скорее всего, почитал благом. — Итак, какой камешек валится на мои хрупкие плечи? «Хрупкие»? — Сорок две тысячи, — услужливо подсказали со стороны. — Да, моя репутация всеобщего нелюбимца подвергается серьёзному испытанию. Что ж, принято! В мёртвой тишине раздался звон: хозяйка выронила бокал. Дикон внутренне перевёл дыхание — что ж, Алва не зверь какой. Лучше он, да и возможность отыграть эти сорок две тысячи у него есть. — Ваши условия? — Я не имею обыкновения снижать ставки, — бросил граф. — Но, — холодно уточнил Алва, — может, вам угодно их повысить? Нифига себе. А вы хотите понизить свои шансы на победу, монсеньор? — Он сошёл с ума… — выдохнул кто-то. — Он положительно сошёл с ума, и ему некуда девать деньги. И дело ведь только в деньгах, конечно. Разумеется. — Ворон всегда может навязать Килеану ссору, — шёпотом откликнулся тёмно-зелёный. Дикон мрачно подумал, а чё только Ворон навязывает ссору графу, где муж баронессы? Или хотя бы Валме? — Проще сразу сказать «кошелёк или жизнь», — засмеялся кто-то ещё. — Драться с Вороном? Упаси Создатель! Разве что Алве завяжут глаза. — И отрубят правую руку, — поддакнул первый. Очень честные условия дуэли, господа. — Тогда я убью вас левой, — бросил герцог, не оглядываясь. — Не бойтесь, Людвиг, я не намерен обвинять вас в мошенничестве, но свечей и впрямь лучше побольше. Не нужно давать повод сплетникам. Какой дополнительный ещё повод им нужен, когда вы и так сегодня присутствуете, монсеньор? Слуги поспешно притащили два новых канделябра и подали поднос с нераспечатанными колодами. — Ричард, — Алва небрежно махнул рукой, — идите сюда и выберите колоду. Дикон подошёл к карточному столику, посмотрел на одинаковые бруски, завёрнутые в запечатанную сургучом кожу, пожал плечами и выбрал третий — Бог, всё-таки, любит троицу. — Благодарю. Итак, сколько у нас за очко? Полталла или целый? Целый? Талл за очко с признанием за графом форы в сорок две тысячи? Монсеньор, видимо, играл очень-очень по-крупному — окружающие тоже своим ушам не сильно верили. — Вы раньше не казались мне сумасшедшим, Алва. — Вы, Людвиг, — приятное исключение. Так талл или половина? — Мы играли по четверти. — Фи, — покачал головой Алва. Действительно, а чё так мало? — Переведём ваши очки в деньги? — Как вам будет угодно. — Граф поддался вперёд. — Значит, переведём. Это… — Десять с половиной тысяч таллов. — Ну, люди уже шептали про проигранные состояния. Уж Ворон-то может себе позволить такой эксцентризм — а Алва может позволить себе повеселиться. От названной суммы Дикон аж перестал злится на Валме. На мгновение. — Для ровного счёта возьмём одиннадцать. — Позвольте полюбопытствовать, неужели вы принесли с собой такую сумму? — Старый Йордан оценил «Звёзды Кэналлоа» в тридцать шесть. У меня есть, что проигрывать, сударь. — Герцог ухмыльнулся. — Мы с вами, к счастью, не нищие. Предлагаю с сего момента повысить ставки. Талл за очко? Или половина? Ничего не понятно, очень интересно, партия не одобряет, кстати, азартные игры развращают умы и вредят обществу. — Вы заставляете меня выбирать между жадностью и великодушием. — Граф откинулся в кресле назад. — Уступаю выбор вам. — Великодушие не по мне, — блеснул зубами Алва. Ну, как иначе-то. — Талл. Разыграем сдачу. Ваш оруженосец нам поможет? — Я не беру его в подобные места. — Вот как? Значит, бедному мальчику приходится развлекаться самостоятельно. — Например, погоней по городу за другим оруженосцем. Хорошие у мальчика развлечения, ничего не скажешь. — Господа, кто-нибудь поможет нам разыграть сдачу? Может быть, вы, виконт? Решка или дракон? — Решка, — Дикон выбрал бы дракона, зверь всё-таки благородный и величественный. — А мне, стало быть, дракон, — засмеялся Алва, — вернее, то, что от него оставил Победитель. Бросайте. Золотой кружок мелькнул в воздухе и упал. — Решка, Рокэ, — извиняющимся тоном сказал Валме, — видимо, вас не только ненавидят, но и любят. — Как некстати, — пожал плечами Ворон, — но я надеюсь на чувства истинных талигойцев. — Ха, герцог. Три раза. — Сдавайте же…

***

Возвращаясь в особняк рано утром, Дикон в очередной раз поздравил себя с тем, что мама была права — азартным людям нельзя играть в азартные игры. — Монсеньор, у вас в столице всегда такая драма? Или только когда вы рядом, чтобы поджечь хворост? — А вы как думаете, юноша? — Думаю, что баронесса всё же должна была дать викониту минимум одну пощёчину. А так хорошая была игра, уверен, к вашим ненавистникам добавился ещё один. — Любезный граф в моих ненавистниках ходит уже давно, в этом не сомневайтесь. — Что ж, сомневаться не буду. — И куда вы направляетесь так рано с утра, Ричард? — Как куда? Гулять. — И после такой ночи? — Ну, гулять с утра дурным тоном не является, к счастью. Можете не переживать, монсеньор, просто спать не сильно хочется. — Ваш молодой организм, я смотрю, имеет привычку вас обманывать. Вы так уверены в себе? — Думаю, на небольшую прогулку вокруг вашего особняка меня всё же хватит.