7. мне становится грустно, когда ты гладишь чужих котов

Последние визиты к людям, визиты к которым невозможно было избежать, вышли как-то сумбурно и в торопях, будто бы сама Вселенная его куда-то подгоняла. Визит к господину кансилльеру, как всегда, оставил после себя неприятный привкус чего-то мерзкого — Штанцлер своими «обеспокоенными» речами умудрился обвинить Дикона в том, что он даёт собой пользоваться, а Алву — в педофилии. И, видимо, в принуждении, но в таких тонких контекстах он уверен не был. И ладно, он мог смириться с тем, что с неблагонадёжным товарищем необходимо было общаться, он даже мог вытерпеть всё это — до того, как он стал оруженосцем Первого маршала, кансилльер, очевидно, не сильно как-то надеялся на него в своих политических играх — «умирающий» Окделл был бесполезен. Однако, «умирающий» Окделл в стане врага внезапно становился невероятно ценным приобретением — понятно, что товарищ расчитывал на пластичность юности, пропаганду Талигойи и общую репутацию Ворона Талига. Его даже не смущала вяленькая реакция Дикона практически на всё, кроме темы семьи, защиты «Чести» (тут было не сложно возмутиться, подобное представление решало многочисленные проблемы с подавленным гневом) и на слухи (Дикон в основном был в ахуе от этого) — и господин кансилльер, надо отдать ему должное, умело играл на всех трёх темах в своих многочисленных беседах. На волне от одной из них Дикон даже встретился с кузеном, правда, чуть не нарвался на дуэль. Избежать досадного инцидента помогло то, что Наль всё-таки спешил, так что — быстрые ноги на дуэлях не сражаются. Встреча с королевой оставила горький привкус — он одновременно ощущал себя преступником и латентным социалистом рядом с королевой (что, технически, не было ложью). Он вообще не хотел встречаться с королевой, тем более тайно — но отказаться от рандеву не мог, как давешний Килеан-ур-Ломбах не мог отказаться от игры с Алвой, хотя видит Бог, выход из ситуации был бы разумным и для него, и для коменданта. По дороге к тайной встрече не помогло даже пение «Мастер приглашает в гости» у себя в голове — на самой встрече же пришлось развлекать Её Величество странной и какой-то лживой гальтарской легендой — Дикон был уверен, что королева не могла её не знать, однако доказательств этого у него не было. К сожалению, до погружения в разговор о прошлом — с намёками королевы о её несчастном существовании, о чём у Дикона было своё мнение — пришлось убедить женщину, что Алва вот никак его не соблазнил, никак не использовал и вообще. В ответ пришлось узнать о несчастной судьбе Джастина Придда — Дикон даже не ожидал такой подлости от людей, тем более, от родных бедного парня. История о мерзкой картине пробудила в душе революцию — хотелось рычать, плеваться и тревожно метаться, однако пришлось сидеть, слушать и поддакивать королеве. Дикон лишь надеялся, что королеве тоже успели сказать, что Дикон умирает — ведь это означало бы, что ей было тревожно сидеть рядом с ним, видеть его седину и лицо мертвеца. Впрочем, он мог отдать ей должное, держалась она достойно. После этой встречи он ходил по городу тревожным призраком: из-за летней жары хотелось колы со льдом, из-за королевы, которая настаивала на дружбе и неформальном общении — революции, из-за Штанцлера — убивать. Увы, ничего из этого не было доступно, так что пришлось думать о Гальтаре — к каким-то определённым выводам он не пришёл, лишь вконец убедившись для себя в лживости легенды (как будто вообще существуют правдивые легенды), однако во время прогулки встретил необычного кота — белого с чёрной мордой. Встреченный котик оказался ласковым и даже дался себя погладить — после почти сразу он встретил Алву, вынырнув из кустов, куда забрёл, гладя кота. Герцог был в странном для себя меланхоличном настроении, и Дикон его даже не винил — его котик навёл на не менее странное настроение. Один вопрос про Джастина Придда избавил его от некоторых сомнений — он и без этого знал, что подлость с картиной не в духе Алвы, но теперь давешняя злость вернулась: родные убили человека даже не из-за связи с Вороном (которой не было), а из-за слухов об этой связи. Какое право они вообще имели? Кто из них вообще решил, что лучше отнять у Джастина жизнь — что он сделал, чтобы это заслужить? И неужели они решили, что этот «грех» стоит жизни? Сколько чаек умерло над океаном, который ты описал в трёх словах, трёх строчках или трёх абзацах, как велика Вселенная, космос и чёрные дыры — а люди убивают друг друга из-за каких-то мелочей и стесняются своих тел. Вот он — ужас бытия. Планета медленно движется навстречу своей тепловой смерти, а кого-то так волнует, кто с кем спит. Какая разница, главное, чтобы все выспались — здоровье всё-таки не казённое. Примерно такую мысль — без предисловия в виде несчастной судьбы Придда — он позже высказывал прекрасной баронессе. Её муж успел к Алве достаточно рано с утра, чтобы Дикон ещё не успел никуда убежать — не то, чтобы у него на сегодня были такие планы. В ответ она рассмеялась, но совсем не обидно — с ней было хорошо, чуть-чуть смешно и очень приятно. Не то, чтобы ему не доводилось раньше спать с женщиной — но это приключение было целую жизнь назад, так что он оправдано чувствовал себя немного неловко — баронесса, впрочем, была слишком красива и уверена в себе, чтобы неловкость осталась надолго. В особняк к Алве он возвращался сам не свой — хотелось одновременно и немного поплутать, и побыстрее попасть домой. Странное настроение принесло с собой много неожиданных воспоминаний: два часа в электричке, и хоть убей, он не помнил, куда; купание в Финском заливе, где воды было по колено; распевание песен Короля и Шута в пять утра в ожидании, когда откроется метро — хотелось домой. Хотелось домой. Он давно уже не думал, что подобное возможно, но это не мешало мыслям — для собственной бедовой головы он казался просто в другой стране, а не в другом мире, и, несмотря на отсутствие внешней тюрьмы, он чувствовал себя запертым, забытым и покинутым — нереальность происходящего оставляло его с чувством дыры в груди. Хотелось поплакать, хотелось чего-то знакомого, хотелось кого-то знакомого — из всего ему был доступен только плач, а слёзы всегда заставляли его бороться с внутренним отвращением к себе. Насмотревшись на людей, которые слезами и ложью выманивали себе всевозможные блага, он, сам осознавая ошибочность суждения, с раннего подрочества почитал слёзы инструментом — в моменты слабости это всегда оборачивалось против него. Он не стеснялся плакать перед другими и не стеснялся чужого сочувствия — однако это заставляло его чувствовать себя манипулятором. Чувство было острым на языке, как дикая мята, и в какой-то момент он просто смирился с его присутствием — он не мог не плакать, после всего. Океан в голове отдавал синевой, и Дикон по нему тоже немного скучал — хотя никогда не жил на постоянной основе возле воды. В конце концов, жизнь всегда была про разлуку — люди рождались, и, несмотря на то, что время уже давно остановилось, мир продолжал бежать вперёд по жизни, как будто не зная об этом. Каждая смерть была расставанием кого-то с кем-то — он просто никогда не думал, что он будет тем, кто умрёт первым. Нет ничего объяснимей любви — такой понятный всем мотив, что люди говорят о любви от начала времён. Сложно представить себе время, когда люди бы не знали, что такое любовь — к друзьям, родным или возлюбленным. Любовь причина неожиданной силы, которая находится в людях, любовь причина разбитого сердца, любовь причина ненависти, причина тоски — любовь причина ужасных и прекрасных вещей. Дикон их любил. Дикон любил своих друзей, своих родителей, свою сестру — потерять их всех в один миг было невообразимо ужасным, и Дикон ненавидел, что после смерти что-то было, тем более — это. Он даже не знал, почему он, из всех людей, за какие грехи: то ли какая-то высшая сила издевается над ним, со смехом наблюдая за его страданиями, то ли его собственный мозг мучает его, в последние семь минут запустив какую-то очень странную фантазию. Дикон ненавидел об этом думать. Это была потеря, и скорбь ела его заживо — к сожалению, мама воспитала в нём кого-то сильного. Достаточно сильного, чтобы смириться и идти дальше — и он ненавидел, что до сих пор продолжал бороться. Со скорбью, с желанием умереть, с этим миром — родители воспитали вечного бойца, и у него даже не было сил, чтобы поблагодарить их, потому что это означало, что каждый день он жалел о том, что не спрыгнул с того обрыва, не заколол себя шпагой и не убежал в леса. Что ж. Проблем нет у тех, у кого в жизни ничего не происходит. К сожалению, у Дикона постоянно что-то происходило. Его никто не искал — монсеньора, по словам Хуана, не было дома, на что Дикон лишь кивнул и пошёл в свою комнату. По дороге, вспомнив, что в комнате делать нечего, а от безделья он со своими мыслями в этом настроении с ума сойдёт, на полпути передумал и пошёл за книгой в библиотеку — надо было найти что-то не про Гальтару. Гальтарскими легендами он был сыт по горло, спасибо большое. На третьем этаже играла гитара, и он даже опешил — переборы струн казались издевательством от мира и вернули ему слезливое настроение. Как будто жизнь его ничему не учит, он пошёл навстречу звукам — казалось, что должно было произойти что-то важное, но тут он ждал, что его сознание его просто обманывало, придумывая оправдание внезапному порыву. Дверь была распахнута, и было темно, ведь помещение освещалось лишь камином — в этой комнате он ещё не был. Алва в чёрной распахнутой рубахе с гитарой в обнимку сидел перед огнём. Перед ним стоял бокал, на полу стояли бутылки, отблески пламени плясали по полированному дереву. Алкоголик несчастный, подумал Ричард с какой-то странной слезливой нежностью. — Эр Рокэ? — спросил он и чуть не прикусил язык из-за обращения, которое внезапно вырвалось. Впрочем, Алве на него было плевать. — Заходи и садись, — потребовал он, не развернувшись. — Да не туда! Иди к огню, налей вина себе и мне. Дикон послушно разлил вино, Алва кивнул, но пить не стал, и, вновь склонившись над струнами, запел. Песня кружилась по комнате, гордая и звонкая, потом маршал прижал струны и велел: — Пей! Пришлось выпить. Вино отдавало горечью, и Дикон почти сразу вспомнил, что пить не любит. — До дна! Пришлось осушить бокал и, повинуясь новому приказу, налить ещё. Алва пил и пел, Дикон пил и слушал, наполняя бокалы — его чаще, свой реже. Горькое вино было ему не по вкусу, но в таком настроении его это мало волновало — прерывать такой вечер возмущением из-за вкуса вина казалось кощунством, а напиваться в компании собственного эра — идеей, которая с утра определённо покажется ему очень и очень плохой. Сейчас ему было всё равно. Сейчас гитара пела и герцог пел вместе с ней, и ему хотелось слушать. Идиллия, если не сказать больше. А затем появился незнакомый человек с королевским гербом на плече, и музыка смолкла, к его огромному сожалению. — Господин Первый маршал! Вы должны немедленно явиться к его величеству! И какой-то чёрт тебя притащил, спрашивается, товарищ? Тем более, зачем? — Я никому ничего не должен, — лениво откликнулся Алва. Он отложил гитару и налил себе ещё. Выпил он определённо больше Дикона, и тот завидовал белой завистью его твёрдому и осмысленному взгляду. Сам Дикон не чувствовал себя и вполовину так уверенно. — Сегодня я хочу сидеть у камина и пить «Дурную кровь». И я буду сидеть у камина. Ну, имеет право, что сказать. — Его величество… — Во дворце целая армия придворных. Полагаю, они в состоянии чем-то занять одного короля. Ступайте назад и передайте, что маршал Алва пьян и предлагает всем отправиться к кошкам и дальше. — Но, господин герцог, я не могу… — мямлил посланец. Наивный. Даже Дикон уже успел усвоить, что Алва, несмотря на всю свою любовь к короне и государству, делает всё, что хочет Алва. И любовь ему никак не мешала. — Ну тогда соврите что-нибудь куртуазное. Хотите выпить? — Н-нет… Несчастный человек, заметил Дикон. Несчастный — иметь дело с Алвой в таком настроении. — Врёте, — припечатывал Алва. — Хотите, но боитесь… Ладно, идите. Едва получив разрешение, бедолага вывалился за дверь, а Алва повернулся к Дикону. — Можешь считать это уроком, Дикон. Не надо мчаться на зов, даже к королям. Королей, женщин и собак следует держать в строгости, иначе они обнаглеют. Уверяю тебя, нет ничего противней обнаглевшего короля… Думалось немного тяжело, но его ещё хватало на беседу — ну, он надеялся. В крайнем случае, монсеньор навряд ли обидеться на его пьяные бормотания и рассуждения про спящий в сердцах людей ураган, который раздует пожар революции — или погасит его навсегда. — Поэтому всех счастливей на свете кошка. Уж от неё точно никто ничего не потребует. Вы хотели бы быть кошкой, эр Рокэ? Мозг отметил, что он опять назвал Алву как-то не так, но он уже был слишком пьян, чтобы беспокоиться. Алва на мгновение замер, а потом усмехнулся, но как-то мрачно. — Никогда не думал, что можно хотеть быть кошкой. — Зря, — откликнулся Дикон. — Видимо, зря. И он снова взялся за гитару, на этот раз, правда, начав петь на талиг. Ветер… Ярость молний, стойкость скал, Ветер… Крики чаек, пенный вал, Ветер… Четверых Один призвал. Ветер… Красиво, подумал он. Знакомо и красиво — с голосом Алвы, какое хорошее сочетание. — Вы, я смотрю, действительно не беспокоитесь ни о чём, юноша, тем более о Чести. Он опёрся головой на руку, огонь плясал перед глазами, хотя хотелось смотреть в чужие глаза — у них был оттенок синего, который вообще не напоминал океан, так что очень ему нравился. — Я беспокоюсь только о том, что однажды мои мысли меня доконают и я действительно себя убью, — чересчур честно ответил он. Глаза у Алвы были живые, и смотрел он пристально, как будто на саму душу, и из-за всполохов казался сотканным из огня. — А на фоне смерти всё остальное кажется незначительным. — С ликом Создателя вы, я смотрю, встретиться не намерены, — после небольшой паузы сказал Алва. — Создатель, Леворукий, какая разница, эр Рокэ, — ответил он. — Когда стоишь коленями на горохе третий час, становится всё равно, кому молиться. Всё равно кажется, что всем этим созданиям всё равно. — Какая мрачная у вас жизнь, Ричард, — Алва отвёл свой невероятно синий взгляд, перевёл его на огонь и вновь склонился к гитаре. — Что ж, могу посоветовать только, что делать, чтобы не сдохнуть от скуки. Утром вам, очевидно, и так будет худо, так что постарайтесь вытянуть побольше из вечера. И Дикон слушал, как Алва пел, пока глаза не закрылись, и даже тогда в ушах звенела песня, пока сновидение не сменилось мерзким кошмаром. Он брёл по каким-то светящимся переходам, а сзади ползла смерть. Его кто-то звал, тело не слушалось, как бывает в таких снах, а потом сзади раздался чей-то крик ужаса, потом стон, потом хруст, потом пробирающий до костей жуткий смех — он обернулся, сзади была только стена, бросился к ней, стучал по ней руками, но стене было всё равно, и ему стало так плохо, что слёзы текли по щекам, и хотелось выть. Потом появился Алва, почему-то с мутными, слепыми зрачками, и куда-то пошёл, и Дикон пошёл следом — монсеньор не отвечал, а Дикон не помнил, что спрашивал, потом ему показалось, что в них стреляют, и он снова побежал, но Алва не двигался с места, как бы он не тянул его за собой… — Сударь… Потом он проснулся. — Сударь, вода для умывания в кувшине, а здесь отвар горичника… Он с трудом разлепил глаза. Голова болела и кружилась, толком сосредоточить зрение не удавалось, во рту было сухо, как в пустыне — на душе было мерзко, но он, хоть убей, не мог вспомнить, что ему снилось. Отвар был горький, но оторваться от него было невозможно — хотелось пить и избавиться от вкуса кошмара, и непривычное пойло с этим справлялось. В голове немного прояснилось. — Хуан, а монсеньор?.. — Уехал, — спокойно отозвался тот. Чтоб он ещё раз так напивался — чувствовать себя пьяной скотиной утром было «одно удовольствие». Голос совести неприятно напоминал бабушкин, также недовольно ворчавший на алкашей-друзей деда — при том, что они даже не были прям алкоголиками по собственной мерке Дикона. Лёгкое чувство вины, однако, всё же осталось. — Третий час пополудни, сударь, — сообщил Хуан. — Возможно, вам будет интересно узнать, что началась война. Ну блять, замечательно.