10. дальше так нельзя

Основное он более или менее понял: Генерал Феншо пошёл ловить бириссцев, но они знают эти места, а Феншо нет. И Оскар, считая себя оскорблённым присутствием адуанов, не взял никого из них. Поэтому ни о какой погоне по незнакомым местам не могло идти и речи, особенно за знатоками этой самой местности, количеством «всего тридцать». Феншо гнался за приманкой, а «барсы» крались за ним, отсекая от основной армии. А пара адуанов с собакой шли за бириссцами, потом, когда Оскар остановился — Шеманталь остался караулить, он здесь такой же свой, как барсы, а Коннер с Лово вернулись. Оскар оказался такой же приманкой для бириссцев, какой для него самого были «тридцать наглых бириссцев». Резня вышла стремительная — горцы потеряли убитыми более пяти сотен, и шестьдесят три «барса» угодили в плен. Не ушёл никто — это была победа, пусть и небольшая. Кэналлийцы и таможенники прямо-таки сияли, в отличие от людей Феншо — впрочем, их вина была только в выборе командования. Генерал Феншо с вызывающим видом стоял среди своих порученцев, но выглядел бледным, как смерть — Дикону его даже уже не было жаль. Покойников жалеть у него привычки не было — а Оскар сейчас был ничем не лучше мертвеца, даром, что пока дышит и двигается. Своё плачевное положение он понимал прекрасно, по нему это было видно, и также прекрасно помнил обещание Алвы его расстрелять — помнил и Дикон. Из рассветных сумерек вынырнул генерал Дьегаррон, что-то сказал Алва, но Дикон так оглушительно зевнул, что даже не понял, что генерал сообщил. Голова генерала была перевязана платком, сквозь который сочилась кровь. Алва кивнул и повернул в сторону ручья, Сона без подсказок пристроилась сбоку. Алва молчал, и Дикон его не прерывал — разговор в стиле «вы сказали и вы, я знаю, сделаете» у них уже состоялся, и больше ему своему монсеньору о вылазке не было сообщить. — Господин Первый маршал… Оскар. Принесло юродивого, ну здравствуй. Дикон равнодушно скользнул взглядом по бледному лицу будущего трупа. — Монсеньор, прошу вас уделить мне минуту. Я желаю объясниться. Ишь чего захотел. Как будто Алва этого позволит. — Нет, — покачал головой Алва, — вы будете объясняться не со мной, а с Создателем, если, разумеется, он захочет вас выслушать. Когда мы вернемся в лагерь, вы получите полчаса на приведение в порядок личных дел, затем вами займется его преосвященство, после чего вы будете расстреляны. Оскар молча отдал честь, повернул коня и отъехал. Сона шла рядом с Моро, поднималось солнце, подступала дневная жара. Хотелось спать и шоколадного мороженого в стаканчике. Или фруктовый лёд.

***

Товарищ Бонифаций, всклокоченный и шибающий перегаром на пять шагов, подплыл к Алве и обвиняюще поднял палец. — Вы не разбудили меня, герцог, хоть я, смиренный, не раз говорил, что желаю узреть, как вразумляют забывших Создателя разбойников. От человека разило так, что Дикон с каким-то изумлением подумал, как Алва ещё не пьян от амбре — наверное, потому что сам алкоголик и его таким не проймёшь. — К сожалению, ваше преосвященство, — невозмутимо ответил Алва, — нам требовалось передвигаться очень быстро и очень тихо. К тому же вы легли спать и, судя по тому, что я слышал, проходя мимо вашей обители, спали весьма крепко. — Это так, — признал Бонифаций, доставая походную флягу, — я спал и видел сны, а богоугодное воинство сражалось со злокозненными и нечестивыми. За вашу победу, Рокэ! Говорят, было шумно? — Не слишком. Ваше преосвященство, если вы уже проснулись… — Проснулся, — кивнул епископ, — как роза под лучами утреннего солнца и как жаворонок, лелеемый летним ветром. Хорошее выражение, надо запомнить. — Тем лучше. У нас появились люди, нуждающиеся в исповеди и предсмертном утешении. — Воистину все бренно! — Бонифаций бережно завинтил крышку и убрал флягу за голенище сапога. — Но погибшие за веру утешатся в пышном саду среди куп бледных роз, вкушая… Не важно, что именно, главное, утешатся. Кто ранен, я их знаю? — Раненых довольно много и четверо, похоже, смертельно, но сначала вам предстоит исповедовать приговоренного к смерти. — Вы меня не путайте, — возмутился товарищ епископ, — одно дело исповедовать отходящего брата моего в олларианстве, а другое — обращать язычников, которые упрутся, аки мулы, знаю я их. Да и поделом душегубам, хотя куда я денусь. Бонифаций со вздохом посмотрел на сапог, но, прибегнув к железной силе воли, не стал доставать флягу снова и гордо произнес: — Я готов нести свет и прощение. — Сначала прощение, — уточнил Алва, — свет потом. Вам придется исповедовать генерала Феншо. — С ума сошли? — Густые брови епископа взлетели вверх. — То есть где ваше милосердие, герцог? За что? Ах, как там было? «За пренебрежение приказом, которое могло повлечь непоправимые последствия»? К сожалению, в официальные причины нельзя записать «сказал, что если нарушит приказ, расстреляю». — Рокэ, — бросился в бой молчавший до этого Вейзель. — Пора заканчивать с этой шуткой! Осёл свое получил, но издеваться над таинством исповеди грех. Какие шутки, господа? Дисциплина, ничего более. — А вот перевязь с него надо снять к кошачьей матери, — весело добавил Савиньяк, — пусть походит в полковниках, полезно… — Нет, господа, — голос Проэмперадора был совершенно спокоен, — я не шутил, такими вещами не шутят. Оскар Феншо умрёт, это лучшее, что он может сделать. — Но он же совсем мальчишка! — Вейзель явно не верил своим ушам. Да нихрена себе. Двадцать шесть лет парню, и он — мальчишка? Дикон в двенадцать отвечал, как герцог, пусть и под регенством. — Что ж, значит, ему повезет умереть молодым, я могу ему лишь позавидовать, мне это не удалось! Монсеньор, суицидальные мысли в этом доме можно иметь только ему, окститесь. — Я согласен, что молодой Феншо виноват. Он ослушался приказа, чуть не погубил пошедших за ним людей и не погиб сам, но намерения у него были самые благие. Молодость горяча, он устал от бездействия, ему хотелось подвигов. Кроме того, за ним охотно идут люди и со временем… Молодость горяча, намерения благие, но, во-первых, он в армии, а во-вторых, на войне! Подобные ошибки в таких условиях просто недопустимы. Сегодня с ним погибло бы триста человек, а не умер бы, так завтра бы погибла ещё тысяча? Этого вы добиваетесь? — Если б люди за ним не шли, — резонно заметил Алва, — еще можно было бы раздумывать, но они идут. Если Феншо-Тримейна сегодня не расстрелять, «со временем» он заведет в ловушку не роту, а армию. Тогда поздно будет думать. — Изрядно сказано, — снова подал голос Бонифаций, — токмо судящий о грязи на чужих сапогах должен почаще взирать на свои. Сколько раз, Рокэ, нарушали приказы вы? — Право, не помню. Но, ваше преосвященство, нарушая приказы, я вытаскивал своих генералов и маршалов за уши из болота, в которое они влезали по собственной дурости. Если б у Феншо хватало ума нарушать приказы и побеждать, он бы стал маршалом, а так он станет покойником. Но хотя бы вместе с ним никто не умрёт больше. Тащить с собой на тот свет, право, последнее дело. — И малая жестокость бывает плотиной на пути кровавой реки, — пробормотал епископ. — Что ж, «и пошел он напутствовать оступившегося, дабы миновала его бездна страшная, бездна пламенная, бездна закатная…». — Подумать только, ему когда-то прочили кардинальскую шапку… — Генерал Вейзель проводил товарища взглядом. — Рокэ, и все же вы не правы! Проэмперадор не ответил, только медленно поднял голову и посмотрел в глаза артиллеристу. На секунду стало страшно. Взгляд этот он знал — исподлобья, ожидающий и вместе с тем равнодушный. — Рокэ, — Эмиль Савиньяк откровенно волновался, — нельзя же так… Ты же сам всё затеял. Раззадорил этого дурака, встал у этого клятого оврага, ты ведь знал, что он в него сунется… Ты сделал из Феншо… Сделал… — Подсадного поросенка, — подсказал Алва. — Да, сделал и поймал, кого хотел. Ну и что? — Это бесчестно, — вздохнул Вейзель. — Своими руками толкнуть человека на ошибочный путь и его же за это наказать. Как Господь примерно. Хотя он не подталкивал, выбор делать ужасные вещи у человека всё же есть. — Пусть не подталкивается, — ровным голосом откликнулся Алва.— Курт, Эмиль, мы знакомы не первый год, неужели вы до сих пор не уяснили — мне плевать на честь, доброе имя и прочую дурь. Мое дело — война! И я её выиграю, к вящему разочарованию талигойских радетелей и гайифских торгашей. — Поступайте, как хотите, — махнул рукой Вейзель, — с вами невозможно спорить. — Так не спорьте. При казни, к слову сказать, можете не присутствовать. — Нет, Рокэ. Я сказал вам все, что думал, но я только генерал, а вы — Первый маршал и Проэмперадор. Не нужно показывать армии, что между нами существуют разногласия, а я всё ещё жив. Боже ж, так если вы это понимаете, то почему… Хотя стоп. А знал ли кто-то, кроме них троих, про тот разговор? Разговор, в котором Алва пообещал расстрелять в случае нарушения приказа? Если нет, то хотя бы часть становится ясным. — Благодарю вас, господа. Ричард? — Похоже, Проэмперадор лишь сейчас вспомнил про оруженосца. — Я вас отпускаю. Отправляйтесь спать. — Монсеньор, — Дикон не мог не спросить, — прошу вашего разрешения на встречу с Оскаром Феншо. Всё же, человек был приятным знакомым, даже если таким. — Идите к кому хотите, — махнул рукой Алва, — только сперва разыщите Коннера или Шеманталя и пришлите ко мне.

***

— Я надеялся, что ты зайдешь, — Оскар довольно удачно изобразил улыбку, — выпьешь? Дикон покачал головой. Нет, пить он не будет — встретить смерть Феншо хотелось с ясной головой. Оскар кивнул, потянулся к стакану — но неудачно, тот покатился по походному столику и свалился на земляной пол, но не разбился. — Паршивое стекло, — покачал головой виконт, доставая чистый стакан, — но вино неплохое. Для похорон сойдет. — Для похорон сойдёт, — эхом откликнулся Дикон. — Ворон хочет меня убить, и он убьёт, — покачал головой Оскар. — Я посмел полюбить королеву, герцог Окделл, а это карается смертью… — Монсеньор обещал убить тебя за нарушение приказа. — О да! — зло рассмеялся Оскар. — Приказ! Какой хороший повод! Он специально меня провоцировал, специально встал у этого оврага, и вот теперь он победитель, а я буду мёртв и не стану ему соперником! Потому он и позволил мне говорить при тебе — ему был нужен свидетель. За мной с самого начала следили эти мужланы! Кто мешал Рокэ отправить меня в разведку с таможенниками? Наши кони лучше бирисских, с собакой мы бы живо их нашли. Действительно, кто мешал тебе не нарушать приказ, а, Оскар? — Молчишь? — криво усмехнулся Оскар, и Дикон подумал, а что он мог бы сказать покойнику в его лице. — Потому что знаешь, что я прав, верно? Да гори оно всё закатным пламенем! Давай выпьем, Ричард Окделл. За тебя и твою будущую жизнь. Живи и будь счастлив. Возьми у жизни то, что не забрал я. Если тебе посчастливится увидеть королеву, скажи ей, что Оскар Феншо-Тримэйн умрет с её именем, только… Только вряд ли ты её увидишь. Чуму тебе на голову. Тут Оскар навряд ли был прав — со всеми этими играми в шпионов Дикон, скорее всего, встретил бы королеву даже против своей воли. — Я передам, — пообещал он. Всё же, последняя воля умирающего. — Я добьюсь аудиенции у королевы только для того, чтобы передать ей твои слова, обещаю. Она узнает. Дикон выдохнул, поддался вперёд и осторожно обнял его. Оскар сухо всхлипнул, обнял в ответ, на секунду уткнулся лбом в плечом, прежде чем отстраниться. Смерти Дикон ему не желал. Умирать страшно. Уж он-то знает. — Спасибо, — глухо прошептал он. — Я верю, ты Человек Чести, и сделаешь всё. Дикон молча кивнул. Оскар резко выдохнул, залпом заглотил налитый стакан, потянулся было налить ещё, но передумал. — Не хочу умирать пьяным, это трусость, — зачем-то пояснил он свои действия. — Проклятье, скорее бы уже! Ты не знаешь, как это будет? Дикон покачал головой. Снаружи что-то зашуршало, откинулся полог палатки и внутрь заглянул Коннер с каменным лицом. — Сударь, вы готовы? — Да, — бросил Феншо-Тримэйн, — где и как всё произойдет? — В овраге. — Мне будет позволено проститься с моими людьми? — Не могу знать. Спросите монсеньора. — Мой друг Ричард Окделл может остаться со мной? — Не могу знать. Спросите монсеньора. — В таком случае идёмте. За стенами палатки дожидался десяток адуанов. В овраг спустились в общем молчании. Солнце стояло в зените, неизбежная пыль поднималась от каждого шага по пожелтевшей без дождей траве. Алва сидел на большом грязно-белом валуне, у его ног развалился Лово. Одет Проэмперадор отчего-то был не по форме. Остальные были в мундирах — Савиньяк с Вейзелем стояли рядом, будто поддерживая друг друга, Дьегаррон предпочёл остаться в тени кустарника, рядом с куда хуже переносящим жару Бонифацием, устроившемся на ещё одном валуне. Он остановился, Оскар очень твёрдым шагом подошёл к Алве и отдал честь. — Генерал Феншо-Тримэйн на казнь явился. Ну всё. Конец. — Вы привели свои дела в порядок? — Да. — Есть ли у вас просьбы или пожелания? — Я просил бы не завязывать мне глаза и позаботиться о моей лошади. Дракко нужен всадник с мягкими руками. Мои письма остались в моей палатке. — Они будут доставлены, как только мы вернемся в Талиг. Генерал Вейзель проследит. — Господин Вейзель, господин Савиньяк, — голос Оскара звучал хрипло, — я желаю вам никогда не оказаться на моем месте. Господин Дьегаррон, лично к вам я не испытываю ненависти. Ричард, я вам всё сказал, и вы обещали… Монсеньор, я не проклинаю вас, потому что вы и так давно прокляты. Когда-нибудь вам воздастся за всё. Я готов. Куда становиться? Ох, Оскар. Был бы шанс, твоё дикое сердце от тебя сбежало бы, но ты его приручил, и глаза твои застилала гордыня, страсть и фамильная гордость. Дикону в этот момент было до слёз его жаль — но слёз не было, только непримиримость со смертью и какое-то циничное равнодушие к жизни. — Вон туда. — Распоряжавшийся казнью Клаус Коннер указал в центр усыпанной гравием проплешины. Савиньяк и Вейзель молчали и глядели в землю, Бонифаций буркнул что-то олларианское и отошел, Оскар остался один. Виконт был совершенно спокоен и даже не очень бледен, то ли сказалась жара, то ли выпитое вино. Адуаны вышли вперед и подняли тяжелые мушкеты. — Монсеньор. Стало быть… Готово всё, — подал голос Коннер. — Хорошо. Данной мне властью приказываю привести приговор в исполнение. Лицо Феншо стало вдохновенным, он поддался вперёд, и смерть смотрела его зрачками: — Друзья, делайте своё дело. Вы — солдаты, на вас крови не будет… Грянул залп. — Наповал. — Голос Вейзеля казался незнакомым. Смерть пришла к Оскару быстро. — Хоть в этом повезло, — пробормотал Савиньяк. — Ничего не оплакивайте, ибо все проистекает по воле Создателя — и весна, и осень, и жизнь, и смерть. Так проходит земная слава, так проходит земная любовь, так проходит земная ненависть… Так проходит земная жизнь. Бонифаций торопливо пробубнил последнее напутствие, отрезая мёртвого от тех, кто был ещё жив. — Господа… — раздался голос Алвы. Он слегка вздрогнул и обернулся. Проэмперадор уже стоял у валуна, и лицо его ничего не выражало. — Позже нам предстоит ещё одно малоприятное дело, а пока можете быть свободны. Савиньяк и Дьегаррон ушли вместе, раненый кэналлиец опирался на плечо спутника, следом отправились Вейзель и, чуть помешкав, Бонифаций. Работа спорилась, через несколько минут могильщики уже были по колено в земле. — Так не приходит земная слава. — Он обернулся. Алва стоял рядом, задумчиво глядя в рождающуюся могилу, следом подошли адуаны. Ну да, слава-то после смерти задержится немного. — Монсеньор, — Шеманталь казался малость смущенным, — мы вот тут… — Сказать решили, — пришел на помощь другу Клаус, — дозволите? — Говорите. — Алва прикрыл глаза ладонями, провел пальцами по бровям к вискам, опустил руки и поднял глаза на таможенников. Как-то очень часто у него голова болит, а говорила мама, алкоголизм — зло. — Я слушаю. — Мы так кумекаем, что правильно вы все делаете, — выпалил Жан, — и с теми, и с этими. Одного дурня кончили, зато другим неповадно будет, с седунами шутки плохи. Хитрющие они, и совести никакой. — У меня совести тоже нет, — сухо сказал Алва, вытаскивая монету. Ну конечно, монсеньор. — Кому — дракон, кому — решка? — Я за дракона, — немного подумав, сообщил Коннер. — Ну тогда мне решка, — согласился Шеманталь. Золотой кружок сверкнул на солнце и упал на истоптанную траву рядом с ним. — Юноша, что выпало? — Решка, монсеньор. — Жан Шеманталь! — Тут! — С этого момента вы — генерал и командующий авангардом, а Клаус — полковник, ваш помощник и начальник разведки. — Монсеньор, — огромный адуан больше всего походил на вытащенную из воды рыбину, — мы ж того… Не дворяне, не обучались ничему. — Сонеты писать после войны выучитесь. — Алва улыбнулся, Дикон фыркнул. — Генерал Шеманталь, полковник Коннер, приступайте к исполнению своих обязанностей. И чтоб ни одна седая кошка незамеченной не проскочила. Приказ понятен? — Куды ж яснее, — кивнул головой Коннер и тряхнул друга за плечо: — Выше голову, старый конь, служить так служить! Благодарствуем, монсеньор. Хорошее это дело — служить. — Там, наверху, всё готово? — Ещё как, — осклабился Шеманталь, — и деревья крепкие, и верёвки в порядке. Ну, тогда вперёд.

***

[Неожиданный омакэ]

[«В карты выиграл»]

В свою защиту, Рокэ действительно не ожидал, что граф согласится на эту ставку, однако нельзя было недооценивать пагубность порока азарта. Сегодня был вечер, когда бились бокалы — только если баронесса выронила один, то Окделл сжал свой в руке. Стекло не выдержало, осколки впились в ладоню юноши, вино пополам с кровью полилось на пол — расторопный слуга кинулся убирать остатки бокала. Оруженосец коменданта, олицетворяя свой фамильный девиз, застыл статуей самому себе — впрочем, неизвестный скульптор решил изобразить на его лице первобытную ярость. Рокэ у своих врагов редко видел такое желание убивать, и застать такое выражение на юноше шестнадцати лет от роду казалось в высшей степени необычным — выглядело всё так, будто через секунду мальчишка броситься и голыми руками убьёт. Окружающие тоже это заметили — через мгновение юноша оказался в собственном кругу одиночества и гнева. Граф вздрогнул, встретившись с взглядом собственного оруженосца. Впрочем, судьба его сегодня не совсем покинула — юноша медленно разжал ладонь, лицо его расслабилось, вернувшись к тому, какое все привыкли видеть на оруженосце графа. Однако теперь немногие верили этому отсутвующему, немного мёртвому лицу. — Вы хотите что-то сказать, юноша? — он повернулся к мальчишке. Окделл перевёл свой спокойный взгляд на него, спрятал свою раненную руку за спину и слегка поклонился. Леворукий, со своим спокойствием Окделл порой был даже хуже Придда — последний хотя бы казался ледником, а не трупом. Впрочем, сейчас Окделл вообще не походил на труп — не с такой яростью, которую он показал миру мгновение назад. — Всё в порядке, господин Первый маршал, — мальчишка слишком ровным подошёл ближе к столу. — Прошу, продолжайте. Игра продолжилась, однако атмосфера слегка накалилась — Окделл практически склонился над игорным столом, зорко следя за картами. От скучающего юноши в начале вечера не осталось ничего. Этот Окделл был сосредоточен, напряжён, как хищник перед броском, и спокоен так, будто бы эта игра не решала его дальнейшую судьбу. Он продолжал немного выигрывать, Людвиг продолжал немного проигрывать — Окделл что-то тихо напевал себе под нос, что было для него в высшей степени необычно. — Рокэ, — голос Людвиг слегка дрогнул, — а теперь я спрошу о вашем залоге. «Звёзды» или долг Валме? — Всему своё время, — слегка засмеялся он. — Сначала десять, потом — двадцать… — Так долг или «Звёзды»? — настойчиво повторил граф. — Долг. — Раскрываемся. — После вас! Людвиг раскрылся: Повелитель Кошек, сердце и король Молний — сорок четыре. Кто-то присвистнул, кто-то ругнулся, кто-то помянул Чужого, кто-то всех святых — Окделл поднял на него свой слишком спокойной взгляд, словно знал, что надо чего-то ждать. Чего-то, к чему плутующий комендант готов явно не был. — Вы, Рокэ, и после этого будете говорить, что вас все ненавидят? — Комендант столицы не скрывал своего тёмного торжества. — Буду, — подтвердил он, бросая на скатерть карты. — Вина! — Триада! — завопил Валме. — Чтоб я провалился! Закатные твари! Все кошки и все святые мира, триада! Граф глядел на лежавшие перед ним картинки, как глядат на привидение или ядовитую змею — взгляд Окделла тоже был направлен на карты, но прочитать его было невозможно. — Этого не может быть, — пробормотал Килеан, — этого просто не может быть… — Чего только не бывает, — светским тоном заметил он, рассматривая манжету. — Вы не поверите, но однажды… — Герцог… — Голос графа зазвенел. — Этого. Не. Может. Быть. — Сударь… — Окделл прекратил напевать, лицо его было расслабленным, как будто бы для улыбки. — Сдавали вы. — Но… — Сударь, — повторил он. — Вы сдавали. — В самом деле, Людвиг, — вмешался один из гвардейцев, — откуда вам знать, чего не может быть, если вы не плутовали? — Это исключено, — отрезал он. — Граф Людвиг Килеан-ур-Ломбах — Человек Чести, просто он сейчас несколько взволнован. Бессонная ночь, знаете ли… Кстати, Людвиг, после этой игры вы должны не только мне, но и одному благородному юноше. Килеан-ур-Ломбах дёрнулся, словно ему за шиворот бросили кусок льда, его глаза налились кровью; казалось, граф бросится на него — впрочем, его гнев и на шестнадцатую часть не был таким страшным, каким был гнев Окделла. Усилием воли справившись с охватившей его яростью, комендант Олларии поднялся и слегка вздрогнул, встретившись с взглядом собственного пока ещё оруженосца. Окделл сделал шаг вперёд, лицо его было открытым, а взгляд ясным — как будто бы не его только что проиграли в карты. Кончик шпаги опустился на плечо юноши. — Ричард, герцог Окделл, — голос графа был мрачен. — Я освобождаю вас от вашей клятвы. С этого дня ваша служба у меня закончена. Граф отступил и вернул шпагу в ножны. Комендант собирался сказать что-то ещё, но внезапно едва сдерживаемая злость вернулась на лицо мальчишки — резкая пощёчина вышла неожиданно звонкой. Голова графа дёрнулась в сторону, тот схватился за пострадавшую щёку. — Что ты… — Как вы посмели, — перебил его Окделл. — Проиграть меня в карты. Голос мальчишки дрожал от ярости, взгляд всё ещё был ясным, слова его выходили рычащими и угрожающими — поскольку граф больше не являлся его монсеньором, юноша, очевидно, больше не видел смысла себя сдерживать. — Назовите время и место. Ха. Дерзкий мальчишка. Граф, ошеломлённый до неприличия, что-то пробормотал про Ноху и завтра в полдень, Окделл с достоинством кивнул, чётко, по-военному развернулся и, чеканя шаг, направился к нему. — Господин Первый маршал, — он наклонил голову. — Службу какого качества вы от меня ожидаете? Он слегка фыркнул от неожиданности. — Что ж, юноша, меньше оруженосца мне нужен только духовник, какого при мне, к счастью, не имеется, — Юноша кивнул на его слова, не показывая, однако, никакой реакции на его слова. Лицо его было серьёзным, но от его безэмоциональности не осталось и следа. — Однако место порученца при моей персоне свободно. Окделл снова кивнул. — Готов к труду и службе, монсеньор. Через два года, когда Ричард на пару с Герардом будет вытаскивать его из Багарлее, Рокэ признается хотя бы самому себе, что ему вообще везёт на чересчур старательных порученцев — одного из них он вообще в карты выиграл. Вот что такое настоящая удача, а не эта ваша способность выживать и выбираться из самых отвратительных обстоятельств.