12. смирись с московским утром

Деревня действительно показалась к закату. Её опоясывала сложенная из валунов невысокая толстая стена без башен, но с торчащими из-за неё козьими черепами. Выглядело вполне готичненько. — Алтарь Бакры, — шепнул Клаус, выразительно глянув на козлиных наездников. — Такие во всех поселках есть. Самый главный был на горе Бакра, но его бириссцы разгромили. Глупо, конечно. Что алтари могут сделать? — Глупо, — повторил мысль Алва, — алтари следует рушить в последнюю очередь, хотя тогда это тем более глупо: нет людей — нет и богов. Богов вообще нет. А если и есть, мнение людей об их существовании их явно интересует в самую последнюю очередь — как и сами люди, очевидно. — Оно верно, — задумчиво кивнул Клаус, — тушкана зря злить и то не дело. — Воистину, — Алва с интересом взглянул на три фигуры, стоящие у некоего подобия ворот. — Это, как я понимаю, встреча? — Да. Тот, что с длинной бородой, — Лаква, здешний старейшина. С ним его сын Илха и деревенская премудрая. Спешиться надо. Алва, не говоря ни слова, спрыгнул с Моро. Дикон и Коннер последовали его примеру. Лаква вышел вперед и что-то провозгласил. — Нас ждут кров и пища, а утром Лаква и Илха проводят нас в дом Бакны. — Поблагодарите их как положено. Таможенник произнес несколько коротких, странно звучащих фраз. Лаква описал левой рукой круг и коснулся щеки. Старуха подняла ладонь и сдула с нее какие-то пылинки, повернулась к гостям спиной и медленно пошла вперед. Лаква взял за локоть Рокэ, Илха — Клауса. Его, к счастью, никто не взял, поэтому пришлось вести в поводу всех трёх лошадей. Ещё раз к счастью, Алва каким-то образом объяснил Моро, что бузить не стоит, и мориск без приключений вступил во владения бакранов, подозрительно кося лиловым глазом. Местные дома были сложены из булыжников и каменных плит, но с плоскими крышами, и дополнительно обведены стенами в человеческий рост. На верху стен стояли неподвижно женщины в черных и цветных юбках (интересно, какая юбка что значила?) и мужчины в балахонах из какой-то серовато-желтоватой ткани. Детишки носились там же, под ногами у родителей. Бакраны коротко стриглись и носили бороды, короткие у тех, кто помоложе, и длинные, окладистые у стариков. Дом, к которому в итоге подвели гостей, принадлежал самому Лакве. Пространство между оградой и домом являло собой некое подобие двора и хлева одновременно, в дальнем углу очумело кричала коза, вокруг которой суетились две старухи. Внутри дома было… непривычно. Стен не было, крыша опиралась на четыре столба, посередине в углублении тлели угли, над которыми что-то жарилось. Ветра не было, и дым благополучно уходил через отверстия в потолке, но конструкция всё равно не казалась самым удобным решением. Тем более странно было думать о функционале подобного зимой. У очага колдовала крепкая тетка, на подхвате у которой было несколько девочек-подростков. Мужчины приволокли грубо сколоченные козлы, на них водрузили доски, которые, в свою очередь, прикрыли кое-как выделанными кожами, и получился стол. И на столе начала вырастать груза еды какого-то подозрительного вида. Дикон, даже считая себя человеком неприхотливым, с какой-то оторопью уставился на блюдо с чьими-то глазами и чаша со свежей, тёплой, даже как будто дымящейся кровью. Алва дёрнул в усмешке уголком рта и милосердно указал на место у себя за спиной, сам же недрогнувшей рукой отправил в рот глаза и запил кровью и, как ни в чем не бывало, попросил Коннера передать хозяевам, что он никогда не забудет их гостеприимства. Предложи Дикону сейчас этот… шедевр экзотики, он бы не был уверен в своей реакции, особенно если вспомнить жалобы матери на его разборчивость в еде и декаде́нтство — по крайней мере, тогда речь шла о живых устрицах, а не о мёртвых глазах! Что было бы, если бы на блюде лежали живые глаза, думать было страшно. Ну, храни Господи Алву за то, что ему приходится иметь дело с этим дерьмом, а не Дикону. К счастью, чувству голода было плевать на тонкости душевной организации — мясо, запечённое на углях, с какой-то острой травой в местном аналоге лаваша полностью вернуло ему благодушное настроение и любовь к миру. На настроение не повлияла даже перспектива спать внутри дома — хотя Алва со своим стратегическим талантом спас положение всем присутствующим. По крайней мере, тем, кто спать внутри находил не самым приятным способом отдохнуть. Доверительно сообщив Лакве, что ведет свою родословную от Повелителя Ветров, и потому он и его спутники должны спать под открытым небом, ближе к звездам, Алва получил горячее согласие Хозяина на всё и организацию спального места там, где он хотел. Дикону после еды было благодушно наплевать — полный желудок приводил его к выводу, что жизнь прекрасна, и в ближайший час после трапезы изменить вывод мог только апокалипсис. И то, смотря какой. Если ядерная зима, то он мог и потерпеть. Алва рассеянно наблюдал за беготней, и тут перед ним предстали три женщины. Две постарше и одна совсем молоденькая в черной юбке с алой каймой по подолу. Голову бакранки охватывала вышитая лента, из-под которой на спину падали темные волосы, такие густые, что с успехом могли бы заменить плащ. Старухи что-то лопотали, девушка молчала, смотря на гостя полными надежды глазами. Алва повернулся к Клаусу: — Чего они хотят? — Ох, монсеньор… — смутился Коннер. — Обычай у них тут срамной. — Даже так? — поднял бровь герцог. — Уже любопытно. — Ну, короче, девка эта — вдова. И все одно — девка, у бакранов, жабу их соловей, замуж отдают, когда десять сполняется, а жить молодуха с мужем начинает, когда старшая в доме дозволит. — Ну, хоть не сразу. — А у этой незадача вышла — мужа седуны прикончили, когда он со стадом за Регалону ходил. Так она, уж простите, ребенка просит. Поверье у них — если баба понесет от чужака, которого больше не увидит, то вроде как ихний Бакра мужа её на побывку отпустил. Чтоб, стало быть, дело мужское до ума довёл. Надо же. Какое интересное поверье. — Прелестно, — усмехнулся Алва. — Я не против оказать этой козочке услугу. Клаус уставился на него так, словно видел его впервые. — Монсеньор, вы что, взаправду? Она ж того, козлу молится. Нашёл, чем Алву смутить. Да и тем более, какая разница? И что, что козлу, зато единому — монотеизм шаг вперёд посравнению с пантеоном. Хотя, был ли у местных вообще пантеон? И какой тогда? Козёл с козой? — Но сама ведь не коза, — резонно возразил Рокэ, пожав плечами. — Дева недурна собой, а я не имею обыкновения отказывать хорошеньким женщинам в подобной малости. И потом, если этот… Вакра? — Бакра, — поправил Клаус, все еще хлопая глазами. — Если этот Бакра полагает, что так надо, почему б не улучшить здешнюю породу? В конце концов, не иметь бастардов в наше время просто неприлично. Как по-бакрански «да» и «пойдем»? — «Олли» и «баймун». Надо запомнить. — Благодарю, полковник. Сударыня, — Алва поклонился бакранке с вышитой лентой, словно герцогине. Джентльмен. — Олли, баймун! Девушка вздрогнула, в огромных глазах отразился свет очага, а затем на гостей с трех сторон обрушился словесный водопад. Алва поднял глаза на Клауса, тот быстро сказал: — Благодарят, жабу их соловей, что не побрезговали. Говорят, Великий Бакра не оставит вас своей милостью. — Очень мило с его стороны. Без милости Бакры я, несомненно, пропаду, — Алва даже тут оставался верен себе. Он улыбнулся девушке, в ответ та просияла глазами и двинулась в глубь хаблы (так, оказывается, правильно называются местные дома). Алва пошел следом, но обернулся: — Ричард, отправляйтесь на крышу и ложитесь спать. — Как прикажете, монсеньор, — отозвался Дикон. Да и, куда он мог бы пойти? — Ох, шальной, — с восхищением произнес варастиец, глядя вслед герцогу, — ну, теперь держись, козленочек! Спал в ту ночь он достаточно крепко, правда, проснулся почему-то в слезах — как раз к рассветному приходу Алвы. Герцог двигался очень тихо, но он почему-то всё равно проснулся, почуяв его присутствие. Клаус тоже перестал храпеть и что-то тихо сказал, герцог в ответ произнес непонятное слово, и оба приглушенно рассмеялись. Он снова заснул, и ничего его не беспокоило. Когда с утра его растолкали, слёзы уже успели высохнуть — ничего не напоминало о странном сне, который Дикон даже не помнил, и решил выкинуть из головы. Кони были уже осёдланы, так что он успел только вылить себе на голову ведро воды и ухватить пару припасённых Клаусом лепёшек, дожёвывал их уже в седле. На выезде из деревни он увидел давешнюю девушку. Причёска у неё изменилась — теперь волосы были заплетены в косу и уложены венцом на голове. — Что нужно сказать? — поинтересовался Алва у Коннера, тоже заметив девушку. — Да что всегда ейной сестре говорят. — Значит, это не обычай? — Какое там! Видать, запали вы ей в душонку-то, — Ну так, Алва же. — вот и вышла проводить. — Видно было, что Клаусу хотелось о чём-то спросить. Алва засмеялся, поднял коня на дыбы и помахал рукой, бакранка метнулась вперёд и застыла на самом краю стены, молитвенно сжав руки. — Надо бы ввести в Талиге бакрианство, — заметил Алва. — Сколь многие благородные вдовы Талига могли бы быть утешены, и при этом им не пришлось бы ни лгать на исповеди, ни покупать отпущение. Если вдова красива, пред ней бы открылись такие возможности. Ох. Думалось ему, что местные святоши были бы против такого самоуправства герцога Алвы, но мысль была дельная. — Монсеньор, — Коннера душил смех, как и его, впрочем, — ну, вы, жабу их соловей, и сказанули… — Полковник Коннер, — лицо Проэмперадора стало очень серьёзным, — вернемся к нашим занятиям. Повторите-ка мне еще раз, что положено говорить воспитанному человеку при встрече с хозяином. Местный этикет требует жертв. Как и всё в мире, монсеньор.

***

Честно говоря, особой разница между этим селом и предыдущим не была заметна. Но здесь жил Бакна, тот самый старейшина, который и был им нужен. Он лично явился их приветствовать — среднего роста худой старик с длинной бородой. Он неплохо говорил на талиг, и, по его словам, бакраны были счастливы узреть сына Ветра, принесшего им надежду. Герцог в ответ понес давешнюю тарабарщину на бакранском — он ухитрился её выучить за несколько часов. Бакна просиял и быстро залопотал по-своему. Алва с улыбкой покачал головой и произнес еще несколько заученных по дороге слов. Бакран приложил обе руки к щекам, Алва повторил этот жест и спрыгнул с коня. Вслед за маршалом спешились адуаны, Илха и он сам. — Ричард, позаботьтесь о лошадях. Не сомневаюсь, наши гостеприимные хозяева найдут для вас и сыр, и хлеб. — Да, монсеньор, — откликнулся он. Хлеб был нечего, козий сыр весьма непривычен, но голод — не тётка, и вроде бы плохо ему пока не было. Перекус прошёл неплохо, тем более в компании Марьяна — парень достаточно много знал про козлов, что, впрочем, было несколько ожидаемо. — Ох и лихой он у вас, просто жуть! Орёл! Мы, признаться, вовсе головы-то поопускали — куда нам супротив седунов. Губернатор-то наш как налоги драть — так первый, а как дело делать — башку под лавку, одна задница торчит. Ну да ничего, с Прымпердором мы с седунов шкуры-то сдерём. Куда денемся. — А то, — откликнулся он. — Алва же. Он всем нравится. Его врагов не спросили. — А то как же! — засиял парень. — Мы за им хоть в горы, хоть в реку. Правильный он, зряшного не сделает! Вспомнился Оскар, и ему немного поплохело — вываливать на парня сложный комок чувств под грифом «Феншо нарвался на самоубийство руками моего монсеньора» он не собирался, сам держась от этой темы подальше. Да и общее мнение адуанов по вопросу он уже знал — и отчасти мог даже с ним согласится. Только мёртвый Оскар мог бы начать дискуссию, но для подобного он был слишком в могиле. — А ты чевой-то? — Да я из-за Оскара… — парень вскинулся, но Дикон прервал его прежде, вем тот успел что-то сказать. — Нет, я всё понимаю, не дури и не делай глупостей, а то некоторые из них приведут к твоей смерти. Я просто… я просто не смог до него донести, что это была глупость. Марьян на мгновение замолчал, лицо его стало серьёзным, и смотрел он прямо в глаза — Дикон старался смотреть на лошадей. — Каждый своей башкой должен думать, — в итоге сказал парень, а затем от души хлопнул его по плечу; сила у Марьяна была медвежья. — А ты, Ричард, не сомневайся, мы энтих ещё до снега расколотим, вот увидишь! Он кивнул, откинулся на сложенной из камней скамейки и прикрыл глаза. Думать про Оскара больше не хотелось — и слава Богу, не надо было. Проснулся Дикон уже в сумерках, когда распахнулась дверь хаблы. Глаза у бакранских старейшин горели не хуже, чем у их козлов. Бакна ухватил за плечо подвернувшегося под руку парня и проревел какой-то приказ, парень нелепо тряхнул головой, словно боднулся, и опрометью бросился прочь. Он легонько ткнул Марьяна в бок. — Что он сказал? — Сбрендил, — сплюнул адуан, — не иначе. Кричит, чтоб ему за ночь споймали лису, вернее, лиса. Иначе, говорит, к козлиной матери всех потопчет. Дикон против воли хмыкнул. — Про Алву постоянно говорят, что он с ума сошёл, — доверительно сообщил он, — только ни разу пока не угадали.

***

Странное чувство неуверенности в собственном выборе — точнее, в его последствиях — преследовало его с самого начала этой авантюры. И вроде бы он был тем, кто предложил, он был тем, кто несколько часов выбирал место, он был организатором и самым энтузиастичным участником этого небольшого путешествия, а всё равно что-то подспудно заставляло его волноваться. Тревога без причины грызла его с самого утра, и он даже несколько раз порывался всё отменить — однако из них двоих с сестрой права были только у него, и такая ответственность лучше любого кляпа затыкала ему рот. Сестра хотела поехать. Он, в конце концов, был тем, кто её уговорил — даже если дорогая сестрёнка всегда легко соглашалась на разные сомнительные кампании в компании любимого брата, это просто означало, что сейчас его ещё грызло чувство вины — как будто как он смеет сомневаться в собственном же выборе. Раньше подобная тревога его уже преследовала, правда, в куда меньших масштабах. Сомневаться в выборе на маркетплейсах было легко — особенно в тех, которые уже ехали, но там цена ошибки обычно была равна нескольким тысячам или социальным взаимодействием с работником при возврате товара, что весьма успокаивало. Тут же последствия были не соизмеримы, хотя он пока не знал, в чём они заключались конкретно: им не понравятся карьеры и два часа поездки в одну сторону будут зря или сестра немного расстроится, если он поездку вообще отменит? По всему выходило, что он тревожиться несоразмерно, так что он засунул мерзкое чувство поглубже и попытался насладится — болтовня сестры на фоне радио погрузило его сразу в состояние привычной стагнации. Он ни о чём не думал, отвечая в основном на автопилоте, и всё ждал, когда сестра задремает — хотя сам мог себе признаться, что боялся, что чувство вернётся в её формальном отсутствии. Как бы он тогда объяснил, что он повернул назад на полпути, когда она уснула? «Извини, я не смог справиться с тревогой за последствия собственного выбора»? Ему сколько, снова четырнадцать? С другой стороны, он уже достаточно стар, чтобы не испытывать стыда за собственную иррациональность перед человеком на три года младше — тем более, перед собственной сестрой. Из них двоих именно он был более тревожным, и сестра уже давно успела привыкнуть к его закидонам — как и он к её неожиданностям. Уютная тишина, в которую они погрузились, закончилась катастрофой. Тревога зашлась отвратительным визгом, он дёрнул рулём и со всей дури вдавил тормоз, пытаясь справится с ситуацией — сестра заорала, и он понял, что она кричит его имя, со всем ужасом вжимаясь в сидение и цепляясь за ремень. На несколько секунд он подумал, что справился, машина остановилась, он выдохнул, практически начал поворачиваться к ней, прежде чем понял, что очень сильно поторопился. Он умер, крича её имя. Он не знал, что она кричала — в ушах звенело так, что он едва слышал самого себя. Смерть посмотрела на них жёлтыми глазами цвета огней фуры, которая на них неслась, прежде чем исчез звук. А потом они умерли.

***

Ты со мною, я с тобою

Ты всё болтаешь, а я всё молчу

Я бросаю вызов всем

И своего я не помню лица

Мир увидит, пусть увидит

Как мы дойдём до конца!

После смерти был каменный потолок, холодная жёсткая постель, строчки из песни «Двое против всех» Короля и Шута, странное чувство падения в животе и онемение, которое вирусом растекалось по телу, парализуя его мышцы. Во рту был привкус кальмаровых колечек. Он ненавидел кальмаровые колечки.

***

Спал в ту ночь он достаточно крепко, правда, проснулся почему-то в слезах — как раз к рассветному приходу Алвы.