13. ты день, ты ночь, ты море, ты [зачёркнуто]

— Отвратительное зрелище, — заметил Алва, разглядывая отчаянно клацающее зубами четвероногое. — Я бы даже сказал, непристойное! Трудно было с ним не согласится. Превративший пышного красавца в гнусную ящерицу цирюльник (тот самый, что победил в том злосчастном состязании) удалился, унося с собой заслуженную награду, пока жертва произвола Проэмперадора, визгливо тявкая, металась по узкой самодельной клетке — Дикон с некоторой опаской относился к этой конструкции, справедливо опасаясь бешенства. — «Сколь жалки властители земные, лишенные власти своей.» — Бонифаций с довольным видом вытащил из сапога походную флягу. Боже ж, сколько этот товарищ выпивает за день? — «Они подобны зверю, лишенному шкуры, и древу, лишенному листвы». — Это из Писания? — лениво поинтересовался Алва. — «Слово о бренности всего сущего». — Вот не думал, что намекаю бириссцам и их хозяину на душеспасительные тексты, но так даже лучше. Клаус, я на вас надеюсь! — Будет сделано, монсеньор, — адуан прямо-таки засиял, — уж вы не сомневайтесь. — Отвезете и немедленно возвращайтесь. Слышите, немедленно — вы мне нужны. — Будет сделано, — повторил Коннер, с обожанием глядя на Алву. По крайней мере, Дикон мог его понять. Шутка с бритым лисом пробивала варастийцев на безумный хохот — хотя, казалось бы, такое невинное издевательство. Может быть, потому что шутка была лишь вишенкой на тортике победы для них — впрочем, не так много людей на самом деле наслаждались эксцентричностью Алвы. — Рокэ, — Савиньяк явственно сомневался. — Стоит ли превращать войну в балаган? — Не надо страдать, Эмиль, — Алва проводил глазами Клауса, уносящего клетку с бритым лисом. — Есть граница, за которой ты никакой молве не по зубам. Все дело в размахе. Если дама за свою, скажем, любовь получит провинцию, её никто и никогда не назовет шлюхой. Если мы приготовим из Адгемара фрикасе, нас никто не назовёт шутами, даже въедь мы в Олларию верхом на козлах или на казаронах, впрочем, особой разницы я не вижу. — Итак, вы решили не рубить ветви, но корчевать ствол, — аж мурлыкал Бонифаций, — умно. Бириссцы приходят из Кагеты, значит, мы идем на Кагету. — По-моему, это очевидно, — засмеялся Алва, откидывая полог палатки, — солнце ушло, господа. Предлагаю перебраться к водопаду.

***

— А потом, — потянулся Алва, — я или подменю колоду, или смахну карты со стола. Дикон так сильно закатил глаза, что стало больно. Да делайте, что хотите, монсеньор, только голодом не морите. Тут из простых солдат чтобы найти того, кто сомневается в победе над Лисом, надо очень постараться — только что-то ваше командование всё ещё верит, что для вас есть что-то невозможное.

***

Алва пел песню, а он спал наяву — может быть, вообще не он, может быть, кто-то вместо него сидел на его Соне, чуждо подпевал его эру и медленно, как во сне, моргал его глазами, его там не было. Он был не там, он был камнем, и каменные реки куда-то стремились — медленнее, чем люди, медленнее, чем вода, но они текли, одни камни осыпались и падали вниз и их место заменяли другие, острые, как ножи, круглые, как ядра, твёрдые, как гранит, и готовые осыпаться в прах — и он был прахом, он был гранитом, и река текла так медленно, что рождались и умирали империи и цивилизации, исчезли культуры, горы рассыпались в песок и пыль, голоса исчезали эхом в горах — пока не приходила вода. Вода швыряла камни вниз так быстро, ускоряла бег реки до невероятных скоростей — губила привычный ход вещей, а камни губили всё живое на своём пути, и пасть скал смыкается и кусает, уничтожая, а горный зверь недовольно просыпается от криков злобы, стряхивает с себя пыль веков и, недовольно рыча, несётся вниз. Трещины камня вода обратит в песок, ничего не останется, нельзя быть в трещинах, нельзя сомневаться, маленький камень нельзя раздавить, расколоть, но этот камень уже способен убивать, надо быть незыблемым, твёрдым, как скала… — Монсеньор, — песня рассыпалась и умерла, и беспричинная ярость была настолько сильна, что он сам на секунду испугался. — Илха говорит, нехорошо петь эту песню у реки. Ее вообще нехорошо петь. — Мне тоже так кажется, — внезапно согласился Алва, — но её трудно не петь. О чем она? — Вы не знаете? — Откуда? Я услышал её ночью от вдовой козочки, а мои познания в бакранском, как вы знаете, завяли на третьем десятке слов. Так о чем поют наши милые союзники? — О рождении Горного Зверя. Камень вступает в брак с водой, и рождается Зверь. Его бег — это бег Смерти, его гнев — это гнев Камня, его безумие — это безумие Воды. О. О Боже. Вот и галлюцинации подъехали — если только внезапно не окажется, что титул «Повелитель Скал» не простой пустой набор слов, потому что, внезапно, спустя пять лет жизни здесь, Дикон начал сомневаться в простоте окружающего мира. Блин. «И треснул мир напополам, дымит разлом…» — Ваши новые друзья, Рокэ, весьма поэтичны, — улыбнулся Вейзель, — «Горный зверь» — это всего-навсего сель. Я не раз видел их в Торке, к счастью, с безопасного расстояния. Это и вправду смерть, причем страшная. Сель рождается в горах и несется вниз, сметая на своем пути всё. Он легко катит валуны размером со стог сена, а то и с дом. После сильного дождя от расщелин и осыпей лучше держаться подальше, но сейчас, слава Создателю, дождей нет уже давно. Это пока. Мама дорогая, вот теперь он был уверен, что сель им ещё доведётся увидеть — и близко. Господи Боже блять. Почему это. Почему его просто не сбило то странное такси в четырнадцать — тогда бы точно не было такой хуйни. — Да, пока нам везёт, — охотно согласился Алва. — Рокэ, — Вейзель говорил с явной неохотой, — вы знаете, я человек исполнительный, и я с огромным уважением отношусь к вашим военным талантам, но на этот раз я ничего не понимаю. На что вы рассчитываете? Шесть с половиной тысяч в нашем положении — это меньше, чем ничего. — Вы забыли наших новых союзников, Курт. Клаус клянется, что они готовы и придут на место даже раньше нас. — Простите меня, Рокэ, но это несерьезно. — А что серьезно? Вам нужны сто тысяч вымуштрованных идиотов и полтысячи королевских кулеврин? С такими силами Арамона и тот кого-нибудь победит. Например, улитку. А бакранов вы недооцениваете, у них прекрасные козлы, я уж не говорю об их дамах и некоторых обычаях. — Вы неисправимы, — укоризненно качнул головой артиллерист, — нашли время для подобных разговоров. Как говорится, а когда ещё говорить о женщинах, кроме как не на войне. — Мне не нравится долго обходится без женщин, Курт. — А вот подобную женщину милые господа определённо назвали бы проституткой. Кроме Алвы. Алву подобные женщины привлекают, определённо. — А вы всё блюдёте верность? Толстеющая жена, каждый год по новому ребёнку… Закатные твари, как же это скучно! Ну, зато понятно, чё человек на войне. Жену его, правда, жаль. — Рокэ, — смутился генерал, — я дал клятву перед лицом Создателя. И вас за это можно уважать. — Добродетельные люди такие странные. — Алва задумчиво посмотрел на Вейзеля. — Не поймёшь, почему вы верны своим жёнам, — то ли вы их любите, то ли Создателя боитесь. Ха! — Герцог, не кощунствуйте! — Не ершитесь, Курт, я и впрямь не понимаю, зачем в отношения двоих впутывать третьего, да ещё без его согласия. Конечно, если Создателю нравится поглядывать за неверными жёнами, то… Алва махнул рукой и вновь принялся напевать. Теперь это была знакомая песенка о море — Радио Алва FM пускало её в эфир чаще всего.

***

Поскольку Дикон — дурак, а ещё потому что начал думать, что «Повелитель Скал» может что-то значить (что было бы восхитительной издёвкой судьбы), он мог признать, что он не «настойчиво просил» взять его в группу скалолазов, а чуть ли не умолял своего эра на коленях об этом — это не было унижением, как таковым. Унижением было бы вместо нормальных аргументов (о которых он долго думал, ведь ни один аргумент не должен был включать в себя строчку «по-братски, монсеньор, будьте человеком, пустите пиздануться о скалу») нагрубить Вейзелю — человек хотел, как лучше, это Дикон со своим «как всегда» немного разозлился на «черед приличных людей». С другой стороны, назвать приличными людьми тех, кто два месяца под руководством Алвы проходили ускоренный курс юного партизана, язык не поворачивался. Лазить по скалам ночью уже казалось довольно опасным — также, как учиться подкрадываться к человеку так, чтобы он не заметил. Дикон мог немного гордиться собой, ведь у него действительно получалась стрельба — даже с этой доисторической моделью, даже с левой руки и на звук — и быть тихим и бить до того, как человек поднимет тренировачную тревогу. Вот фехтование было… о фехтовании лучше было не вспоминать. Про дубовые руки и дубовую спину Дикон наслушался столько, что это уже даже не было обидно — он был объективно плох со шпагой, и Алва, кажется, собирался костьми лечь, но сделать из него приличного дуэлянта — зачем, боги, блять, не ведали, но Дикон уже с начала войны бросил притворяться мёртвым — Дикону прекрасно было известно, что на Алву не действовал трюк с мёртвым лицом (по крайней мере, достаточно, чтобы показать это), а когда господин Проэмперадор с упоением шпынял учил своего оруженосца, остановить его могла только смерть последнего. Дикон на тренировке помирать не собирался — хотя однажды был к этому чертовски близок, неудачно упав с «тренировочной» скалы. Острый, как штык, камень был рядом с его лицом, а не в его затылке, и Дикон смотрел на него и думал, что два сантиметра вправо — и не было бы больше у Алвы оруженосца. И бед бы никаких не было — но увы. Но тренировка наконец была окончена. Появился Коннер, доложил с гордым видом, что всё готово, и в тот же вечер Проэмперадор собрал всех, кого два месяца нещадно гонял по скалам. — Начинать нам и начинать сегодня, — Алва, как всегда, был предельно краток. — Пойдём двумя отрядами: первый веду я, второй — полковник Бадильо. Наше дело — перерезать тех, кто караулит камни для сброса. Вряд ли там держат больше чем по двадцать-тридцать человек с каждой стороны ущелья, так что управимся. Потом займемся верхними пушками. Всё. Те, кому снились дурные сны, могут не идти. Дикон слегка хмыкнул. Камень был в его огород — проснувшись как-то среди ночи, он, будучи не в себе, пошёл бродить по лагерю (тогда казалось, что за водой, поскольку в горле было сухо, как в пустыне) и с дури, не подумав, ляпнул Алве, что у Смерти жёлтые глаза, кудрявые волосы и вообще. Что вообще, не помнил он сам, хотя Алва уточнил — ему, видимо, было смешно, потому что в тот момент, от его вопроса, Дикон проснулся окончательно, недоуменно поморгал на своего монсеньора в свете холодных звёзд, извинился и отправился спать — день тогда предстоял долгий. К сожалению, он не мог объяснить Алве, почему именно жёлтые глаза. У его Смерти были такие. Может быть, у местных действительно была синеглазая Смерть — её ему, к счастью, пока не довелось встретить. Впрочем, с учётом войны, это только пока. Думать об этом, когда он лез, казалось самым тупым, что он делал — его пробивало на хихиканье, и в ночную темноту он напевал то «Разбежавшись, прыгну со скалы», то «Но камень сорвался в пропасть с горных вершин», то уверял себя, что любому петербуржцу придётся хоть раз в жизни смириться с московским утром — выходило плохо. Москва ему никогда так не нравилась, как родной, уже далёкий город. Рука встретила пустоту, стена кончилась быстрей, чем он ожидал. Сверху вниз смотрели равнодушные белые звёзды, снизу ущелье дышало белой мутью тумана — было тихо. Очень. Скорее всего, он был последним, Дикон сплюнул горькую слюну, перекрестился, как последний придурок, и пошёл искать своих, как в старой компьютерной игре, — по трупам. Убитые были мертвы, и мертвы качественно, ударом в горло — он слегка истерично хекнул, представив Алву с разрезанным горлом. Картинка была просто кошмарная. На всякий случай поставив на полувзвод — ожидать, что получится одолеть хоть кого-то шпагой, было очень тупо — он тихо двинулся вдоль стены, стараясь быть достаточно быстрым. Туман смешивался с пороховым дымом и вонью горящей серы — тишина исчезла, гремели взрывы, кто-то что-то орал, бой стремительно откатывался вглубь ущелья. Чувствуя себя опоздавшим на 20 минут школьником, Дикон двинулся вперёд, чуть не споткнувшись о труп. Внизу что-то ухнуло, будто упало, вспыхнул тревожный красный свет, но было не до пожара — дорогу ему заступила фигура. Барс зло сверкнул глазами и что-то прорычал — из-за тревоги сердце билось где-то в горле. Бириссец бросился вперёд, Дикон шарахнулся назад и разрядил пистолет ему в лицо — полчерепа снесло, как не было. Дикон сглотнул подступающую к горлу тошноту — стоять на месте было смерти подобно, так что он снова двинулся вперёд, на ходу перезаряжаясь. Было странно, в груди что-то сжалось, и на языке был рыбный привкус, заполазая в нос странным ощущением — почему-то хотелось сметаны или картошку с сырным соусом. — Ричард! — окликнула тень, и он отвёл пистолет, медленно выдохнув. Понадобилась секунда, чтобы узнать Марьяна — ещё б секунда, и парень был бы мёртв от его пистолета, из-за чего стало ещё хуже, дурнота, с которой едва удалось справиться, вернулась. — Прымпирдор сказал хоть кому тебя дождаться, ну я и вызвался, что дождусь и найду, — не дожидаясь вопросов объяснил адуан. — Отлично, — прохрипел он, снова сглатывая. — Спасибо. Вдвоём сподручнее будет, а то тут кто-то ещё остался на стенах. — Седун? Он мёртв? — Ну, — хохотнул он немного истерично. — Было бы по-другому, я бы тут с тобой не разговаривал.

***

— …О, а вот и Монсеньор. Ну, барич, бывайте. Если что не так — прощения просим. Незнакомый адуан ушёл, и Дикон почувствовал себя ещё большим дураком, чем был — пропустить половину действия из-за отсутствия на месте, так сказать, было ещё ничего, но пропустить другую из-за опоздания казалось просто кощунством — с другой стороны, не до жиру. Проявить себя и героически сдохнуть он всегда успеет, а когда ещё выдастся шанс половить вертолётов из-за личного убийства — это ещё легко отделался. Дикон был уверен, что кошмаров с половиноголовым барсом ещё насмотрится, и надо было заранее готовиться к бессоным ночам. Зачем Алва его вообще искал, не было ясно, поскольку пока спор с Вейзелем владел его полным вниманием. — Клевета! Я передёргиваю не всегда, а только в случае необходимости. — Его наконец заметили. — Доброе утро, Ричард, как вам понравилась эта ночь? Ответить он не успел — да и не был уверен, что Алве был нужен его честный «Отвратительно, в следующий раз, когда я буду рваться на баррикады, убейте меня превентивно». — Курт, у нас мало времени, так что поторопитесь со сборами. — Я не стану этого делать, — отрезал артиллерист. Алва посмотрел так тяжело, что стало на секунду страшно — и вот в такие моменты он вообще не понимал товарища Штанцлера, который когда-то как-то намекал Дикону вызвать этого страшного человека на дуэль. С другой стороны, Дикон никогда не видел, какой Алва на дуэли. Если такой же, как на войне, то не, не надо нам такого счастья, он же умрёт от страха тупо от взгляда — и это если забыть о мастерстве Ворона Талига в дуэлях. — Хорошо, — медленно и мрачно проговорил он. — Тогда это сделаю я. О чём речь вообще, кстати? Кто что сделает? — Вы?! — взвыл Вейзель с таким видом, будто Ворон пообещал ему Талиг в золоте и небо в алмазах, и всё к завтрашнему утру. — А что вас удивляет? — ухмыльнулся Алва. — Я знаю минное дело немногим хуже вашего. Проще вспомнить, чего Алва не знает, конечно. Старая, как мир, песня. — Но вы не можете быть сразу в двух местах! — Правильно, не могу, поэтому с армией останетесь вы. Нам нужно время, шести дней достаточно. — Это немыслимо! Шесть тысяч против ста! — Нужно — значит, мыслимо. Ваше дело — задержать Лиса у Дарамы, побеждать необязательно. Дикон не мог поверить своим ушам. Сколько против скольки!? — Положить наши лучшие полки! — Так не кладите! Хватит, Курт! — Глаза Алвы неистово полыхнули, и Дикон внезапно понял, что имели в виду местные, когда говорили «закатная тварь». — Победу делают из того, что под руку подвернётся — хоть из козлиного дерьма, хоть из утопленных младенцев. — Вы не оставляете мне другого выхода. — Лицо генерала пошло белыми пятнами. — Будь по-вашему, и побери вас Леворукий! Стало как-то легче. Шанс выжить под командованием Алвы был на процент-два выше, поскольку человека явно хранили местные силы — и Дикона заодно. И всех остальных, кто с Алвой, а не против, что уж говорить. — Возможно, и поберёт, но не сегодня и не завтра. С вами, кроме ваших людей, пойдут разведчики Коннера и бакраны. — Я всё подготовлю, но то, что вы затеяли, — безумие. — Несомненно, — согласился Алва. — Как сказал, не помню кто, вопрос в том, достаточно ли это безумно, чтобы сработать. Дикон развернулся и пошёл писать завещание. Если его в этой войне по дурости и гениальности Алвы таки убьют, он хотел, чтобы его похоронили ногами на север вместе с его надеждой дожить до 25 второй раз в этом безумном странном мире с какой-то сверхъестественной чертовщиной на каждом углу. Пока выходило, что следующий эпизод будет суицидальный. И Алва будет там, чтобы это всё лицезреть. Бля.