15. дама с ножом в руке

Всадник с поля боя ухмылялся, ветер весело одним резким порывом сдёрнул с головы шляпу с пером, обнажив волосы с проседью, морщины от улыбки, называемые в народе гусиными лапками, и серо-голубые, удивительно знакомые — настолько знакомые, что он даже не понял, что начал плакать. Что он даже не понял, что не забыл, как эти глаза вообще выглядят. — Ну-ну, братишка, — всадник спешился, белая кобыла фаркнула, и тот ласково погладил её по шее. — Я слишком стар и слишком герцог для всего этого дерьма с «кто ты», «что ты здесь делаешь» и подобного. Дикон хрипло хохотнул. — Что, — он улыбнулся в ответ. — Если ты теперь старше, то ты командуешь? — Я попрошу! — всадник поднял палец. — Я теперь историческая фигура! Первый маршал Талига и всё такое. — Ты, чёрт возьми, Ричард Горик!? Всадник хмыкнул. — Ага, — грозовые тучи отразились в его глазах. — Умер на четыреста лет раньше тебя, братишка. Правда, в другом мире. Он нахмурился. — В другом мире? Всадник поморщился. — Я пока не могу этого расказать, — он в раздражении потёр переносицу. — Прости, но не я устанавливаю эти идиотские правила. Мне бы хотелось рассказать тебе, что происходит, но я правда не могу. Мне повезёт, если ты вообще это вспомнишь. — Но… — он поддался вперёд. — Но потом? Ты мне расскажешь? — Расскажу, — всадник усмехнулся. — Не в моих правилах оставлять молодых людей беспомощно барахтаться в океане жизни. Он хмыкнул. — Мне, вообще-то, тридцать. — В сумме на две жизни. — Нерелевантная информация. — Малыш, — всадник в притворном раздражении выдохнул. — Мне пятьдесят пять. — За две жизни? — Сопляк. За одну, крючкотвор. Он на секунду остановился, только сейчас додумавшись полноценно взглянуть на человека перед собой. Морщины, седина, маршальская перевязь — человек перед ним не был молод, но был обличён властью. Годы жизни не прошли для него даром, и эти годы были весьма насыщены. — Чёрт возьми, — он потянулся вперёд, и, как и в прошлой жизни, к нему потянулись в ответ, заключив в крепкие и такие знакомые и одновременно незнакомые объятия. Его сжимали так, как будто могли защитить от всего мира, и слёзы по его щекам потекли с новой силой. — Что с нами случилось? Всадник хрипло выдохнул ему в макушку. Они не так уж и сильно отличались по росту, но он в его объятиях чувствовал себя маленьким и слабым ребёнком, если не младенцем. — Мне кажется, мы крепко влипли. Он захохотал. — Мне кажется, потухло солнце, — ответил он сквозь смех. После его слов солнце действительно погасло, как выключили, и они, смеясь, как два идиота, остались вдвоём в полной темноте.

***

— …Курт, вы уверены, что одной основной штольни и четырех вспомогательных хватит? — Я ни в чем не уверен, и меньше всего в том, что вы затеяли, особенно сейчас. Адгемар разбит и бежал. Самое время вступить в переговоры и потребовать… — Что потребовать, Курт? Чтоб бириссцы убрались из Варасты? А какое отношение наши седые друзья имеют к не менее седому Лису? Уверяю вас, казар отопрется от всего. Он знать ничего не знает, кругом не виноват, бириссцы сами по себе, что хотят, то и воротят, а в качестве доказательств их самостоятельности нам предъявят десяток-другой новеньких набегов… Постойте-ка! — Алва поднял ладонь, прикрывая глаза от солнца и глядя вдаль. — Похоже, Великий Бакра решил вмешаться в наш спор. В горах гроза и немалая. Солнце по-прежнему сияло над изумрудной водой, но вершины тысячелетних гор растворились в свинцовых тучах — зрелище было красивое. Если всё будет так, как говорит Алва — а Алва слов на ветер не бросает — он видит это зрелище в первый и в последний раз. — Что говорил несравненный Шабли о здешних грозах? — В начале осени они бывают особенно сильными, — покорно сообщил он. — Они продолжаются недолго и, как правило, сопровождаются очень сильным ветром, а на землю изливается большое количество воды. В густо заселенных районах это могло бы иметь печальные последствия. Грозы часто сопровождаются обвалами, оползнями и разрушительными, хоть и кратковременными паводками, во время которых горные реки захватывают и несут крупные и мелкие камни, стволы и ветви сломанных ветром деревьев… Монсеньор, пожалуйста, отойдите от края. — Какая прелесть, — обронил он. — Ричард, неужели вы не желаете лично полюбоваться, как Барсово Око «принимает в себя приходящие с гор дождевые воды»? Ваш господин Шабли пришёл бы в восторг. — Предпочёл бы, чтобы при этом мой монсеньор не искупался в этих дождевых водах. Монсеньор. — Какая прелесть, — повторил он, прежде чем всё же отойти от края и снова обратиться к генералу. — Вы, Курт, совершенно правы, когда говорите, что наши шесть тысяч в здешних краях — это меньше чем ничего. Поэтому Лиса надо схватить так, чтоб не вывернулся. Если у вас есть другие идеи, я весь внимание. — Леворукий вас возьми, Рокэ, нет у меня никаких идей, но по всем правилам мы должны предъявить ультиматум. После Барсова ущелья и Дарамы никто не подумает, что мы шутим. — У вас прекрасная душа, генерал, — качнул головой Алва, — и быть вам в раю среди бледных роз и ангелов, но сначала — потоп, а ультиматум — потом. Пусть Адгемар с присными поймут, что нам все сопли и слюни мира по колено. Тогда казар приползет к нам на брюхе, чтоб свои не разорвали. — Рокэ, опомнитесь! Там не только воины, там… — Именно, — перебил Алва, — там женщины, дети, лошади, раненые, пленные. Все верно. Отучить брать заложников можно одним способом — не щадить тех, кому не повезло. А отучить Лиса юлить можно, только убивая без предупреждения! — Монсеньор, — влез Коннер, — недосуг нам чистоплюйством заниматься. Господин генерал — человек богобоязненный, а нам лишь бы седунов, жабу их соловей, раз и навсегда отвадить, и гори всё закатным пламенем. Мы-то знаем, что к чему! — Точно, — кивнул Шеманталь, — пусть получат и за прошлое и на будущее. А пленные, что ж… Не свезло им. Меня б утащили, я б Создателя молил, чтоб седунов смыло и меня вместе с ними. Дикон перевёл взгляд на озёрную гладь. Место было красивое — прозрачные озёрные глубины, чёрные прибрежные скалы, изумрудная зелень горных елей, снежные пики, закрывающие горизонт. Словно действительно очи, но такие, которые не на каждом лице встретишь — не у каждого глубина такая в глазах, что утонуть можно. Не у каждого в глазах утонуть вообще захочется — озеро манило своей тихой красотой, неспешным, почти бесконечным существованием, и всё это будет разрушено. Только потому, что у людей война идёт. Горы рассыпаются в песчинки и рождаются снова, звёзды взрываются и гаснут, океан льётся живым на головы — а они там, на земле, убивают друг друга из-за ерунды, беспокоятся из-за репутации и трясутся за сохранность глупых традиций. — А вы, Ричард, что скажете? Дикон выдохнул, посмотрел в чужие, невероятно синие глаза — они смотрели серьёзно, чуть насмешливо, и на секунду он подумал, что понял всех, кто поверил в историю с Джастином Приддом. Такой взгляд — грех не влюбиться. Жаль даже, что Дикон никого романтически желать не мог. — Утопленников не люблю, монсеньор. Алва слегка хмыкнул. — Кстати, ваш наставник не рассказывал про местных людоедов? — Нет, я бы запомнил. — Жаль. Вейзель, вы уверены, что ваши люди не сбежали? — Ни в коем разе, монсеньор, — вмешался Коннер. — Что-то затянуло их в воду. Лово это не понравилось. — Разделяю его чувства, но людоеда будем ловить позже. Если он, разумеется, не утонет. Курт, подготовьте все к взрыву. Раз уж вам невмоготу поджечь фитиль, это сделаю я. Мне в Рассвете делать нечего, а вы спасётесь. Генерал с негодованием уставился на маршала, но доподлинно было известно, что совести у Алва нет и не было никогда, так взывать к ней было бесполезно — Вейзель опустил глаза, хотел что-то ответить, но лишь махнул рукой и быстро зашагал вдоль берега. Алва отвернулся к озеру, с интересом следя за приближением грозы — зверь, созданный природой, пробуждался, и Алва собирался обрушить его гнев на невинных и виновных. А Дикон собирался стоять рядом и смотреть — и думать, что это правильно. Как будто там, внизу, не было людей. Как будто они сегодня не умрут. Боже мой, Дикон, что с тобой стало за эти пять лет? Где твоя любимая гуманистическая идея? — Вот оно, горное чудовище, — задумчиво сказал Алва, — во всей красе. Действительно, впечатляет. Слова маршала утонули в нарастающем реве. На противоположной стороне озера стремительно набух чёрный, мерцающий вал. Вот он домчался до устья реки, на мгновение замер, словно зверь перед прыжком, и обрушился во взбаламученное озеро. Волны грохнули о берега, отступили и снова бросились на скалы. Это было только начало, за первым валом шел второй, третий, четвертый. Озеро обезумело, водяные горы колотились в берега, внизу клокотало, как в чудовищном котле — вода бросалась и билась, как живая, и сквозь бурю звуков настойчиво проступала мелодия. Дикон её узнал. Камни пели её, и как Дикон мог её не узнать, но как её услышали люди? Камни, скалы, исполненные гнева и желания сорваться с места, у них, у камней, нет морали, нет разума живого существа, им хотелось только сметать на своём пути, хотелось только разрушать — они были целыми и их было много, и он, почему-то, был одним из них, желая тоже упасть в бушующую воду и нестись с потоком вниз, обрушивая на головы свою ярость. Он немного пришёл в себе, уже сидя верхом на Соне — кобыла дрожала, под её копытами гудели камни, которым сегодня суждено было остаться на своих местах. Вейзель всё рассчитал верно, и порох пробил дыру в древнем завале, но тот же взрыв создал новый завал, ниже по течению. Впрочем, новая плотина была совсем слабенькая, она не продержится долго против прибывающей воды, что с рёвом неслась через брешь, снося вековые ели и лежавшие между ними валуны. Вода прибывала и прибывала, а он не мог отвести взгляд. Песня камня ещё звучала в ушах, теперь гораздо тише, но всё такая же заразительная, и хотелось смеяться, хотелось орать, пока поселившийся в груди давний ужас смывает вода. Затор наконец не выдержал. Грязекаменная лавина, накопив ещё большую мощь, покатилась вниз. Теперь сель бушевал внизу, совсем близко, под самыми ногами. К счастью, расщелина была достаточно глубокой, её стены — прочными, а Сона — выезженной и не пыталась ни сбросить глупого, обезумевшего наездника, ни понести. Он смотрел на Горного Зверя, и тот нёсся вниз, неся с собой смерть. У Смерти были тёмные, серые глаза, как глубокий, грязный цвет бушующей воды и мокрого камня.

***

— Рокэ, — голос Вейзеля был деревянным, — вам не пришло в голову проехаться вдоль реки? Маршал сидел на упавшем стволе, с вежливым интересом слушая застывшего перед ним генерала. — Нет, — Алва был абсолютно спокоен, — а что там? Яблони зацвели? — Там то же, что и здесь! Грязь, камни и ничего живого! — Я так и думал, — все так же спокойно заметил он, — смотреть на это нет никакого смысла. — И это наделали мы! Я! Это я рассказал вам про сель, и я заложил мины. — И отменно заложили. — Алва поднялся. — Курт, соблаговолите прекратить истерику. Если вы ждете, что я возрыдаю вместе с вами и начну кататься по земле и голосить о собственной греховности, я вас разочарую. Я сделал то, что считал и считаю правильным. Что до вашей совести, то договаривайтесь с ней побыстрее. В конце концов, вы — солдат и выполняли приказ. Когда мы вернемся, можете переселиться в храм и биться головой об пол, сколь душе угодно, а сейчас извольте готовить штольни для взрывов. Дикон моргнул. Что ещё-то взрывать собрался? — Рокэ! — Каждому свое. Вам — закладывать мины, мне писать ультиматум. Дикону — ходить за ним, пока оруженосец. И, видимо, после — мир, как безумный, крутился вокруг Ворона Талига, а Ричард, впервые за пять лет, хотел жить, а не существовать. — Какой ультиматум после того, что вы натворили?! — Вы мне надоели, Курт, а ультиматум очень простой. Если Адгемар не примет наших условий, с Равиатом случится то же, что с долиной Биры. Тоже, что?.. А там такое вообще возможно? — Это невозможно! Там совсем другой грунт, и… — Именно, — кивнул Алва, — переходя к делу, вы стремительно умнеете. Я не хуже вас вижу, что Змеиное Око так просто не взорвать, ну и что? После того, что мы сделали с Барсовым, кагеты сожрут любую угрозу. Любую! Даже пойми Адгемар, что я блефую, ему его же казароны не позволят ослушаться. Поскольку на месте бирисских деревень будут видеть свои замки. — Хорошо, — устало вздохнул генерал Вейзель, — у меня нет сил с вами спорить, но зачем делать зряшную работу? — Затем, что играть краплеными картами надо честно. Штольни должны быть сделаны на совесть, а наши бакранские друзья да не усомнятся, что у них в руках жизнь и смерть Кагеты. — Бакраны?! Они-то здесь при чем? — При том, что Озерное плато принадлежит королевству Бакрия, так же как Барсово ущелье, перевалы Окила и Гарза и Даргатское нагорье. Пусть «козлы» бодают «барсов», это полезно и тем, и другим. Седуны растили себе врагов веками, вот и вырастили. Эта ненависть защитит Варасту получше десятка крепостей, хотя я властью Проэмперадора раздам предгорья нашим доблестным таможенникам, причём самых толковых сделаю баронами. Так, на всякий случай. — Про вас недаром болтают, что вы отродье Леворукого, — обречённо выдохнул Вейзель. Угу, отродье. Алва, несмотря на всю свою репутацию, о стране и людях беспокоится — он мог бы отравить озеро, мог бы убить солдат, которые пошли с Феншо, мог бы обойтись с пленными более жестоко. Мог бы вообще не взять Дикона в оруженосцы — мог бы вообще не беспокоиться о жизни и смерти окружающих, только о своём эго, быть таким, как многие из высшей знати о нём думают — и как не думает никто из его солдат. Кроме, кажется, собственного высшего командования. Ужасно быть вами, Рокэ, герцог Алва. Он бы не хотел. Судьба с вами совсем не мила. — Я одинаково владею обеими руками, — пожал плечами Алва, — а милейшие Адгемар, Штанцлер и Сильвестр никоим образом не принадлежат к моему проклятому роду, однако играют по тем же правилам. То есть без правил! Я выиграл эту войну, а как — моё дело. — Мне жаль вас, Рокэ Алва, — вздохнул Вейзель, — сейчас вы и впрямь победили, но потом… — Потом мы все умрем, и хватит об этом. Ричард, можете выходить из кустов, столь живо вас заинтересовавший разговор окончен. Где наши доблестные таможенники? — Извините, монсеньор, я не хотел вам мешать. Они нашли дохлого зверя… Того, кто людей таскал, и это самка с молоком. Они… — Пошли искать котят? Разумно, если людоедов приручить, их можно кормить незваными гостями. Идите, Вейзель, и готовьте штольни. — Будь по-вашему, — наклонил голову артиллерист, — а кто повезет ультиматум? — Или Шеманталь, или Коннер. Кто именно, не знаю, пусть бросают жребий. — Таможенники?! — Именно. Они не станут сюсюкаться с Белым Лисом и краснеть, вспоминая о моих злодействах. Кагету надо взять за глотку, вы этого не сумеете, они сумеют. — Адгемар, каким бы он ни был, — монарх, он имеет право на наше уважение. Адгемар-то? После этой войны? — Нет, не имеет, — отрезал Алва. — Он проиграл и понимает это. Уверяю вас, кагеты будут ползать перед таможенниками на брюхе, хотя… можно их и уважить! Посольство возглавит член царствующего дома Бакрии, а барон Шеманталь будет его сопровождать. Пора в Равиате показать козлиное знамя, как-никак соседи! Хороши соседи, что уж там.