16. цивилизация без защиты будет разграблена варварами

Адгемар Кагетский. Благообразного вида пожилой седой… Лис. Хотя у лисиц достоинства побольше будет. Поверить в его слова было легко — но у Дикона всё ещё была память, глаза и здравый смысл. Он всё ещё слишком хорошо помнил тот разговор со Штанцлером, он мог видеть лицо стоящего в цепях Эпинэ, когда к ногам Алвы бросили первую из голов, мог всё это сложить вместе — Лис собирался разрушить его страну и хорошо поживиться. И, даже если он всё ещё был плохим патриотом, любить людей этой страны было легко. Не всех, но многих. И они не заслужили смерти от рук этих «воинов». Его сёстры тоже не заслужили бы подобного. Адгемар разливался соловьём — он-де не знал, был обманут, коварно и подло, вот вам золото, вот вам живой враг, вот вам головы врагов… Солнце светило ему в спину, а Роберу — в лицо. Было холодно, и дрожь пробегала по позвоночнику — из-за холодного воздуха, глухой, бессильной ярости и ощущения смерти где-то в груди. Как много умерло — и за что? По каким причинам? Какая сила властной рукой стёрла их из существования, кроме человеческой гордыни, кислой, отвратительной на вкус бессмысленной обиды не за что, бесконечных, таких же бессмысленных человеческих интриг? Люди умерли, а живые стояли, и кто из них вообще думал о смерти? Робер Эпинэ. По его глазам — так точно искал смерть, и быструю. — Больше мне нечего сказать, — да неужели, — мы — мирный народ, мы пытались защититься и не смогли, в этом была наша ошибка, моя ошибка. Я жду ответа Талига, ибо в его руках наша жизнь и наша смерть. Что скажет побежденным Проэмперадор Варасты? «Мирный»? — Ваше Величество, Вы ошибаетесь. — Ленивый голос Алвы резал не хуже клинка. — Претензии его величества Фердинанда к бирисским вождям не имеют никакого отношения к причине, по которой здесь находятся вверенные мне войска. Талиг пришел на помощь дружественной Бакрии. Я не более чем военачальник, подчиняющийся его величеству Бакне Первому. Мы находимся на земле Бакрии, и лишь её король и её народ могут выдвигать требования и заключать мир. — Я счастлив приветствовать брата моего Бакну, — проникновенно запел Адгемар, — и я надеюсь склонить его выслушать нас, но пойманный нами преступник принадлежит Талигу, и я передаю его… Бакна Первый хранил гордое молчание. — Ваше Величество, видимо, до сих пор неправильно представляет себе положение, — заявил Ворон Талига. — Все пленные и все трофеи принадлежат Бакрии. Мы удовлетворимся тем, что Его Величество Бакна сочтет уместным нам передать. — Мой народ много и долго терпел, — наконец заявил новоявленный король, — и виновны в этом бирисские кошки и кагетские ызарги. Но пришел наш день, и Великий Бакра указал нам путь к победе. Мы вернули себе все, что потеряли, но этого мало. Мы не уйдем из Озерной долины, она принадлежит и будет принадлежать моему народу, мы не вернем Барсово ущелье, мы сумеем сделать дорогу на запад дорогой дружбы… Да что б они уступили хоть пядь, и кому — барсам? Тем, кто этих барсов кормил? Нет, у обиды память долгая, тем более — у такой. — Наш народ помнит не только зло, но и добро. Мы не позволим облезлым кошкам вредить Талигу. Враги наших друзей — наши враги. Подведите того, кто привел бириссцев в Варасту. Два казарона подхватили Эпинэ под руки и потащили вперед. Когда до них оставалось не более пары шагов, кагеты отступили, и один из них с силой толкнул пленника в спину. Связанный Робер не смог удержаться на ногах и рухнул прямо под ноги Алве, на какой-то каменный осколок. Закапала кровь. Дикон тихо, как Алва учил перед тем штурмом, вынырнул из-за спины своего монсеньора и подхватил пленника — тот вздрогнул, но не поднял головы. — Юноша, усадите его… да вон хоть на тот камень, — скомандовал Алва. Ему-то пленный у ног был без надобности. — Пусть запрокинет голову, а на переносицу — лёд, тут его навалом. И развяжите! Не кагет, не удерёт… Да и куда бы ему? Робер почти висел на плече, дотащить его до стоящего чуть в стороне обломка было тем ещё испытанием. Он усадил его, разрезал кинжалом верёвки, чтобы не возиться с узлами. Эпинэ так и не поднял головы, и Дикон продолжал молчать вместе с ним. Выдернутого из кармана платка достаточно для снега, который он сгреб с камня, и приложить его к переносице не проблема. Эпинэ снова чуть вздрогнул, но не сопротивлялся, не поднимал головы. Рука его в его ужасно холодная, как лёд. Замёрз. Бля. Мрачно качнув головой и молча заставив его самого держать компресс у переносицы, Дикон дёрнул завязки своего плаща, зная, что сам не успеет задубеть до конца суда Бакры — и после, если повезёт. Тот опять вздрогнул и наконец открыл рот: — Вряд ли вашу доброту верно оценит ваш монсеньор. Вы ведь оруженосец Ворона? Дикон спокойно смотрел на чужую опущенную голову, покачал головой и полтнее завязал плащ. — Моя судьба была ко мне благосклонней вашей, — ответил он немного более жёстко, чем намеревался. Эпинэ подавился воздухом. — Рич… Ричард Окделл?! Он кивнул. — Он самый, — он положил руку ему на щёку. Та была ледяная, и Эпинэ в шоке отшатнулся. — Рад снова тебя видеть. В чужих глазах отражался шок, его собственное, чересчур спокойное лицо, седые волосы, которые трепал холодний здешний ветер — в чужих глазах Дикон выглядел стариком в теле юноши. Ну, он чувствовал себя таким. Ужасно старым. Боже, ему всего шестнадцать в этом теле — его юношество в самом рассвете, а он, смотря в чужие удивлённые глаза, чувствует себя так, будто умер уже вчера. Могучий бакран с сомнением посмотрел на привалившегося к камню Эпинэ и спросил почему-то Дикона: — Он может идти? — Да, — твёрдо ответил Робер, тяжело поднимаясь с камня.

***

— Ты виновен в преступлениях против Талига? — Голос Бакны был твёрд и холоден, как голос его гор, если бы те вдруг заговорили. — Подумай и ответь. Эпинэ молчал, смотря какой будто сквозь, никого не видя. — Ты виновен? — повторил Бакна. Робер молчал. — Ты виновен? Чужие губы наконец разомкнулись: — Я делал то, что должен, и я ни в чём не раскаиваюсь, но лишь Создатель знает, было это добром или злом. Хм. Как говорили мудрые: делай, что должен, и будь, что будет. — Хороший ответ. — Бакна кивнул и посмотрел на Алву. — Я сужу этого человека на земле Бакры и по закону Бакры, так пусть великий Бакра решит его судьбу. Наш закон прост. Кровь убитых обвиняет, а Бакра судит. Обвинённому на голову кладут плод абехо, обвинитель должен его сбить. Он может быть лучшим стрелком и не желать убийства, но Бакра направит его руку, и он убьёт. Он может впервые взять в руки лук, но Бакра направит его руку, и он собьёт плод. Если плод абехо будет сбит, обвинённый оправдан, если он умрёт, он виновен, если выстрел пропадёт, испытание повторится. И так каждый день, пока Бакра не примет решение. Сын Ветров, ты — кровь Талига, и ты — обвинитель. — Я понял, — усмехнулся Алва, — но я не стреляю из лука. Согласится ли Бакра на пистолет? — Смерть может принять любое обличье, — ответствовал с достоинством Бакна. — Отлично, — Алва достал оружие, — Робер, молитесь Создателю, чтоб Бакра рассудил по справедливости и покарал истинного виновника бед Талига и прочих бед, настоящих и будущих. Один из бакранов отмерил шаги. Лицо у Робера такое, будто глаза у его Смерти были синие, как глаза Алвы, белые, как снег вокруг, и красные, как сам плод абехо. У его Смерти было много обличий. — Ричард, — Алва повернулся, — вы бы тоже помолились, и даже дважды — по-оллариански и эсператистски. Вы — создание неиспорченное и местами даже блаженное. Авось вас услышат. Пресловутый плод абехо сорвали с росшего тут же кривоватого деревца. Такими деревцами у горы Бакра заросли все расщелины, но в других местах он ничего похожего не видел. Сам абехо он особо разглядывать не стал — что-то красное и круглое, побольше вишни и поменьше яблока. Попасть трудно, но чем чёрт не шутит, и вообще, это же Алва! Алва картинно взглянул к небесам, медленно поднял руку с пистолетом, прицелился, затем также картинно засмеялся и сделал пару шагов в сторону. — Если это суд Бакры, пусть он видит все подробности! Что у вас на уме, монсеньор? — Да свершится чья-нибудь воля, — пафосно провозгласил Ворон Талига, небрежно перебрасывая пистолет в левую руку. Грянул выстрел, а за ним — дикий крик. Дикон подошёл к Роберу, пока тот дрожащей рукой коснулся лица и красного сока на нём. — Пойдём, — тихо сказал он, едва ли достаточно громко, чтобы Робер его услышал. — Суд тебя оправдал. Пойдём. Ищите дураков спорить с судом Алвы, особенно сейчас. Робер послушно, немного заторможенно пошёл за ним.

***

Мелькнуло что-то большое и крылатое, послышался птичий крик, больше похожий на рёв — он от кого-то бежал, и под ногами этого кого-то содрагалась земля. Эфиальт неслась вперёд так быстро, как могла, дорога круто устремилась вверх, её грива ударила его по лицу — кто-то знакомый крикнул его имя, он обернулся, и снежная буря его подхватила. Он был молнией в небе, яростным ветром в терновом поле, молчаливым камнем под собственным сапогом. Он был молодым и надо было бежать, надо было кого-то найти, кого-то очень важного, и надо это было сделать до рассвета — наступит рассвет, и всё, что было, исчезнет, и он ничего не успеет. Его сестра схватила его за руку и вырвалась вперёд — это была не она, это была Айрис — Айрис ведь тоже его сестра — Айрис его сестра? — Боже мой. Он остановился на краю обрыва, вгляделся в долину тумана, обернулся назад — за спиной была луна, золотая, как монетка, и луна катилась вниз, к основанию тёмной башни, на которой раньше, как на блюдечке, лежал круг солнца, а сейчас, как конфеты в миске, россыпь звёзд. Он медленно, как завороженный, двинулся к ней, потому что она звала, как он мог не пойти? Она звала, и сначала её голос был сладок, как мёд, а потом липкий, как кровь, и он отшатнулся, как будто его ударили — над ним стояла дама с ножом в руке, нет, это у него был нож в руке, боже мой, что он сделал, кровь, у неё кровь на шее, почему она смеётся!? Эта не она, это Алва, Господи Боже, он ударил Алву? Нет, он не ударил, он не мог, нет, Алва не был в крови, у него корона на голове — корона на голове? Пришёл в себя он в палатке. Горела свеча, на светлой парусине плясали три тени — одна потоньше и две широкие. Голова болела, боль обручем ложилась на виски и лоб, но не было прям больно — скорее, дискомфортно. Он не помнил. Он должен был помнить, это было что-то важное, но он не помнил — он не мог понять, почему. — Как по мне, — голос принадлежал Коннеру, — седунов и вовсе в нужнике перетопить надо было, только возиться пришлось бы долго, а тут хыть — и нету. — И не говори, — о, разумеется, это Шеманталь, — отменно сработали. Теперь они не пикнут, особливо без казара. Ну, монсеньор, вы и отчаянный. Раз — нету армии, два — нету озера, три — нету Лиса! — А вы — поэт, Жан. Такие метафоры… — третья тень принадлежала Алве. — Только при чём тут я? Было ясно сказано — так рассудил великий Бакра. Я, впрочем, с ним согласен, от Адгемара вреда не в пример больше, чем от моего друга Эпинэ. — Вы, жабу их соловей, его и впрямь отпускаете? — Разумеется, ведь Бакра его оправдал. — О, гляньте-ка, — встрял Жан, — оруженосец ваш очухался. — В самом деле? Что-то зашуршало, и он увидел монсеньора. Судя по стакану в руке, он вместе с адуанами отмечал окончание войны. Хорошее это дело — отметить. — Что с вами было? — поинтересовался Алва. — Вас сразила мгновенная любовь к премудрой Гарре? Он помотал головой и попытался сесть. В ушах звенело. Ворон сунул ему в руки свой стакан. — Выпейте, а то вы бледны, как гиацинт. Он фыркнул. Вино было не очень крепкое — хотя он не был уверен, что должен был пить, после такого-то. — Так что с вами приключилось? — Хотел бы знать, монсеньор, — честно ответил он. Дама с ножом в руке. Она казалось знакомой — но он честно раньше не встречал рыжих, особенно подобных ей. Нет, Манрики, конечно, были весьма рыжими, но это девушка — девушка же? — отличалась от них. Будто медь в волосы вплели. — Хотите поговорить с Робером Эпинэ? Дикон медленно моргнул, пытаясь собрать свою память по кусочкам. — Я… не уверен, — медленно сказал он, поднимая взгляд и встречаясь с пронзительно синими глазами своего эра. У Смерти Эпинэ не могло быть синих глаз, подумал он. Не могло просто, и всё тут. — Думаю, нет, монсеньор. — Нет так нет, — Алва пожал плечами. — Сегодня мы отмечаем окончание войны. А вам, Ричард, неплохо бы запить то, что там у вас было. Давайте, допивайте, там не так много. Он допил. Вино у Алвы было хорошим, даже он, заядлый дилетант, мог это сказать.

***

В небе кружила какая-то птица, снизу казавшаяся прочернушно-чёрной, как ворон на гербе монсеньора. Даже фон подходил и размеры. В этот момент откуда-то вылетела вторая птица, золотистый орлан, и стало понятно, что первая — действительно чёрная и действительно ворон. Ворон чудом увернулся от казавшегося неотвратимым удара, но, вместо того, чтобы улететь, метнулся навстречу нежданному врагу. Дикон набрал побольше воздуха в грудь — когда-то давно, ещё в прошлой жизни, родная тётка учила его великому искусству громкого свиста с помощью пальцев. Пальцы были немного грязными и солёными на языке, но его это волновало — резкий оглушительный звук напугал драчунов достаточно, чтобы они расцепились, однако не улетели далеко. Птицы продолжали кружить, и Дикон сделал ещё один вдох, больше первого — свист получился даже громче, и в этот момент ворон кинулся на своего противника. Золотистый орлан камнем упал с небес, а ворон покружился немного над их головами, пронзительно каркнул, а потом улетел. — Испортили вы всю примету, Ричард, — Алва попридержал коня. — Надоело, монсеньор, — Дикон вгляделся в степь, прежде чем повернуться к Алве. — Вы верите в приметы? Алва помолчал мгновение. — Не верю, к сожалению. И они двинулись дальше — в столицу.