17. в следующей жизни я буду тем, кто тебя украдёт

Лучший способ бороться с плохими поэтами, их поклонниками, перечислением оскорблений (надо же было так заморочиться!) и их рассуждения о самоубийстве (порой глубоко оскорбительными самому Дикону, по крайней мере, он никого не беспокоил своими не самыми полезными мыслями и намерениями) — песенка про ёжика. Отличная эта штука, песня про ёжика. Несчастный пень с безумным оленем успели затрахать всех и каждого, вынужденного слушать нытьё представителя рода Понси — к сожалению, Жиль никак не хотел отходить конкретно от него, несмотря на все попытки Дикона по-тихому свалить с концерта. К сожалению, концерт не желал прекращаться, а Дикон никогда не замечал за собой слишком уж много терпения — тем более, упомянутый Жиль Понси имел прекрасный талант довести до белого каления даже мёртвого, из-за чего Дикону было немного стыдно думать о собственном самоубийстве в контексте горестных восклицаний самого корнета. А у него, между прочим, по плану был суицидальный эпизод — и опасение (которое вполне можно было назвать страхом), как Алва на этот самый эпизод отреагирует. Видит Бог, у Дикона даже не было предположений. После приезда в Олларию и начала службе Алве, он за эти пять лет впервые чувствовал себя — чувствовал себя — …живым. Живым, как это было в прошлой жизни, настолько живым, что даже думать об этом не приходится — в факте жизни и существования нет и не было никаких сомнений, и Дикон, когда впервые осознал, что он не думал, что жив или что он ходячий мертвец, был поражён до глубины души. Он был жив. Он был жив. Впервые за пять лет его глупому существу не требовалось болезненного подтверждения этого факта, и он десять минут, не меньше, просто стоял и дышал, ошеломлённо осознавая этот факт. Он дышал, и он не думал об этом. Это было так… это было так удивительно спокойно. Всё его существо находилось в спокойствие и довольстве, и всё было настолько хорошо, что хотелось плакать. Сердце размеренно стучало в груди, веки моргали, а мышцы гудели под кожей, пока выполняли свою работу — не было боли, не было дискомфорта, не было ничего, что отвлекло бы его от того, как хорошо ему было. И Жилю, блять, Понси надо было ворваться со своими жалобами и испортить Дикону момент наслаждения жизнью. Надо было вернуть ему это долгое, царапающее грудь беспокойство о том, как Алва отреагирует на то, чего он ещё не видел — тревога, что мысли вернутся, и они будут намного, намного сильнее, чем раньше. Дикон знал, что люди не были рады это видеть. Дикон пугал своих сестёр тем, что выглядел, как труп, хотя он даже не хотел — он не хотел их пугать. Они были его сёстрами. Он уже потерял одну — он не хотел терять других сестёр из-за мыслей. Даже тех, что были сильней его самого. А Алва? Что Алва вообще сделает, когда увидит его таким? Алва был… Алва был хорошим человеком. И он не заслужил видеть Дикона в таком состоянии, беспокоиться о нём, беспокоиться о его здоровье, о его «болезни», о которой Дикон солгал — и он больше не мог взять эти слова обратно. Он не мог, и теперь он был вынужден бороться не только с грызущим его заживо беспокойством, но и чувством вины, у которого был вкус цитрусового энергетика — сердце ускорялось, сознание погружалось в гиперфокус, но ему некуда было бежать. Он скучал по тому странному энергетику со вкусом мяты и голубой малины. Он был… прикольный, за отсутствием других подходящих слов. — Любезный, — поинтересовался Алва, — вы в состоянии приютить до утра ораву военных? — Монсеньор, — хозяин «Талигойской звезды» запинался от неожиданности, — я… У меня восемь хороших комнат… Очень хороших, но, монсеньор… Понравится ли вам? — Моему оруженосцу приглянулась вывеска, — сообщил маршал, слезая с коня, — а мы не так уж и прихотливы. Тех, кому не хватит места у вас, отправьте к соседям, за которых можете поручиться. Как вас звать? Если вспомнить, где Алва спал и что ел во время этой кампании, можно было с уверенностью сказать, что этот мужчина не был из капризных — даже Дикон, считая себя неприхотливым, не смог бы заставить себя съесть глаз козы и запить кровью. По крайней мере, без некоторых уговоров самого себя. Пока Дикон разбирался со своим маленьким локальным кризисом из-за гастрономического инцидента, монсеньор успел договориться о вине и отправить его заниматься лошадьми — ещё бы он его не отправил, с учётом крутого нрава собственного конька. Двое дюжих конюхов дёрнулись было помочь, но Моро традиционно окрысился на незнакомцев, даже если снисходительно позволил ему взять себя под уздцы и проводить в конюшню — Дикон порадовался, что Моро успел к нему привыкнуть и больше не пытался его убить. По крайней мере, слишком уж активно. Конюшня была хорошая, двери денников крепкие, но он от греха подальше устроил Моро в самом дальнем, а рядом поставил свою спокойную умничку, к которой четвероногое чудище было уже привыкшее. Убедившись, что корм и воду они получили и никого не пришибли в процессе, Дикон поднялся наверх в комнаты и обнаружил Алву в компании Эмиля и жареного ягнёнка. Алва был весел и расслаблен, и это оказалось заразным — он решил вспомнить Лаик, и от его рассказов о войне с Арамоной сложно было не хохотать. Потом заговорил Савиньяк — ему тоже оказалось что вспомнить о временах «загона». Дикон рассказал про Сузу-Музу — всё-таки, в контексте, оторванном от его личного голодного раздражения (хотя он был уверен, что двое мужчин вполне могли догадаться о не самых приятельских отношениях между ним и шутником), это были приятные воспоминания. По крайней мере, здесь никто не говорил, что он будет скучать по Лаик — как ему говорили, что он будет скучать по школе — и разговор был приятный. Ему нравились эти люди. Ему нравились эти люди. Он был невыносимо младше этих людей, и, если говорить техническим языком, ему было всего пять лет — он внутренне хмыкнул — технически, этим двоим мужчинам нравилось проводить время с ребёнком. Но, фактическим языком, это просто была тусовка тридцатилетних, которые вспоминали свои школьные годы. Круто. Боже мой, ему было тридцать? Разве нет? Ему — этому телу — было шестнадцать, и прошло пять лет, если считать местным календарём. Был ли он старше, чем тридцать, если считать календарём его прошлой жизни, или немного моложе, если переводить все те дни в местный? Сколько ему вообще было лет? Можно ли вообще считать его подростком? Какой из дней был днём его рождения? — Ричард? — непонимающе глянул на него Алва, но потом что-то привлекло его внимание, и развернулся к окну. Его лицо скривилось. — Из Олларии, — мрачно озвучил Алва для сидевшего далеко от окна Эмиля. Дикон нахмурился. — Надо полагать, торжественная встреча. Только Ариго нам здесь и не хватало. Ги Ариго там был. Во всём своём великолепии, в парадном мундире и на парадном коне. Из всех присутвующих Дикон был рад только Лионелю Савиньяку (впрочем, кажется, двое других тоже были рады только ему) — у него не было никаких чувств по поводу Манрика, однако сложный комок чувств по отношению к Штанцлеру язык не поворачивался назвать позитивным. Килеан-ур-Ломбах тоже «порадовал» своим присутствием — и как Дикон мог забыть тот памятный вечер, когда этот господин изволил играть на человека в карты (пощёчину Валме, у Дикона хорошая память на всякое). Выслушивать про внеземную любовь товарища к баронессе тоже было тем ещё удовольствием. Алва скривился, плеснул себе вина и разом заглотил, помянув закатных тварей. К сожалению, закатные твари с этим бардаком помогать не желали — за время войны Дикон очень сильно отвык носить маску мертвеца, став гораздо более эмоциональным, чем за все эти годы, и даже подавленное состояние не помогало достичь нужного настроя быстро. Что-то в глубине души переключилось, и он резко расслабился. Боже. Что происходит? Ступеньки скрипнули, и на пороге появился Ги Ариго, радостно улыбающийся. — Талиг счастлив приветствовать своих героев. Надеюсь, дорога не показалась вам слишком утомительной? — Все было так хорошо, — Алва высказал общую мысль, — и тут появились вы! Дикон послушно, но как-то заторможенно скользнул за плечо собственного монсеньора, пытаясь понять, что происходит с его лицом и с его состоянием. Его как будто в воду погрузили. Всё вокруг происходило как будто в замедленной съёмке, и голоса доносились до него как сквозь толщу воды — он чувствовал себя так, будто медленно тонул, при этом ничего не делая для своего спасения. Состояние было знакомым, и он был удивлён , что почти забыл о нём за время войны, достаточно, чтобы шум крови в ушах стал практически невыносимым. Именно так он провёл последние пять лет, и как… как вообще он мог подумать, что это было нормальным? Нет. Нет, он никогда так не думал. Он думал, что с ним происходит что-то странное, но он винил свою смерть — в конце концов, он умер, он думал — и был прав — что процесс умирания должен был как-то повлиять на его психику. В конце концов, он не смог выжить в той автокатастрофе. Он думал, что подобное состояние было ненормальной нормой для человека, который, чёрт возьми, умер — хотеть покоя, застыть, как статуя, и позволить дождю и снегу литься на землю, позволить времени разрушать его каменную плоть, пока он будет стоять, равнодушный ко всему, ведь смерти и времени нет — за исключением того, что даже вот так, он продолжал бороться за свою жизнь, разве нет? В его сердце было место для трёх новых сестёр, для дяди, да даже для кузена!; в его сердце было место для ненависти, для симпатии, для глупого влюблённого очарования городом, кошками, Алвой — он не был мёртвой, равнодушной статуей. Он был живой. До недавнего времени его это не волновало — до недавнего времени он даже не мог знать, что его ненормальное состояние может быть вызвано какими-то внешними факторами. Бесполезно было отрицать очевидное — особенно теперь. Хуже всего ему было в Надоре. Немного получше — в столице. И то, не сразу. Так что вообще могло являться причиной улучшения его состояния? — …Я благодарен его величеству за оказанную мне честь, — серьёзно и чётко ответил Алва, — но я её заслуживаю не больше, чем другие офицеры и солдаты вверенной мне армии. — О, разумеется, — доброжелательная улыбка не сходила с лица Ариго, — не будет забыт ни один из ваших людей. Или вы хотите кого-то отметить особо? Алва уверенно кивнул. — Отличились все, но есть те, без которых наши успехи были бы немыслимы. Это его преосвященство епископ Бонифаций, а также присутствующий здесь генерал от кавалерии Эмиль Савиньяк, сопровождающий бакрийское посольство генерал Жан Шеманталь, который прибудет в Олларию примерно через неделю, оставшиеся в Тронко генерал от артиллерии Курт Вейзель, генерал от кавалерии Хорхе Дьегаррон и полковники Орасио Бадильо и Клаус Коннер. Я готов представить сведения об их заслугах. Ариго продолжал старательно улыбается. От чего его так, вот интересно? Явно же не от того, что он Алве добра желает. — Я не сомневаюсь, что Его Величество… Алва. Это была одна из его лучших догадок. Конечно, дело могло бы быть в географии — Надор далеко от Сагранны, и в Надоре его не посещали странные видения, как и в столице… Мне кажется, мы крепко влипли. Мне кажется, потухло солнце. Прости меня, моя любовь. Или посещали? Или посещали, но он просто не помнил — мог бы он забыть что-то подобное, как плохой сон? Мог, конечно мог — сны вообще быстро вылетали у него из головы, если он активно о них не думал. И то, даже в таком случае легко было забыть о деталях — его мозгу подобное никогда не казалось важной информацией. Но ведь раньше такого не было. Или было? Что-то было не так. Что случилось с его памятью? Что-то щёлкнуло, как вспышка в окне — Дикон перевёл на неё свой взгляд. Медленно моргнул. Хм. О чём он думал? — Отдельно мне хотелось бы назвать герцога Окделла, сбившего из пушки вражеское знамя. Насколько мне известно, за подобные заслуги во время Двадцатилетней войны представляли к ордену Талигойской Розы. Угу, «сбившего из пушки». Он, может, хороший стрелок, но артиллерист из него так себе — скажете тоже, монсеньор, это когда вы навели, чтобы ядро впустую не пропало? — Их Величества будут счастливы узнать о подвиге Ричарда Окделла, — Ги Ариго уставился на него с одобрением, которое, впрочем, немного дрогнуло, когда он увидел его мёртвое лицо.

***

— …Я поднимаю этот кубок за его величество Фердинанда, её величество Катарину и за королевство Талиг, — провозгласил Рокэ Алва, завершая приём. Ещё не поздно, но завтра всех ждёт ранняя дорога и приветственные церемонии, так что… Гости без лишних слов расходились по трактирам Фрамбуа, которые хозяева и прибывшие из Олларии слуги пытались превратить в жилище, достойное знатнейших вельмож королевства. Только в их гостинице было спокойно — монсеньору ничего такого не требовалось, остановившемуся тут же Эмилю Савиньяку — тоже, оруженосца не спросили — да и Дикон считал себя неприхотливым. Собственно, близнецы Савиньяки решили задержаться — Лионель решил рассказать о том, как выглядело чтение донесения Проэмперадора Варасты перед Советом. Уморительная, судя по всему, история. Монсеньор думал так же и небрежно взмахнул рукой: — Садитесь, Ричард, и выдыхайте, вы сегодня с утра сам не свой. Ну как, рады встрече с Людьми Чести? Дикон встряхнулся. Разговор был приятный — Лионель, отличающийся от брата характером и мундиром (за что, конечно, отдельное спасибо, ему понадобится время, чтобы научиться их отличать), был хорошим рассказчиком, и Дикон, даже в своём странном состоянии утопленника — которое было ему незнакомо привычным — смог поучаствовать в разговоре. Мужчины смеялись, Дикон смеялся вместе с ними, но мыслями он был немного не здесь — часть его была в Надоре, которая чахла, как Кощей над златом, над его сёстрами, часть была в столице, бесконечно скучая по её улочкам, а часть желала вернуться обратно в Сагранну, даже если и в невыносимую жару — он не мог понять, какая из частей забрала бы больше его самого, если бы они вздумали разделиться. К счастью, он был здесь, и ему ни о чём не надо было думать — беспокойство дня улетучилось, как не было, и он с трудом мог сказать, что конкретно его так сильно беспокоило. — Ну вот и всё, — сказал Алва, когда Савиньяки ушли. Дикон медленно моргнул, приходя в себя. Что «всё»? — Монсеньор, спальни готовы, — на пороге мялся папаша Эркюль с подсвечником. — Позвольте вас проводить… Лестница скрипела, но было в этом какое-то своё очарование. Трактирщик распахнул двери, поспешно объясняя: — Это лучшая комната, монсеньор. Молодой господин будет спать в комнате справа. — Спасибо, любезный. — Алва кивнул. — Принесите ужин для молодого господина, а мне — вина и можете быть свободны. — Если я понадоблюсь, то только позвоните, — улыбнулся трактирщик. — Разумеется. — Алва взмахом руки указал ему на кресло: — Садись, Дикон, в ногах правды нет. Впрочем, в чём она есть, никто не знает.

***

Настроение с утра было странное — немного болела голова да ночью снилась какая-то странная ерунда с рыжими девушками (как её звали-то? На «М» вроде что-то? Марина? Мэри? Нет, не похоже). Перо на шляпе было чуть потрёпано, что, впрочем, его мало волновало, а вот проблему с застёжкой помог решить Эмиль — проблема была единственная, так что больше ничего, кроме гадания о том, кто эта рыжая девушка из сна, не омрачало его существования. Что-то, конечно, гложило. Достаточно часто он вспоминал того барса без головы — и Эпинэ в цепях. Сразу вспоминалось, что мудрые говорили, что цивилизации без защиты грозит смерть от набегов, так что сказочка про дружбу народов была лишь временной ситуацией. Как там говорится? Как сделать так, чтобы все были мирными и добрыми? Дикон слегка фыркнул, гладя по шее красивого, но абсолютно чужого ему Бьянко. Убить всех злых и агрессивных. Решение всех проблем. Сестре, мол, линарца подарите, Ричард. От слов своих он, видите ли, не отказывается. А какой сестре? У него их три, вообще-то. Хорошо хоть, вслух такое не ляпнул, с Алвы сталось бы купить трёх коней, а что ему с ними делать, в Надоре-то?

***

Мироздание сегодня изволило шутить над людьми. Из дверей торопливо выскочил папаша Эркюль и остановился, придерживая тяжелую створку, которая и не думала закрываться. Трактирщик с обожанием смотрел на Проэмперадора, за которым следовал раскрасневшийся Манрик. — Герцог, — генерал-церемониймейстер говорил столь же громко и недовольно, как Жиль Понси, — существуют неписаные законы. Победитель въезжает в столицу на белом коне. У ворот Олларии нас ждут люди с подходящим жеребцом… Какая интересная традиция, интересно, кто основатель? — Хватит, Фридрих, — Рокэ небрежно взмахнул перчатками, — мне и до писаных-то законов дела нет, а уж до неписаных! С тем, что к любой удаче присасываются десятки двуногих, не имевших к ней никакого отношения, ничего не поделать, но лошадей со стороны я не потерплю. Алва вскочил в седло. В черном маршальском камзоле, отороченном белым кружевом, с двуцветной лентой через плечо, в белом плаще с гербом Олларов и белой же шляпе с черным пером Ворон был великолепен. Моро же рыл покрытую инеем землю и злобно косился на других лошадей. — Я бы посоветовал Манрикам и другим достойным людям воздержаться от общения с Вороном, — внезапно сказал Савиньяк. Дикон недоумённо моргнул. Алва ослепительно улыбался, никак не выдавя, что Эмиль правильно предположил его настроение. — Не туда смотришь, — хмыкнул кавалерист, — Рокэ скрытен, как Леворукий, но Моро готов всех разнести по кустам, а это верный признак — чёрный змей чует хозяина, как никто. Хотел бы я знать, что с Вороном такое. Вчера был человек человеком, а сегодня не ровен час кого-нибудь убьёт. Дикон слегка нахмурился. И что могло быть причиной подобного?

***

Парад был настоящим испытанием. По приказу генерала-церемониймейстера он держал штандарт Проэмперадора и был обязан выглядеть счастливым победителем — сил едва хватало, чтобы держать улыбку, хотя ему было не очень хорошо. Столица упивалась победой — горожане толпились на улицах, орали, махали руками и платками, подбрасывали в воздух шапки, шляпы и чепцы, звонили во множество украшенных разноцветными лентами колокольчиков. Им отвечали большие колокола на храмах и сторожевых вышках, балконы и окна домов украшали трепещущие на легком ветру ленты, на воротах висели гирлянды из туевых ветвей, в которые были вплетены восковые и бумажные цветы, издали мало чем отличавшиеся от настоящих. Вот выстрелить в Алву в такой толпе — проще простого. Господи Иисусе, тьфу, никаких дурных мыслей. Не хватало накаркать ещё. Короткий почти-зимний день неотвратимо кончался, солнце клонилось к западу. Скоро на перекрестках зажгут костры, стражники выкатят жителям Олларии бочки с вином, и начнется недельный праздник. Бочки с вином в свободном доступе — сразу видно, что эти люди даже не думали об опасности подобного. Шествие проехало «город Франциска», затем «Новый город», переставший быть таковым четыреста лет назад, но сохранивший название, и, наконец, Старый. Расцвеченный флагами и венками из пунцовых королевских гвоздик Ружский дворец остался слева, впереди замаячила Фабианова колонна и Новый дворец. Конец конного пути. Перед ними распахнулись ворота Нового Дворца. Он спрыгнул с Соны. Подбежал гвардейский офицер, которому и было передано знамя, которое теперь куда-то там торжественно поместят. Алва, не оглядываясь, шёл вперёд, и его офицеры следовали за ним, как это было и в Варасте. Весьма поэтично. Вдоль парадной, застланной белым бархатом лестницы, застыли гвардейцы. Вдоль стен чинно стояли придворные. Перед Первым маршалом, словно по мановению волшебного жезла, распахивались массивные двери, а впереди сиял Большой Тронный зал. Обычно огромное помещение стояло закрытым, а все церемонии проводились в Малом и Среднем Тронных залах, но победу в Варасте сочли достойной Большого. Впереди было возвышение, где на двойном троне восседали мужчина и женщина в черном и белом. Король с королевой. Зал был полон людей, чуть сбоку от их величеств стояло кресло кардинала, а за троном замерли капитан личной королевской охраны и комендант Олларии в парадных мундирах. Находящиеся на верхней галерее музыканты грянули «Создатель, храни Олларов». Фердинанд вздёрнул голову: — Рокэ, герцог Алва, Проэмперадор Варасты, Первый маршал Талига, подойдите к нам. Дикон, совершенно неподобающе для подобного мероприятия, захотел чего-нибудь шоколадного — или чизкейк. Или шоколадный чизкейк. Алва подошёл к трону и изящно преклонил колено, глядя на сюзерена снизу вверх. — Мы, Фердинанд Второй, — Фердинанд прямо-таки сиял гордостью, — награждаем Рокэ Алву, герцога Кэналлийского и Марикьярского, орденом Святой Октавии. Её величество легко взлетела с места, осторожно спустилась по ступеням. Алую бархатную подушку с бриллиантовой звездой держали сразу две юные девицы, королева подхватила за синюю ленту орден, надела на шею герцогу и поцеловала его в лоб. Дикон слегка вздрогнул — так целуют детей, так целуют покойников, так не должны были целовать Алву. Или здесь не так? Алва в ответ поднёс к губам край её платья и поцеловал кончики пальцев. Музыканты сменили мелодию, во дворе в очередной раз выстрелили из пушек. — Рокэ из Кэналлоа, — как странно звучит. Ха. Как Геральт из Ривии. — мы наградили тебя как услужившего нам талигойца. Мы наградили тебя как Проэмперадора Варасты. Но Первый маршал Талига ещё не получил свою награду. Фердинанд поднялся за собственный трон, продолжая говорить — явно уже от себя. — Наш великий предок Франциск в память о крови, пролитой за него Первым маршалом Талига Рамиро Алвой, учредил ритуал вступления преемников Рамиро в должность. Пять лет назад ты перед лицом Создателя кровью поклялся быть щитом Талига и отдать жизнь за жизнь короля. Даруем тебе и в твоём лице всему роду Алва право носить меч талигойских королей и назначаем тебя его пожизненным хранителем! Хорош же дар. Фердинанд вытянул из висящих за троном ножен меч и торжественно вручил реликвию Алве, которую тот почтительно принял. — Государь, моя кровь и моя жизнь принадлежат Талигу и его королю. С улицы раздались вопли. Что? Крик не смолкнул, громко бил колокол — набатный? Алва вышел на балкон, отпихнув кого-то в жёлтом, он нёсся следом. Боже ж. Такое с точки зрения физики вообще возможно? На предзакатном небе солнце было внутри двух радужных кругов, сверху и снизу к которым примыкали блестящие полукружия. Ровно посередине солнечный диск прорезала странная белая полоса. Там, где она пересекала круги, сияли ещё четыре солнца, которые были, как яблоки, красны на один бок, обращённый к основному светилу. Над большим кругом виднелись туманные очертания короны, а внизу проступало что-то, похожее на щит. Солнце склонялось к горизонту — на юге темнело быстрее, чем на севере. Из ложных солнц протянулись призрачные мечи. Их лезвия постепенно разворачивались вверх, окрашиваясь в алый, а небо приобретало бледно-зелёный цвет, радуги же выцветали в белый, становясь кольцами будто из полированного серебра. Щит ушёл за горизонт первым, затем скрылись за горизонтом оголовья мечей. Когда за горизонт опустилось настоящее солнце, мечи столкнулись, разрубив украшенное короной слепящее полукружие. На мгновение над темнеющим горизонтом вспыхнуло и исчезло истекающее кровью сердце. Он понял, что его трясло. Память вернулась на секунду — достаточную, чтобы он понял, что он сам с собой это сделал. Но что конкретно, чёрт возьми!?

***

В особняк Алвы ехали в тишине. Что вообще это было? Знамение? Если да, то что оно значило? Почему именно сейчас? Почему повлияло на него именно так? Он внезапно вздрогнул. Что-то было не так. На краю зрения мелькнула рыжая вспышка, как медные волосы, он обернулся, но ничего не увидел — было тихо. Странно тихо. — Ричард, что случилось? Конечно, Алва заметил, ехали же рядом. Дикон сглотнул. — Я… — в горле пересохло. — Что-то не так. Понимаю, что мы больше не в Варасте, но… Но что-то происходит. Алва остановил коня, дослушав неуверенные объяснения. Прищурившись, он оглядел улицу. Они были почти в особняке — почти дома — что могло бы случится, такое опасное, если его так трясёт? — Значит, опасность, — мурлыкнул он. — Тогда, Дикон… В галоп! Что-то крикнул запоздалый прохожий, они двумя вихрями понеслись к воротам. Жёлтая вспышка — треск — поддаться вперёд, обнимая Сону за шею, кажется инстинктом, но никак не осознанным решением. Ворота уже успели распахнуь, пропуская их внутрь. Несколько кэналлийцев выскочили на улицу, он тем временем остановил Сону и почти сполз с неё, переживая неожиданный откат. В него стреляли. Не в Алву — в Алву не стали бы, не после сегодняшнего. — Ричард! — Да, монсеньор, — вяло откликнулся он. Умирать не хотелось. Не хотелось умирать снова. — Цел? — Алва заглянул в лицо, он бледно улыбнулся, больше скривился, не слишком уверенно. — Да, монсеньор, я цел. А вы? — От этого Леворукий меня хранит, — ухмыльнулся Алва. И слава Богу за это. — Заметил, откуда стреляли? Дикон повернулся к тёмному особняку, принадлежащего вдовствующей маркизе Фукиано. Дом был давно заколочен, потому что его владелица уже не один год жила в загородной резиденции в окружении левреток и родни. Алва задумчиво кивнул, взял фонарь и пошёл к стене. Дикон пошёл следом — привык уже, везде следом за Алвой. — Никогда мне эта ниша не нравилась, — внезапно ворчливо заметил Алва, отпихивая ногой валяющийся мушкет, посмотрел на что-то на земле, и развернулся, натыкаясь на своего оруженосца. — Так, Ричард, иди в дом. Наш убийца, кто бы он ни был, удрал. Удачно ты его почуял. — Повезло, монсеньор, — тихо откликнулся. Всё ещё немного потряхивало. Знамение сделало его ещё более живым, чем война, и резко. Он не успел к этому привыкнуть. — Повезло. Повезло ли? — В дом, Ричард, — сухо повторил Алва. — Идите, приведите себя в порядок, память о дорогах и дворцах лучше смывать сразу. Потом поговорим.